Как «Утопия» Мора, так и Верассова «История севарамбов» вызвала во Франции бесчисленное множество подражаний[765]. В течение некоторого времени читатель чувствовал себя прямо заваленным описаниями мудрых и добродетельных народов, обитавших в самых разнообразных, но в большинстве случаев необыкновенно плодородных и богато одаренных природой странах мира. Однако большинству этих подражателей недостает прежде всего творческой фантазии, которую Верасс проявляет в столь значительных размерах; и его книга кажется скорее изображением действительно существующих земель, чем вымышленного идеального государства; с другой стороны, они не в состоянии понять глубокую тенденцию этого сочинения. Вещь второстепенная — описание путешествия — становится для подражателей главным предметом их сочинения и с течением времени все более увеличивается в объеме, а в то же время изображение идеального государства совсем исчезает, как вещь второстепенная. Одно приключение нагромождается на другое; кораблекрушения следуют одно за другим, до тех пор пока герою или героям, которых автор предназначил к посещению земного рая, не удается, наконец, счастливо достигнуть его. Но часто и тут их не оставляют в покое. Они проходят идеальную страну из конца в конец и затем находят опять корабль, воздушный шар, птицу–великана или какой–либо другой типаж, который служит для странников средством вернуться на родину и рассказать своим удивленным соотечественникам чудеса об отдаленных странах, и здесь автор книги слышит их; бывает и так, что современный Одиссей много лет скитается из страны в страну, терпит страдания и нужду, от которых его спасает сострадательная душа — либо подоспевший автор книги, либо его друг, которые уплачивают по счету трактирщика, у которого он живет, или издержки по возвращению на родину, и в благодарность за это получают от странника перед смертью — большею частью эти странники умирают, не достигнув родины — рукопись с изложением его приключений. Напрасно мы стали бы искать у подражателей Верасса золотой середины, которой он умел держаться в своем изложении. Наряду с искателями приключений, для которых главную роль играет вступление и заключение, а описание идеального государства является лишь вводным эпизодом, существует другой класс писателей, для которых поэтическая оболочка является лишь стеснительной задержкой и которые поэтому ограничивают ее одной–двумя страницами, не будучи в состоянии совсем отделаться от вошедшей в обычай формы изложения. Но насколько эти произведения обнаруживают поразительное однообразие по форме, настолько же, с другой стороны, они поразительно разнообразны по своему содержанию. Нас вводят в государства, в которых существуют всевозможные формы управления — от абсолютной монархии до полнейшей анархии, а также смесь разных форм управления — от аристократо–демократической монархии до монархо–аристократической республики, часто еще с примесью теократического элемента; мы знакомимся там с желтой, черной и белой расами, с великанами, карликами и обыкновенными людьми, с животными–людьми и людьми–животными; мы скитаемся по неведомым землям внутри африканского материка, попадаем на отдаленнейшие берега южного моря, спускаемся внутрь нашей земли и переносимся в пределы Вселенной, с Луны на планету, с одной планеты на другую; короче говоря, всякая комбинация, какую только способна придумать самая богатая человеческая фантазия, получает здесь свое изображение — иногда отталкивающее, неуклюжее и шаблонное, иногда причудливое, но иногда также прекрасное и гармонически построенное[766]. Само собой понятно, что из целой груды этих произведений, созданных в течение двух веков, нами будут рассмотрены лишь те, в которых сделана серьезная попытка критики существующего государственного и общественного строя, а с другой стороны, как основа изображаемого идеального государства выставлена коммунистическая форма собственности.

I. La Terre Australe

Возьмем прежде всего книгу «La terre australe connue»[767], которая вышла в свет спустя год после английского издания сочинения Верасса, но еще до появления французского, так что, без сомнения, она имеет право на самостоятельность. Помещенное в начале описание путешествия так же необычайно, как и мысль о народе андрогинов, который будто бы населяет пятую, еще не исследованную часть света, но уже Байль обратил внимание на то, что в книге можно найти больше, чем это кажется спервоначала. Он приводит утверждение книги, что австралийцы происходят не от Адама, но от некоего Андрогина, который не выходил, подобно Адаму, из состояния невинности. Автор путем изображения преадамитической системы, хотевший будто бы опровергнуть учение Церкви, выбрал для этого такую фантастическую оболочку лишь с целью усыпить бдительность цензоров[768]. Большую часть книги занимают религиозные рассуждения, останавливаться на которых здесь не место; главный интерес для нас составляют главы пятая «De la constitution des Ausrtaliens etdeleurs coutumes» и седьмая «Des sentimens des Australiens sur cette vie». Австралийцы представляют гермафродитический народ, живущий в полнейшей невинности и потому не знающий употребления одежды. Они не нуждаются ни в каком управлении и не знают, что значиттвоеимое[769].У них все в такой совершенной форме является общим, что европейские муж и жена не могут жить в более полной общности во всех отношениях. Перед нами народ, жизнь которого построена на принципах коммунистического анархизма. Основания анархии следующим образом излагает старик австралиец в разговорах, которые он ведет с Жаком или, вернее, с европейцем Николаем Садером, потерпевшим у австралийских берегов кораблекрушение. Этот последний доказывал, что толпа не может существовать без порядка, чтобы при этом не впасть в беспорядок; что всякий порядок необходимо предполагает существование начальника, которому все прочие обязаны повиноваться. Возражая на это, австралиец развивает следующую мысль. Свойство человеческой природы — что человек рождается свободным; лишь отрекаясь от своей человеческой природы, может он подчиниться другому, но благодаря этому самому подчинению своему спускается на степень животного. Как цель должна быть выше и благороднее причины, так и человек рождается не для служения (service) другому человеку. Существо человека заключается в свободе, и лишить его свободы — значило бы заставить его существовать без своей сущности. Даже если связать человека и держать его в заточении — и тогда он может потерять внешнюю свободу движения, но никак не внутреннюю свою свободу. Австралиец, которым руководят эти принципы, очень часто исполняет то, о чем просят его его соплеменники, но ничего не делает, если ему приказывают. Самое словоприказаниеему ненавистно; он делает лишь то, что указывает ему его рассудок, так как собственный рассудок есть его закон, его правила, его единственный руководитель[770]. Индивидуалистический принцип существует у них во всей полноте, и совершенно последовательно этот австралийский народ не имеет никакого управления и никаких должностных лиц. Защита страны от вторжения враждебных соседей также совершается не по приказанию какого–либо вождя или учреждения, но по свободному соглашению и уговору жителей между собою. Трудность регулирования процесса производства у многочисленного народа лишь свободной волей отдельных единиц и без всякой верховной власти автор разрешает в высшей степени просто: там вовсе не существует процесса производства. Роскошная и щедрая природа, благоприятный климат, а также отсутствие потребностей у обитателей страны делают его совершенно излишним. Каждый имеет одинаковое с другими право на все плоды земные, и так как их имеется избыток и получаются они без всякого труда, то никаких недоразумений никогда не бывает. Так же просто разрешается этим гермафродитическим народом и вопрос о приросте народонаселения, и эта проблема решается тем, что ее прежде всего лишают ее проблематического характера. Рост народа регулируется единственным простым законом, что каждый австралиец должен доставить обществу по крайней мере одного ребенка[771], а так как австралийцы лишены половых ощущений, то они и ограничиваются одним ребенком. В высшей степени странно, как автор книги не заметил, что этим законом нарушается принцип неограниченной свободы личности.

Совместная жизнь этих свободных индивидов становится возможной благодаря равному для всех их воспитанию, главная задача которого состоит в том, чтобы с раннего детства вселять в них чувство полнейшего равенства. Безусловную причину всех столкновений и беспорядков следует искать в неодинаковом воспитании, какое существует в европейских странах. Ибо тот, кто знает меньше, всегда будет стоять ниже знающего больше и будет чувствовать себя тем несчастнее, что по рождению все равны, и это каждому известно. У австралийцев же, благодаря равенству воспитания, все почитают для себя за честь быть во всех отношениях равными другим; гордость их заключается в том, чтобы казаться одинаковыми и быть одинаково образованными[772].

II. Жак Массе

В книге, повествующей нам о «Путешествиях и приключениях Жака Массе»[773], религиозный вопрос также стоит на первом плане. Религией изображаемого там идеального народа является чистый деизм. «Верую, — говорится в их символе веры, — во врожденную субстанцию, во всеобщего, бесконечно мудрого, доброго и справедливого духа, независимое и неизменное существо, сотворившее небо и землю»[774]. Несмотря на это, бессмертие души у них не признается. В книге нет недостатка в резких нападках на христианство и в особенности на его представительницу Церковь; к ним присоединяется, как и у Мелье, едкая критика воинственной политики европейских государей, которые вызывают войны по самым ничтожным поводам — из–за честолюбия или каприза, лживости королей и священников, из которых последние своею проповедью Божественного помазанничества своих господ и богоугодности их войн с неверными и еретиками крепко держат легковерный народ в рабстве и подчинении; наконец, глупость народа, который до того туп, что без сопротивления позволяет вести себя на резню и на уничтожение себе подобных[775].

Основан ли процесс производства у идеального народа на коммунистических началах — на это мы не находим никаких прямых указаний; но хотя в одном месте книги говорится о непосредственном обмене товаров, в другом — о медных деньгах, все же, судя по всему строю государства, его городов и деревень, там господствует род коммунистического хозяйства. Вся страна разделена на равные квадратной формы кантоны, окруженные со всех сторон каналами. В каждом кантоне имеется судья и священник. Судьи каждого губернаторства, которое состоит из десяти кантонов, время от времени устраивают собрания, на которых занимаются судебными делами и устройством общей полиции. Кроме того, существует еще «assemblee illustre», которая состоит из депутатов, выбранных от каждых десяти губернаторов, и в которой председательствует король. Чем собственно занимается последний и сама assemblee — остается неясным. Деятельность короля в этой истории заключается в том, что он обучается у приезжих европейцев изготовлением часов и время от времени вступает в брак с красавицей страны. В этой книге изображение общественных отношений в идеальном государстве слишком отступает на задний план по сравнению с бесчисленными приключениями, которым подвергаются оба героя во время своего путешествия и возвращения домой.

III. Республика философов

Из мира приключений Садера и Массе оставленное Фонтенелем сочинение вводит нас в обычные условия жизни. В своей «Республике философов, или Истории ажаойев»[776]знаменитый философ и писатель оставил нам план коммунистического государства, в котором, к сожалению, слишком часто проглядывает его незаконченность. Прежде всего этому обстоятельству мы приписываем явные, порой даже грубые противоречия, которые встретятся нам позже, при изложении этого сочинения. План сочинения обнаруживает необыкновенное сходство с «Историей севарамбов» Верасса. Здесь, как и там, фигурируют голландцы, которые выброшены бурей на берег неизвестной им страны и приняты самым дружелюбным образом ее высококультурными обитателями. Сходство охватывает самые мельчайшие подробности.

У обоих авторов, например, потерпевшие крушение первоначально были помещены в большом доме вне города и прежде чем отправиться в главный город были облечены в одежду, предназначенную обычаями страны для иностранцев. Но сухой тон книги Фонтенеля находится в неприятном противоречии с живым, подвижным изображением Верасса. Столь же мало преимуществ перед Верассом можно констатировать как в описании общественной жизни и изображении коммунистического производства, так и в отношениях обоих полов. Лишь религия ажаойев более развита, а именно — в связи с развитием религиозных воззрений XVIII столетия на месте деизма, который мы встречали в предыдущих утопиях, здесь находим род атеистического поклонения природе.

У ажаойев нет культа, ни священных книг, ни храмов, ни алтарей, ни священников. Два принципа, ведущие свое начало от чистого здравого рассудка и от самой природы и обладающие неоспоримой ясностью и точностью, служат у них мерилом для всех их чувств и воззрений.

Первыйиз них:

То, что не существует, не может дать существования никакой вещи.

Ивторой:

Поступай по отношению к твоим ближним так, как ты хотел бы, чтобы поступали по отношению к тебе.

Из этого первого принципа ажаойи выводят свои воззрения на религию. Они смотрят на природу, как на свою добрую мать, которая вечно в своем существовании дает жизнь всем творениям и во всем поддерживает необходимый порядок. Вера в высшее, невидимое существо, существования которого никогда нельзя доказатьa priori,кажется им глупой. К чему, спрашивают они, совершать длинную окольную дорогу от этого неизвестного Бога через природу к человеку? Существует лишь природа, и она сотворила человека, как и все остальное. Но безличная, какова она есть, она не может быть рассматриваема как божество, и желать тронуть эту безличную сущность молитвами — абсурд. Законы природы неизменны, круговорот их совершается вечно в одном и том же порядке, и ничто не может направить их на другие пути. Но так как ничто вне природы не существует и все в ней подвижно, то из этого необходимо вытекает, что душа человеческая преходяща, как и все прочее существующее, и что она не есть субстанция. Разум, который считается признаком отличия человека от животных, ажаойями признается в такой же мере принадлежностью прочих живых существ, как и людей. Различие существует лишь количественное, но не качественное. Душа представляет лишь часть тонкой и чрезвычайно подвижной материи, которая в большем или меньшем количестве находится во всех телах и распространена во всей природе.

При таких философских взглядах, разумеется, не может быть никакой религии и никакого священства. Главы семей по вечерам рассказывают членам их об обязанностях доброго гражданина; в этом и заключается богослужение ажаойев. И несмотря на это, государство их существует и находится в более здоровом состоянии, а также исполнено более чистой нравственности, чем какое–либо другое, в котором государственная церковь с ее пышным культом и бесчисленным священством проповедует учение одной из многочисленных религий.

Остров Ажао разделен на шесть округов, из которых каждый имеет свой главный город и представляет из себя своего рода республику. Больший из этих округов делится на шесть треугольников, которые образуют столько же кварталов. В каждом квартале находится от шести до восьми сотен домов (длинные одноэтажные здания с плоской, сделанной из золота или кожи крышей), в каждом из которых обитает двадцать семей. Основой всего государственного строя здесь служит, как и у Мора, семья, которая состоит из главы семьи, называемого минхом, двух его жен и детей. Каждые двадцать отцов семейств совместно выбирают двух минхистов, которые наблюдают за целым домом. Служебные полномочия их продолжаются два года, причем ежегодно один из них должен быть избираем вновь. Сорок минхистов — от каждых двадцати расположенных по соседству домов — выбирают двух минхискоа. Эти восемьдесят представителей каждого городского квартала имеют свой дом для собраний, где они решают дела. Из числа граждан, которые уже были минхискоа, они избирают двух минхискоа–адоё, образующих городской совет. Городскими советами каждых шести городов избирается по четыре старейших и мудрейших прежних минхискоа–адоё, из которых образуется суверенный совет страны, избираемый каждый раз на шесть лет. Переизбрание на ту же должность бывает редко, ибо в интересах государства, чтобы все граждане по возможности достигали почетных должностей, чтобы, таким образом, пробудить их честолюбие и с помощью надежды на почетные места, которые даются лишь за заслуги, побудить их вести беспорочную и добродетельную жизнь. В руках этих четырех классов должностных лиц находятся все управление, полиция, юстиция, а также заведывание производством и распределением. Высшая должность есть должность минхискоа–адоё, которые занимаются управлением целым округом. Они ведут точную запись рождения и смерти граждан; точный кадастр всех земель своего округа и всех принадлежащих к нему деревень, в котором записано как состояние полей, так и пропорциональное соотношение различных культур; далее учет всех занятых в ремеслах и искусствах, а также количества выработанных ими продуктов, чтобы на основании их иметь возможность установить число граждан, которые должны обучиться тому или иному ремеслу. Кроме того, минхискоа–адоё заботятся еще об обмене остатков произведений деревни и перевозке продуктов в город, а также о взаимном обмене продуктами отдельных округов. Далее они осматривают общественные здания, каковы школы, госпитали, общественные магазины, жилища рабов, без которых, по примеру Мора и Верасса, ни одна утопия той эпохи, кажется, не могла существовать, затем устраивают заседания, в которых принимают жалобы частных лиц; короче говоря, ведут беспрерывно трудовую, беспокойную жизнь. Собственно судебная деятельность находится в руках минхискоа, право наказывать которых очень велико и простирается вплоть до отдачи в рабство. Несмотря на утверждение автора книги, что должность адоё–реци, члена верховного совета, очень утомительна и терниста, так как они наблюдают за порядком и управлением в шести городах и принадлежащем к ним округе, мы должны сознаться, что, на наш взгляд, она вовсе не так утомительна. Верховный совет заведует военным делом, финансами, налогами, постройками, проведением дорог и улиц, а также обменом продуктов между отдельными округами, в случае если хлеба окажется не везде одинаково достаточно, что, впрочем, случается очень редко. Во главе государственного совета не стоит никакой президент, так что заседания его происходят совсем как у современных анархистов — без председателя.

Насколько подробно знакомит нас автор с государственным устройством ажаойев, настолько же кратко излагает он процесс производства в этой стране, так богато одаренной природою. Разумеется, нет ничего легче, как набросать схематический план административного устройства, установить то или иное число классов чиновников и распределить между ними должности, существующие на родине автора; и эта часть сочинения даже и наименее талантливыми утопистами развивается не без успеха. Но заслуга в этом невелика; главный пробный камень для испытания достоинства утопии заключается в описании процесса производства. Постиг ли автор тенденции развивающейся крупной промышленности, увидел ли он в самом росте ее возникающие зародыши социалистического производства, сумел ли он развить их в своем уме, как в теплице, где они могли достигнуть полного развития раньше, чем при естественных условиях, и включил ли он их в свое изображение идеального государства — вот вопросы, с которыми каждый должен подходить к произведениям утопистов и, главным образом, по ним должен оценивать значение этих произведений для истории социализма. Если мы приложим этот масштаб к нашей книге «Республика философов», то найдем, что, по сравнению с Верассом, она не только не обнаруживает ни малейшего прогресса, но делает значительный шаг назад. В изложении процесса производства книга являет столь полное непонимание коммунистического строя общества, столько грубейших противоречий, что мы, со своей стороны, склонны ответственность за все это возложить не на автора ее Фонтенеля, а на неизвестного издателя.

«Моеитвоена острове Ажао — неизвестные понятия; между тем там не все абсолютно общее. Никто не владеет землей на праве частной собственности. Вся земля принадлежит государству, которое обрабатывает ее и продукты распределяет между отдельными семьями»[777]. Главную роль в производстве, естественно, играет земледелие. Занимаются им молодые пары новобрачных, которые тотчас после бракосочетания покидают город и поселяются в деревне — в жилищах, предназначенных для них минхискоа–адоё. Деревни, со своей стороны, пользуются подобием самоуправления; они выбирают минхиста и минхискоа, подобно тому как это делают дома и округа городов. Но все эти должностные лица зависят от минхискоа–адоё городов и обязаны представлять им ежемесячно доклад обо всем. В каждом городе и в каждой деревне имеются хлебный амбар и магазин. Из деревень привозится необходимое для потребностей города количество зерна и других продуктов сельского хозяйства. Пищевые продукты, собранные в больших рынках города, распределяются здесь между его кварталами. Минхискоа распределяют соответствующие доли между домами, минхисты — между семьями. Распределение это производится каждые четыре дня. Того же способа придерживаются и относительно одежды населения. Здесь также минхискоа–адоё заботятся о заготовлении достаточного количества материи, которая затем сообразно потребностям населения распределяется между ним минхискоа или минхистами. Изготовление одежды лежит на обязанности женщин; на Ажао совсем нет портных[778]. «Все же прочие второстепенные вещи, — я привожу это место целиком, чтобы показать заключающееся в нем грубое противоречие, — как мебель, обувь, шляпы, кухонная утварь, приобретаются путем обмена. Благодаря этому обычаю каждый занимается какою–либо профессиею, чтобы не терпеть нужды. Часто случается, что люди, для того чтобы сделать самим себе удовольствие, помогают друг другу в удовлетворении потребностей, как подобает людям, считающимся братьями и признающим одну мать, которой они обязаны своим существованием. Так что, например, жители одного и того же дома, даже принадлежа к другим профессиям, сами предлагают другим вещи, в которых те нуждаются, не ожидая просьбы, причем оставляют за собой право при случае попросить данное лицо о чем–нибудь для себя взамен. Не менее часто случается, что частное лицо, нашедшее нужный ему предмет у другого, которому ничего не нужно из того, что первый мог бы дать ему в обмен, все–таки получает этот предмет. Одним словом, все считают особенным удовольствием обязывать друг друга, и такое убеждение господствует у всех жителей этого острова»[779].

Еще в большем противоречии ко всему сказанному в предыдущих главах не только относительно производства, но также и относительно географического деления страны находится место, непосредственно примыкающее к изложенному выше и описывающее горные промыслы ажаойев. Как и вся вообще земля, промыслы принадлежат государству, и каждый ажаой посещает их по крайней мере раз в жизни, чтобы увидеть там чудеса природы и унести с собой оттуда столько, сколько ему нужно, причем такой оборот речи оставляет неясным, чего унести — чудес природы или чего–либо другого. Жители этого округа Калюки, который оказывается явившимся вдруг откуда–то седьмым округом — в то время как в других местах упоминается лишь шесть округов, — занимаются преимущественно обработкой металлов, так как земля там малоплодородна. Они обменивают эти металлы на товары, которые привозят с собой приезжие из других округов, помимо того что они поставляют каждые семь месяцев определенное количество металлов в магазины пяти других городов[780]. Было бы напрасным трудом пытаться распутать эту бесконечную цепь противоречий, заключающихся в этом и в вышеприведенном местах. С другой стороны, было бы также чрезвычайно несправедливо приписывать автору книги, будь это Фонтенель или кто–либо другой, такое тупоумие, что от него могли ускользнуть при составлении книги такие более чем грубые противоречия. Итак, опустим эти страницы, витиеватый стиль которых также не гармонирует с простым слогом других частей книги, и постараемся, таким образом, внести единство в бледное, правда, изображение производства ажаойев, которое дает нам автор.

Каждый ажаой по достижении двадцатилетнего возраста вступает в брак, и притом с двумя женами. Мудрый закон, прибавляет автор, который, по–видимому, испытывает перед женщинами робость, смешанную с некоторым ужасом, ибо тогда между женами возникнет деятельное соревнование из–за привязанности супруга и они станут избегать всего, что могло бы причинить ему огорчение, беспокойство или заботу, которые так обычны в странах, где женщина часто является более госпожой в доме, чем бедный супруг, жизнь которого превращается в бесконечную цепь страданий или чаще всего в настоящий ад[781]. Мы лишь слегка коснемся здесь предшествующего браку ухаживания, а также церемоний при его заключении, ибо в существенных чертах они позаимствованы автором у Верасса. Освидетельствование девушки, не скрывает ли она какой–нибудь безобразной уродливости, производится по способу, приведенному в «Утопии» Мора, но с маленьким видоизменением, которое очень характерно для утонченного XVIII столетия. Наивный Мор показывает будущих супругов друг другу совершенно нагими; для нашего автора это слишком грубо! Предусмотрительная мать надевает на дочь под верхнюю одежду нечто вроде рубахи из тончайшего газа. Когда же наступает обручение и все пункты церемониала бывают выполнены, тогда присутствующие при этом чиновники, так же как и отец невесты, на время выходят, и тут мать снимает с нее верхнюю одежду и позволяет своему будущему зятю рассмотреть через газ все прелести, которыми наградила природа ее дочь[782]. Дети, рождающиеся от такого брака, воспитываются (каждый пол отдельно) в больших школах, которых имеется по две в каждом городе страны. Они поступают туда, достигнув пятилетнего возраста, и с этих пор государство все их воспитание берет на себя. План воспитания не дает ничего нового. Мы и здесь также находим соединение технического труда с духовным и физическим развитием, которые являются неизменным пунктом воспитательных программ утопистов и от них переходят и в программы социалистических партий. Те ученики, которые достигли установленного возраста, днем отправляются в город учиться у мастеров — обыкновенно своих отцов — ремеслу, а вечером снова возвращаются в школу. Девушки воспитываются подобным же образом, только начиная с пятнадцати или шестнадцати лет они с величайшей заботливостью подготовляются к роли будущей матери семейства и поэтому в особенности обучаются домашнему хозяйству, так как ведение его лежит всецело на женщинах. В воспитании их все направлено к тому, чтобы развивать все их свойства, которые должны сделать их приятными и милыми будущему супругу. Поэтому обучение письму считается для них совершенно лишним, ибо они никоим образом не могут принимать участие в управлении государством.

Вся культура ажаойев зиждется на рабстве коренных обитателей страны, участь которыхнепредставляет ничего приятного. Пришельцы ажаойи завладели островом путем завоевания и при этом перебили большую часть коренного населения страны; лишь незначительной части его они даровали жизнь, чтобы впоследствии употреблять его в качестве рабов. Эти последние, как и их потомство, являются собственностью государства. Чтобы избегнуть слишком большого размножения их, первоначально излишних детей убивали, а потом стали отвозить их на китайский берег и там подкидывать. Живут рабы в особых казармах, где их через час после захода солнца запирают; всякие сношения с рабами других кварталов строго запрещены. Это совсем не гуманное, основанное на рабском труде хозяйство, при изображении которого автору представлялись Спарта с ее илотами, а также рабство негров, не стоит ни в какой связи с прочими учреждениями государства, так как ажаойи вовсе не ведут жизнь ленивых тунеядцев–рабовладельцев, которые весь труд сваливали бы на своих многочисленных государственных рабов, но сами являются прилежными работниками как в земледелии, так и в ремесле.

IV. La decouverte australe и Lettre d’un singe Ретифа

От Фонтенеля к Ретифу![783]От сухой рассудочности к самой безудержной фантазии — вот скачок, который нам теперь предстоит сделать, чтобы последнее из утопических описаний путешествий и в то же время последний из коммунистических политических романов XVIII столетия присоединить в качестве последнего звена к цепи уже описанных раньше. «Совсем сумасбродная книжка» — так называет Моль[784]книгу Ретифа «La decouverte australe»; Клейнвехтер[785]называет эту книгу четырехтонной глупостью с проблеском серьезности в последнем томе, а автор «Schlaraffia politica»[786], разумеется, повторяет этот приговор без дальнейших рассуждений. Лишь в одном пункте его признают по примеру Моля и оба других критика, а именно — в том, что он считает необходимым своего рода переходное состояние, чтобы привести европейцев от основанного на частной собственности и конкуренции общественного строя к строю коммунистическому. Но если бы эти господа потрудились познакомиться с Ретифом несколько основательнее, то они нашли бы, что его отношение к коммунизму гораздо серьезнее — настолько серьезно, что в своих романах он не упускал случая критиковать существующее общество и рекомендовать коммунизм как единственное средство избавления от всех зол и пороков, как единственное средство спасения для больного общества; и не было бы надобности критикам ломать голову над намерениями автора, так как он очень обстоятельно говорит нам о плане своей книги. В своей известной автобиографии «Мосье Николя» он подробно говорит о целях, которые преследовало издание этой книги. «Известно, что «Decouverte australe»[787]представляет из себя физический роман, за исключением истории Викторина–Базис физической системы покоится на той идее, что первоначально было создано только одно животное; и далее что это единственное живое существо образовало бы лишь один–единственный род, если бы на земном шаре повсюду была одинаковая поверхность и одинаковая температура. Но так как все пункты земного шара немного различаются между собою и так как поверхность его производит повсеместно живые и растительные существа, то вследствие этого с неизбежностью случилось, что живые существа обнаружили бесконечное разнообразие как по физическому строению, так и по моральным качествам, но такой переход от одного к другому должен был совершиться с почти незаметной постепенностью. При первоначальном образовании живых существ, а именно — когда наша планета вышла в форме кометы из давшего ей начало солнца, зародыши, находящиеся почти в состоянии кипения, создали живые существа, представляющие смесь из различных видов, например альбиносы и проч. Все живые существа были смешаны в целях воспроизведения, но мало–помалу образовались отдельные роды… В моральной области дело было гораздо легче, так как я наделил различные народы науками, нравами и обычаями, как то указала мне моя философия. Это можно видеть на учениях так называемых мегапатагонцев, идеи которых совершенно соответствуют природе»[788].

Изложение нравственного романа в форме истории Викторина представляется нам очень смелым, но тогда было необычное время, когда воздухоплавание делало свои первые шаги и открываемые им перспективы вскружили головы многим людям. Фантастический дух Ретифа был захвачен страстной мечтой увидеть человека господином воздушного океана, и он с настойчивостью ухватился за нее[789]. К изобретению летания в этом романе побудила крестьянского юношу любовь — эта «все побеждающая богиня», служению которой Ретиф посвятил всю свою жизнь. С помощью изобретенной им могучей летательной машины юноша устраивает на недоступном плато небольшой поселок, приносит туда нескольких людей, в том числе священника, затем необходимых животных и другие предметы; и наконец, когда все было готово для принятия своей госпожи, он переносит туда также и избранницу своего сердца, дочь своего сеньора. Под ее управлением маленькая колония быстро развивается и ведет необыкновенно счастливую жизнь. «Что за прелестная республика, — восклицает восхищенный поэт, — и разве это так необходимо, чтобы люди могли быть счастливы, собираясь лишь в небольшом числе? Там не было вовсе пороков и господствовали все добродетели… Все люди там жили настолько же для других, как и для себя… Не было никаких отдельных интересов, никаких пороков. Пороки были бы там глупостью, и человек никогда не бывает порочен, разве только тогда, когда социальная система, при которой он живет, настолько плоха, что порок представляет выгоду… Каждое общество, которое настолько невелико, что отдельные личности там все равны, все друг друга знают, все друг другу необходимы, — такое общество в силу необходимости счастливо и добродетельно, в этом вся суть. Я не знаю, открыл ли ее какой–нибудь моралист»[790]. Когда же население становится слишком значительным для плато, Викторин и его сыновья, которые точно так же научились летать, переносят излишнее население, bag and baggage (со всеми пожитками), на один из островов Южного океана. Отсюда летающая семья предпринимает ряд полетов, которые дают Ретифу повод к его физическим рассуждениям. Во время одной из таких экспедиций Викторин попадает в страну патагонцев, которые отводят его в мегапатагонцам; их государство и является столь долго отыскиваемым идеальным государством[791].

Мораль мегапатагонцев в высшей степени эвдемонична. Все стремления их направлены к тому, чтобы избегать всех неприятных впечатлений и, наоборот, воспринимать все те, которые нормальным образом вызывают приятные ощущения, не ослабляя и не притупляя при этом органов. Вследствие этого у них существует основной закон, согласно которому целью общества является максимум наслаждения для живущих в нем индивидов. Таким образом, мораль их заключается в том, чтобы кратчайшим и свободным от помех путем добиваться средств, ведущих к благоденствию. Но необычайную крепость им придает то обстоятельство, что они не предоставлены, подобно европейцам, капризу одного человека. Благодаря равенству и общности действия их целесообразны и законны; равенство подрезывает корни всех пороков. Вот краткие правила, содержащие главные пункты их общественной морали:

1. Будь справедлив к брату твоему, т. е. не требуй от него ничего и не причиняй ему ничего, чего ты сам не хотел бы дать или чего ты не хотел бы, чтобы тебе причинили.

2. Будь справедлив к животным и обращайся с ними так, как ты хотел бы, чтобы высшее существо обращалось с тобою.

3. Между равными все должно быть общим.

4. Каждый трудись для общего блага.

5. Каждый принимай в этом одинаковое участие.

Таковы те немногие законы, которых вполне достаточно там, где господствует равенство; лишь подчиненный и рабский народ нуждается в большом количестве законов, чтобы узаконивать и поддерживать несправедливость, неравенство и тиранию незначительного меньшинства.

У мегапатагонцев никто ничего не может присвоить себе в собственность, у них все принадлежит всем. Молодежь работает и ведет полезную деятельную жизнь, старики же пользуются покоем, и по большей части им вверяется руководство делами. Так как работают все, то труд отдельных личностей невелик. Наоборот, он является лишь удовольствием, так как отдельные лица не работают до полного утомления, но члены их, благодаря упражнению, делаются лишь более гибкими. Таким образом, здесь даже чисто физический труд содействует развитию духа, вместо того чтобы вредить ему, как это бывает у европейцев, где вследствие царящего неравенства каждый должен чувствовать себя несчастным: один — потому что завален работой, другой — вследствие недостатка какого бы то ни было занятия. У европейцев все должны быть большими дураками, ибо рабочие низведены на степень животного, а бездельники отупели от причудливых и ненормальных страстей. У мегапатагонцев, напротив, наклонности каждого человека развиваются в нормальных условиях.

День у них делится на две части: двенадцать часов сна или вообще покоя и двенадцать часов общественной деятельности; в первые двенадцать часов люди принадлежат себе и своей семье, в другую же половину суток — с шести часов утра до шести вечера — общественной деятельности. Работа продолжается четыре часа; затем все собираются в больших столовых для трапезы, которая приготовляется другими гражданами. После этого наступает отдых, длящийся полтора часа, который в жарком климате необходим. Послеполуденное время до самого ужина посвящено разнообразнейшим общественным развлечениям, по окончании которых каждый гражданин уходит с женой и детьми домой и проводит остальные часы дня в тесном семейном кругу. Работы распределяются представителями кварталов между гражданами сообразно их способностям, и даже философы обязаны сделать свою четырехчасовую работу раньше, чем предаваться своим частным занятиям. Особенная черта, которая, насколько нам известно, составляет особенность Ретифа, впоследствии же воспринятая Фурье, играет выдающуюся роль в его системе, заключается в старании сделать работу приятной путем частых перемен в ней. «Никто не должен быть принужден долго делать одну и ту же работу; наоборот, граждан убеждают менять ее, и одной и тою же работой занимаются лишь те, кто особенно хочет этого». Более тяжелые работы, которые ведутся вне дома и требуют большого напряжения сил, предоставлены мужчинам; более же легкие домашние работы исполняют женщины. Таким образом, работа является для мегапатагонцев развлечением и забавой, а забавы служат у них вместо поучений.

Отношения полов у них вообще отличаются большой свободой, и этому обстоятельству Ретиф приписывает отсутствие всяких нарушений брака. Каждые два года супруги могут разлучаться, так как женщины должны в течение второго года кормить ребенка, если таковой у них родится, и во время кормления неспособны к брачному сожительству. Мужчины же имеют право, уже в то время как жена их кормит, жить с одной из излишних девушек страны. Все незамужние, равно как и беременные, и кормящие грудью, живут в общих домах отдельно от прочих граждан. Дети после отнятия их от груди переходят в руки государственных воспитателей, которые выбираются из достойнейших лиц обоего пола. Звание воспитателя пользуется со стороны всех величайшим уважением, им всякий гражданин служит, и на общественных празднествах им отводятся почетные места. Молодежь вступает в брак, как только достигнет возмужалости. Брачный возраст для девушек наступает лишь в 25 лет; так как мегапатагонцы — великаны, мужчины их достигают полного развития к 50 годам и живут до 220 лет. В изображении положения женщины проявляется до болезненности развитая галантность Ретифа. Женщину он рассматривает как пол, подчиненный мужчине, хотя это подчинение не рабское, как у других народов. С детства уже девушка учится, что она создана для мужчины, а мужчина — для отечества; она развивает свою красоту путем танцев и грациозных игр; короче говоря, здесь все рассчитано на то, чтобы сделать ее наиболее полным источником наслаждения для мужчины. Дальше этого низменного представления о значении женщины Ретиф, проведший большую часть своей жизни в общении с любовницами то из высшего дворянства, то из низших слоев народа, в сущности, никогда не сумел пойти.

Летающие люди очень восхищались всеми этими учреждениями мегапатагонцев и решили завести такие же и на своем острове. Но Викторин видел, что, благодаря полной противоположности между воззрениями европейцев и мегапатагонцев, это будет невозможно без постепенности, и посоветовал поэтому своему внуку — сам он по старости лет уже удалился от дел — постепенно улучшать старые законы, приближать их к идеалу и шаг за шагом превращать старые государственные и общественные формы в новые коммунистические. С этой целью был издан ряд законов, из которых мы приведем здесь важнейшие.

1. Все имущество должно быть общим. Труд распределяется равномерно. Но принадлежащие к данному поколению продолжают заниматься своими прежними ремеслами, которые на будущее время считаются все одинаково почетными.

3. Дети независимо от происхождения и положения их родителей обучаются ремеслам и искусствам сообразно их способностям.

4. Чтобы скорее провести общность имуществ и уравнение, все купленное частными лицами должно быть выкуплено на средства общества, а за товары должно быть уплачено производителям не по стоимости работы, но сообразно действительной потребности рабочего.

6. Рабочий день устанавливается шестичасовой.

7. Все долги и прежние денежные обязательства теряют свою силу; каждый должен оставить за собой занимаемый им дом, чтобы жить в нем с женой и детьми.

11. Должностные лица должны быть лишь устами закона; гражданские процессы почти все прекращаются на основании предыдущих законов, уголовные же становятся чрезвычайно редки, ибо главной причиной всех преступлена среди людей является жадность.

В виде приложения к «Dеcouverte australe» Ретиф дает «Письмо обезьяны к своим соплеменникам»[792], в котором со смелой иронией пародирует общепринятый способ писания сочинений. На этот раз у него фигурирует не европеец, который был случайно заброшен бурей на берега чуждого народа и теперь повествует нам о том, что он пережил там, но обезьяна — помесь павиана с негритянкой, которая явилась в Европу, и специально во Францию, и оттуда пишет своим соплеменникам не об идеальном государстве, но об аде земном. Критика, которой эта обезьяна подвергает государственные и общественные учреждения Франции, необычайно сурова и приобретает особенную остроту еще вследствие того, что с ножом критики оперирует именно обезьяна. Цезарь из Малакки — таково имя этого ученого ублюдка — высказывается перед своими соплеменниками с величайшей похвалой о естественном состоянии, в котором они ведут счастливую жизнь, и, в противоположность этому, выставляет ужасные бедствия, которые терпят культурные расы. Люди причиняют друг другу больше страданий, чем они когда бы то ни было причинили всем видам животных, и весь свой ум направляют на изобретение того, что делает их самих несчастными. Таким образом, они прежде всего установили, что не все равны в действительности, но что между ними, принадлежащими к одному и тому же племени, должны быть, с одной стороны, обладающие всем, а с другой — не имеющие ничего. На чем основывается это различие? «Я не знаю, — восклицает павиан патетически, — но величайший абсурд заключается в том, что их религия учит, будто все люди братья, будто они происходят от одного и того же человека и что та же религия, чтобы отнять всякий повод к неравенству, также братает их еще другим способом и соединяет известным образом в одну семью. Она же повелевает им милосердие, взаимную дружбу и разделение имущества и запрещает сильным возноситься над своими братьями, а слабым признавать кого–нибудь своим господином или отцом. Но несмотря на то что люди друг другу братья, это варварское чудовищное неравенство продолжает существовать. Развивается оно благодаря богатству и избытку средств к поддержанию существования, которые в свою очередь являются продуктом алчности, этого ужасного порока».

«Вы, — пишет Цезарь своим соплеменникам, — смеялись бы презрительно или кричали от негодования, если бы услышали доводы, посредством которых люди стараются доказать необходимость существующего среди них неравенства. Богатые громко рукоплещут этому порядку, благодаря которому все работы, даже самые грязные, выполняются без жалоб. «Кто же выполнял бы те или иные неприятные работы?» — спрашивают они смеясь, не замечая интендантов и прокуроров, которые в один прекрасный день сделаются повелителями их самих или их внуков. Менее всего понятно такое противоречие между законом и религией. Последняя запрещает месть, споры, частную собственность и повелевает любить даже врагов; первый же узаконивает процессы, допускает нападения и освящает частную собственность. У них есть законы, которые осуждают на смерть нищего брата их, если он для спасения своей жизни возьмет что–нибудь у того, у кого слишком много всего. Как много стоит богатство человеческому роду усталости физической и духовной, жестокости и крови! Люди сами себя убивают заботой; заботы мучат и поглощают их; они приносят жалобы и, благодаря тяжбам, теряют больше, чем стоит самый предмет, из–за которого начато дело. Короче говоря, закон собственности — этот враждебный религии закон — является источником всех человеческих страданий; он ставит человека — царя природы — очень часто даже ниже обезьян. Человек сделал величайшую глупость, установив себе этот закон, который на все времена приносит массам людей беспрерывное страдание и понижение благосостояния и в то же время не делает великих и богатых действительно счастливыми. А если бы царила общность имуществ и братская любовь, это великое единение душ и сердец, предписываемое религией, то все испытывали бы счастье, о котором имеют представление лишь животные в тех местах, куда человек еще не успел проникнуть. Таковы–то люди, которых вы, обезьяны, считаете счастливыми и которыми восхищаетесь как совершенными существами; они шпионят друг за другом, друг друга ловят, заковывают в цепи; они ввергают друг друга в темницы, куда не в состоянии проникнуть свет солнца; бичуют и калечат друг друга, клеймят каленым железом; друг друга вешают, колесуют, жгут и обезглавливают; подвергают пыткам, четвертуют и сажают на кол; вспарывают друг другу брюхо; наконец, убивают друг друга насмерть дубинами, вырывают глаза и подвергают действию жгучего солнца — и почему все это? Потому, что одни из них владеют решительно всем, и вследствие этого другие принуждены силой или хитростью урывать у них часть этого всего».

Среди людей есть бедняки, которые либо делаются преступниками, и тогда их вешают и колесуют, либо, если они слишком слабы и трусливы для этого, становятся нищими или занимаются каким–нибудь другим ремеслом. «С тех пор как развился мой рассудок, я не мог и думать увидеть среди людей бедняков!» Что такое бедняк? Это неимущее существо, стоящее бесконечно ниже насекомых, птиц, крыс и мышей; это одинокое существо, не имеющее ни на что в мире никаких прав, лишенное социальных богатств и не имеющее уже в своем распоряжении богатств природы, которыми оно пожертвовало для приобретения богатств социальных. Вот до чего дошло одаренное разумом, предназначенное для господства существо! Это гордое создание, сделавшееся ниже всякого животного, не вольно более добывать себе пропитание из кишащей рыбою реки или искать его в лесу и в поле. Среди богатств, в которых буквально захлебываются их ближние, они томятся от голода и страданий! Они не могут, они не смеют протянуть руку к виноградной кисти, чтобы освежить свой засохший язык, сорвать с дерева плод, чтобы не умереть с голода. Так–то терзается это жестокое, ненавистное создание. Но этого мало! Люди создали законы, которые лишают ничего не имеющих несчастных воздуха и свободы лишь за то, что они так бедны. «Я думал теперь (здесь наш павиан забирается в область государственного права), когда видел бедняков, не извлекающих для себя никакой выгоды из социального порядка, что им по крайней мере предоставлена естественная свобода, что общественный договор перестает иметь значение, как скоро он оказывается невыгодным для одного из договаривающихся. Таким образом, богачи, владеющие всеми богатствами, могут продолжать жить в обществе; но зачем нужно бедняку общество, которое губит его, — он отрекается от него. Но я ошибался! Люди стремятся, чтобы бедняк оставался в обществе, которое лишило его всего; они даже добиваются, чтобы тот любил и почитал это общество и замучивал себя до смерти на непосильной работе; если он этого не делает, его сажают в тюрьму. Каждый богач обладает священным правом на услуги и почтение бедняков, и так как ни один законодатель не определил объема этого права, то богач постоянно старается расширить его насколько только возможно, требует услугу за услугу и продолжает мучить, обдирать, унижать и истязать бедняков».

Эта краткая выдержка из письма обезьяны, в котором мы ограничились лишь местами, касающимися вопроса о собственности, позволяет, надеемся, достаточно хорошо понять, как живо и резко нападал Ретиф на тогдашнее общество. Истязания и рабство негров глупость юриспруденции, которая, вместо того чтобы пресекать в самом корне проступки и преступления путем уменьшения возможности их совершать, (стремится, наоборот, усилить их; противоречие между законом и религией; общественные предрассудки в области моды и нравов; непонятная Глупость и позор войн; легкомыслие в половых отношениях, — короче говоря, едва ли осталось хоть одно государственное или общественное учреждение, которое он не подверг бы своей критике и не показал бы его глупость и вред для общества. Центральный пункт, вокруг которого должен вращаться весь настоящий общественный строй, составляют равенство и братство, соединенные с общностью имущества (communaute)! «Цель этого письма, — так пишет сам Ретиф, — лежит дальше; оно старается уяснить богатым, которые только захотят его читать, что пользование ими имуществом неправильно, если они злоупотребляют им; что они имеют на это имущество не естественное право, но лишь сомнительное обычное; и такое уяснение, — прибавляет он наивно, — могло бы только послужить к тому, что они сделались бы человечнее и справедливее»[793].

V. «Телемак» Фенелона

Ретиф завел нас со своими сочинениями во вторую половину XVIII столетия; однако чтобы закончить первый период в развитии французского социализма, нам приходится еще раз вернуться к концу XVII столетия и помянуть несколькими словами Фенелона и его знаменитое произведение «Телемак». Мы уже имели случай указать, что Фенелон[794], несмотря на свое знатное происхождение, а быть может, именно благодаря ему, стоял в оппозиции к политике Людовика XIV и его двора и, благодаря этой оппозиции, был удален из Парижа в Камбре. Фенелон был прежде воспитателем герцога Бургонского, и первоначально этому последнему предназначался «Телемак», который кладет начало новому роду идеальных описаний путешествий. Книга подробно излагает сущность, цели и обязанности монарха и будет рассмотрена нами в той лишь ее части, где в описании путевых приключений Телемака, сына Одиссея, отправившегося на поиски за своим отцом, она дает изображение двух общин — Бетика и Саленты, из которых одна основана на общности владения землею, а другая имеет деление на классы и разделение имущества, которое внутри классов совершается пропорционально величине семьи.

Обитатели Бетика почти все земледельцы или пастухи; ремесленников среди них почти нет, и все искусства они считают бесполезными, изнеживающими и развращающими нравы. Так как они придерживаются взгляда, что с увеличением потребностей и средств к их удовлетворению среди людей рождаются зависть и ненависть, высокомерие и алчность, то они презирают утонченную культуру и находят залог счастья в милой их сердцу простоте и простосердечии. Живут они все вместе, не поделив между собой земли; каждая семья управляется старшим членом, который является настоящим королем. Имущество у них все общее; плоды деревьев и плоды земные, а также молоко стад имеются в таком изобилии, что при умеренности жителей и отсутствии потребностей нет никакой надобности делить их. Не имея отдельных интересов, которые могут противопоставить одних другим, они любят друг друга братской любовью, которую ничто не может уничтожить. Отказ от суетных богатств и пустых развлечений охраняет этот мир, это единство и свободу. Все они свободны и равны. Среди них нет никаких отличий, кроме предпочтения, отдаваемого опытности старших. Ложь, насилие, клятвопреступление, тяжбы и войны никогда не поднимают своего жестокого ненавистного голоса в этой любимой богами стране[795].

Менее просты и идилличны отношения в Саленте. Любовь к роскоши и высокомерие короля Идоменея привели страну к полному опустошению, но друг и советник Телемака Ментор занялся установлением в стране нового порядка управления и устройством разумных оснований для ее развития. С этой целью он разделил население страны на семь классов и установил для каждого из них особую форму жилища, одежды, мебели и пищи, а также размеры имущества каждой семьи. Каждая семья каждого класса не должна иметь земли более, чем безусловно необходимо для пропитания тех лиц, из которых она состоит; таким образом, благодаря этому закону для дворянства сделалось невозможным обогащение за счет бедняков. Итак, каждый там владеет участком земли, но, во всяком случае, лишь небольшим. Об общем владении в Саленте нет и речи. Там с таким же успехом, как и во Франции, процветает торговля, существуют различные классы и неограниченная королевская власть, преимущество которой перед французской состоит лишь в том, что временный властелин достаточно разумен для того, чтобы следовать советам философски образованного государственного человека.

В строе обоих государств — как Саленты, так и Бетика — ясно выражена реакционная мечта Фенелона задержать в интересах морали и счастья человечества развитие искусств и промышленности. Наблюдательному взору Фенелона казалось, что они вместе с пороками алчности и честолюбия поддерживают суровое господство эгоизма; даже более того: он видел в них причину этих пороков и общественных бедствий.Ион не знал иного средства избавиться от них, кроме возвращения к первобытному существованию, которое он, однако, видел не в одиноком блуждании самодержавного индивида в девственном лесу, как это рисовал Руссо через полвека после него, но в невинном существовании пастухов и земледельцев. Эта мысль о возвращении к природе нашла себе позже искусственное и фальшивое выражение в пасторальных забавах высшего класса и в пасторальной литературе XVIII столетия и встречается во враждебной культуре и преувеличенно аскетической форме у целого ряда социалистических писателей. Поэтому в высшей степени интересно послушать, как отзывается об идеальном описании Телемака французский совершенно забытый коммунист, который жил почти столетие спустя: «Его [Фенелона] прекрасная душа обрисовывается в законах, которые он дает Саленте устами Идоменея; но она выступает во всей красе, когда он от лица Адоама излагает нравы Бетика. Чувствуется, что для него, который по своей горячей любви к человечеству и по здравости суждений был ревностнейшим и вернейшим последователем Иисуса Христа, было настоящим несчастьем, что занимаемое им положение делало для него невозможным отыскать настоящую причину человеческих пороков… Мы видим также, какие необычайные, но в то же время тщетные усилия он делает, чтобы примирить в Саленте такие разнородные, прямо–таки противоречивые элементы, как рабство и счастье людей… Тогда становится понятным, что он дал бы своим идеям совершенно иное направление, вместо того чтобы создавать почти непроходимую границу между семью классами, а из счастливых и мирных жителей Бетика добрый Фенелон не сделал бы маленького народа, вполне зависящего от милости окружающих его могущественных соседей. Он далее не заставил бы его искусство остановиться после первых же шагов развития, между тем как все окружающие нации могли развиваться, приобретать на Бетику непреодолимое влияние и должны были привить ей все пороки, составляющие несчастие человечества»[796].

VI. Les Voyages de Cyrus Рамзая

Из бесчисленных подражаний, вызванных Телемаком Фенелона, в которых французские писатели заставляли античных героев странствовать решительно по всем странам света, мы упомянем в кратких словах лишь о двух, а именно о путешествиях КираРамзая[797]и о ТелефеПехмейи[798].В первом сочинении для нас представляет интерес лишь противопоставление Афин и Спарты и опирающаяся на него критика общности имущества. Относительно государственного строя Ликурга Рамзай произносит уничтожающий приговор: люди, которые, подобно лакедемонянам, воспитываются только для войны, которые не знают никакой другой работы, никакого занятия, никакого призвания, кроме истребления себе подобных, — такие люди должны быть рассматриваемы как враги всякого общества[799]. В противоположность им он с энтузиазмом восхваляет Афины — государство частной собственности, являющееся, благодаря этому, творцом культуры, искусств; короче говоря, всего того, что красит жизнь. Без сомнения, Рамзай намекает на утопистов и выставляемые ими равенство и общность имуществ в своем изложении салоновского законодательства, влагаемого им в уста самого Салона. Первым и величайшим источником бедствий, от которых страдал, по мнению Салона, афинский народ, был излишек влияния народа, господство поверхностных талантов, которые под предлогом, что все люди равны по рождению, старались соединять сословия и проповедовали химерическое равенство лишь для того, чтобы самим господствовать. Первый шаг, предпринятый поэтому Салоном, заключался в том, что он стал строго наказывать всех распространяющих в народе эти нелепые учения о равенстве. Затем он доказывает, что естественное равенство — не более как фантазия, основанная на поэтических сказках, что с окончанием золотого века неравенство сделалось необходимым и, наконец, что патриархальный строй должен быть образцом для всех правительств. Короче говоря, Салон Рамзая начинает свою деятельность прямо с отрицания всего того, что законодатели–утописты обыкновенно считали непреложными истинами. С другой стороны, он, однако, второй причиной бедствий Афин признает чрезвычайное имущественное неравенство, благодаря которому в руках немногих собраны бесчисленные богатства, в то время как громадное большинство находится в самой глубокой бедности, однако он не считает средством спасения от этого общность имущества, существовавшую у спартанцев. Так как он крепко держится за частную собственность, то единственными средствами помочь у него были лишь самое широкое сложение долгов, упрощение бесчисленных законов, которые, всегда служа признаком испорченности, со всех сторон опутывали жизнь афинских граждан, и наконец, улучшение воспитания детей.

VII. Telephe Пехмейи

Пехмейи[800]в своем Телефе, наоборот, нападает на частную собственность в очень резкой форме. Он является панегиристом законодательства Миноса, «разделившего имения поровну и создавшего сладкую свободу», и в ярких красках рисует счастье Крита, принявшего законы Миноса. В то время как Телеф (так назывался сын полубога), много изведавший в годы учения и странствий в Малой Азии, видел, что богатая земля находится исключительно во владении немногих богачей, которые поедают ее плоды, украшают себя ее цветами и без сострадания и укоров совести поливают ее потом бедняков, на Крите он почувствовал себя перенесенным в рай земной. Здесь нет никакой частной собственности, никаких наследств. Родителям здесь не дозволяется более накоплять для своих даже еще не существующих детей бесчисленные сокровища, с помощью которых они приобретали позорное право на труд ограбленного народа. Здесь не видно более целых поколений, осужденных от самого рождения на презрение и рабство; не видно небольшого числа граждан, которые еще с колыбели вознаграждаются за несуществующие заслуги своих отцов и которым наперед платится за ту службу, какую они, вероятно, будут нести для государства. Низкое происхождение, полезная и тяжелая работа не рассматриваются более как преступление, которое следует клеймить презрением, и торжествующая праздность более не требует себе почестей и похвал[801].

Первый период социализма во Франции закончился. Он охватывает XVII и первое двадцатилетие XVIII столетия. К очерку деятельности величайшего французского утописта Верасса мы могли прибавить изложение нескольких политических романов XVIII столетия, потому что они возникли, без сомнения, под влиянием Верасса и по идейному своему содержанию вряд ли представляют собой что–либо новое в сравнении с его произведением. Со смертью Людовика XIV, с полным банкротством его внутренней и внешней политики начинается новая эпоха. «Что может спасти нас, если мы выйдем из этой войны [за испанское наследство] не до конца еще униженными!» — восклицает Фенелон. Королевская власть, дворянство, крестьяне — все были разорены войной за испанское наследство. Единственным классом, перенесшим военные бури и не разорившимся, не только сохранившим жизнеспособность и силу для дальнейшего развития, но еще увеличившим их, была буржуазия, которая принесла спасение, хотя и не такое, какого ждал Фенелон. Начался золотой век буржуазии. Не удивительно, что мыслители и пионеры буржуазии обращали свой взор на ее классическую страну — Англию, что они у нее брали оружие для борьбы против старого порядка, пока не научились сами выковывать такое оружие, и притом более острое. Социалисты XVIII столетия — Морели, Мабли, Ретиф, Бабеф и другие — все выросли под влиянием идей буржуазии XVIII столетия. Но из буржуазной философии, политики и политической экономии они сделали выводы, отрицающие «естественный порядок» (ordre naturel) буржуазии и доказывающие его «неестественность». Общественному порядку, который, выражая классовые интересы буржуазии, является для нее естественным, а потому и неизменным идеалом, восхваляемым и защищаемым в бесчисленных сочинениях, социалисты противопоставили новый общественный строй, который сначала тоже претендовал на то, что он единственно естественный. Мысль, что буржуазный естественный строй был необходимым подготовительным фазисом социалистического, завершает собой развитие социализма в XVIII столетии.

К. Гуго