Кромвель в то время был уже фактически главою армии, хотя Ферфакс и считался еще главнокомандующим. Прежде чем дело дошло до описанных выше событий, приверженцы его вступили в переговоры с левеллерами и вошли с ними в соглашение относительно условий временного союза. Нельзя сказать, чтобы дело обошлось особенно мирно. Лильбурн и его друзья отлично поняли данный им в Варе урок и не имели ни малейшего желания позволить джентльменам — хотя бы и только на время — прибрать к рукам правительство, не получив предварительно каких–либо гарантий. Джентльмены сделались чрезвычайно рьяными; одни все были за «очистку», иные — за насильственное распущение парламента и все — за обезглавление короля. Но Лильбурн и левеллеры желали получить сначала некоторые гарантии для будущего, прежде чем давать свою поддержку. Они сознавали, что одна только победа армии не даст ничего существенного народу, и Лильбурн не преминул ясно и без обиняков дать понять это «джентльменам». В отчете о переговорах между джентльменами и левеллерами, точность которого в этом отношении никем не оспаривалась, Лильбурн в следующих выражениях резюмирует высказанные им взгляды:

«Правда, я считаю короля виновником многих зол, а многих из его сторонников дурными людьми, но армия (здесь подразумеваются, конечно, всегда руководители ее) обманула нас в прошлом году. Она тогда отказалась от своих слов и обещаний, и поэтому, совершенно естественно, не может пользоваться нашим доверием, пока не представит нам достаточных гарантий. Если поэтому мы даже будем считать короля таким же тираном, каким считаете его вы, если парламент будет казаться нам таким плохим, каким вы его выставляете, — все же пока в стране нет иной власти, могущей составить противовес армии, кроме короля и парламента, в наших интересах поддерживать одного тирана в противовес Другому, пока мы не узнаем точно, какие вольности даст нам тот тиран, который выдает себя за наиболее честного. Мы желаем иметь какую–нибудь опору; мы, насколько это в нашей власти, не желаем терпеть, чтобы армия подчинила своей воле и своему мечу правительство всей страны — чего, конечно, не потерпел бы ни один разумный человек; мы не можем допустить, чтобы в противовес армии не имелось какой–либо власти или отдельного лица. Если бы мы это допустили, то, быть может, в будущем наше рабство сделалось бы худшим, чем оно было до сих пор; поэтому я энергично настаиваю на составлении народного договора и отвергаю всякую мысль обо всем остальном, пока договор не будет составлен. Таково не только мое личное мнение, но также, думается мне, единодушное мнение всех моих друзей, с которыми я поддерживаю постоянные сношения». (Приведено в сочинении Джона Лильбурна «The Legal Fundamental Liberties of the People of England Revived, Asserted and Vindicated».)

Вполне понятно, что это сухое разъяснение, в котором обнаруживаются часто повторяющиеся в истории английской демократии идеи, было совсем не по вкусу партии «грандов». Во–первых, оно им не понравилось высказанным в нем, по их мнению, совершенно неосновательным недоверием, по поводу которого они, по словам Лильбурна, «отчаянно горячились», а во–вторых потому, что оно могло повлечь за собой потерю времени. Однако левеллеры не дали убедить себя ни протестами, ни уверениями, будто гранды стремятся к тем же целям, что и они. Будучи более опытны, чем их приверженцы солдаты, они не уступали, пока не состоялся компромисс, согласно которому с каждой стороны должны были быть избраны по четыре представителя для совместной выработки главных пунктов предполагаемого agreement’s. Самые выборы в эту комиссию не обошлись без жестокого конфликта. Кроме Лильбурна со стороны левеллеров членом комиссии был избран нектоВильям Вальвин —средних лет купец. Один из джентльменов–индепендентов, Джон Прейс, протестовал против его избрания, и это заставило Лильбурна гневно ответить, что в одном мизинце Вальвина больше справедливости и честности, чем во всех его противниках, вместе взятых. Затем Лильбурн добавил, что он лучше совсем откажется от участия в комиссии, чем согласится заседать в нем без Вальвина. Этот инцидент, кончившийся после долгих препирательств тем, что Вальвин и Прейс оба отказались от участия в комиссии, очень интересен потому, что в опубликованном вскоре после этого сочинении есть нападки на Вальвина как на радикального коммуниста и атеиста, между тем как в официальных прокламациях левеллеров, из которых многие подписаны, между прочим, Вальвином, высказываются только радикально–демократические требования. Это сочинение[482]написано неким Вильямом Кифином, который вначале сам был сторонником радикальных индепендентов, затем перешел на сторону умеренных и впоследствии сделался очень богат. Мы коснемся содержания этого сочинения ниже, а здесь констатируем только, что оно не упрекает Вальвина ни в одном некрасивом поступке и обвиняет его только в том, что он придерживается атеистических и коммунистических теорий и очень ловко пропагандирует их. Вероятно, именно только эти убеждения послужили поводом к исключению Вальвина из комиссии.

Комитет, число членов которого сократилось до шести, 15 ноября выработал следующие пункты. В главной квартире армии должен быть образован комитет, составленный из представителей армии и делегатов — «благонамеренных»[483]жителей страны. Этот комитет должен разработать проект справедливого основного закона для нации — «the foundations of a just government»; затем этот проект должен был быть представлен на голосование всех благонамеренных граждан страны[484]. Созданная таким образом конституция, вступив в силу, должна статьвышевсякого другого закона страны, т. е. явиться основным законом — the paramount law — страны, которого требовали уже год назад агитаторы и левеллеры. Этот закон, заключающий в себе также постановление относительно сферы влияния парламента, должен был подписатькаждыйдепутат в день своего избрания. Во избежание недоразумений левеллеры отказались от требования немедленного распущения парламента, высказанного ими 11 сентября 1647 г. в петиции, которая по приказу парламента была сожжена рукой палача; но зато они требовали, чтобы был установлен известный срок распущения парламента, и чтобы «Agreement» было включено в ремонстранцию, которую в то время готовила армия.

В главной квартире, находившейся тогда еще в Сент–Альбансе, но перенесенной несколько дней спустя в Виндзор, все были согласны на этот договор. Но в ремонстранции, переданной 20 ноября майором Эвером парламенту, заключалось только требование прервать все переговоры с королем и привлечь к ответственности всех виновников беспорядков, а следовательно, и короля. Кроме того, ремонстранция требовала распущения старого парламента и избрания нового и постановляла, чтобы в будущем признавали только королей, избранных самим народом. Левеллеры находили, что в ремонстранции высказывается только часть их желаний, но зато имеется много, чего они не желали. Однако они не хотели протестовать публично и отправились в Виндзор, чтобы лично ознакомиться со взглядами «грандов» армии. Последние встретили их очень приветливо и делали вид, будто они очень уступчивы, но как только дело дошло до обсуждения будущей конституции, так сразу же обнаружились довольно существенные разногласия. Генерал–провиантмейстер Айртон, зять Кромвеля, например, желал сохранить за парламентом право налагать наказания в тех случаях, когда не нарушен никакой определенный закон, но когда этого требуютгосударственные соображения,т. е., иными словами, сохранить за парламентом право распоряжатьсявопрекизаконам. Но Лильбурн, фанатик законности, не без основания не доверявшийвсякому правительству,горячо восстал против этого. Айртон желал ограничить религиозную терпимость определенными протестантскими формами культа, левеллеры же настаивали на самой широкой свободе совести. Дело кончилось тем, что левеллеры внесли новое предложение. Члены парламента, которые держат сторону индепендентов, армия, индепенденты в Лондоне и «мы, которых в насмешку называют левеллерами», должны избрать по четыре представителя; эти представители совместно должны составить «agreement», и к нему–то все без исключения обязаны присоединиться. В своем стремлении объединить все абсолютно нероялистские элементы Лильбурн зашел так далеко, что предложил даже предоставить четыре места в комитете пресвитерианам, если они этого пожелают. «Гранды» согласились на все. Одни, как, например, полковник Гаррисон — потому что искренно верили в возможность объединения, другие — только для того чтобы выиграть время. Были даже назначены места для совместных собраний в Лондоне; туда отправляются все, и каждая партия выбирает своих представителей. Левеллеры кроме Лильбурна и Вальвина выбрали некоего Максимилиана Петти и упомянутого уже выше Джона Уайльдмана[485].

Из делегатов индепендентских членов парламента мы назовем здесь горячего (peppery)Томаса Скота,одного из «цареубийц», впоследствии при Реставрации повешенных, и Генри Мартена (или Мартина), которого от той же участи спасло только воспоминание о том, что он просил о помиловании роялистов, хотя он сам раньше, чем кто–либо другой, требовал казни Карла, мотивируя это требование тем, что лучше будет, если пострадает одна семья, чем вся страна. Мартен был очень остроумный, просвещенный человек, держался, так же как и Скот, безусловно республиканского образа мыслей и в религиозных вопросах был большим радикалом. «Больной селезенкой»(Карлейль)пресвитерианинКлемент Валькер21 августа 1648 г. писал о нем в своей «History of Independency»: «Он объявил себя сторонником общности имущества и жен и восстает против короля, лордов, джентри, адвокатов, священников и даже против самого парламента, отогревшего на своей груди эту змею, а также и против всякой власти вообще. Подобно второму Уату Тайлору [он хочет] истребить всех людей, владеющих пером. Это мятежное (levelling) учение высказано в памфлете «Обеспокоенные нарушители покоя Англии» («Englands troubler troubled»), в котором все богатые люди изображаются врагами низших классов народа и в котором им объявляется война»[486].

Говорил ли это Мартен, любивший прибегать к насмешке, серьезно — вопрос открытый[487]. Факт лишь то, что он стоял очень близко к левеллерам. Ему Лильбурн написал из изгнания очень интересное письмо, наполненное подробными экскурсиями в римскую историю и рассуждениями о ней (напечатано в «John Lilburne revived», Лондон 1653 г.). О нем же рассказывают, что он — правда с благим намерением заступиться за Лильбурна — высказал часто повторявшуюся впоследствии остроту: если бы Джон Лильбурн был один на свете, то Джон с Лильбурном и Лильбурн с Джоном наверно перессорились бы.Карлейльписал о нем: «Это славный паренек, хотя несколько легкомысленного образа жизни; его остроты, подобно легким стрелам, проникают сквозь толстый слой забвения поколений и ясно показывают нам, что это был чрезвычайно упрямый, смелый человечек, полный жгучего огня и яркого света, отъявленный враг всяких фраз, необузданный маленький римский язычник, а может быть, и кой–что получше».

«Гранды» армии выбрали своими представителями, между прочими, Айртона и сэра Вильяма Констебля.

Между тем парламент 30 ноября решил не принимать в соображение ремонстранцию армии и объявил письмо Ферфакса, требовавшего уплаты жалованья солдатам и угрожавшего, что в противном случае они возьмут деньги, где найдут, «дерзким и неприличным письмом». Тогда совет армии объявил отклонение ремонстранции доказательством того, что парламент обманул доверие народа, и провозгласил, что армия поэтому помимо авторитета парламента «будет апеллировать к чрезвычайному суду Бога и всех добрых людей». Когда левеллеры прибыли на совещание в Виндзор, оказалось, что армия уже собиралась отправиться в Лондон. На следующий день после получения известия об отклонении ремонстранции армия по предложению майора Гоффе[488]провела в молитве, прося Бога просветить ее и указать ей истинный путь. Просветление, охватившее этих благочестивых людей, заключалось в следующем: надо очистить парламент и казнить Карла I. Волю Господню необходимо было исполнить. Левеллерам такой оборот дела не очень понравился, так как его–то именно они и боялись. Однако все их возражения были напрасны; в совете грандов дело было уже решено, и все вообще положение дел было таково, что немедленное разрешение конфликта между парламентом и армией сделалось необходимым. 2 декабря армия направилась в Лондон, заняла Уайтгалль, Сен–Джемс и некоторые предместья в окрестностях Сити. В Лондоне покамест совещания с левеллерами продолжались, но в то же время принимались также известные меры. 5 декабря в 8 часов утра парламент после долгих и ожесточенных дебатов решил опубликовать прокламацию, в которой объявлялось, что король перевезен помимо его желания и согласия. Несколько часов спустя 129 голосами против 83 была принята резолюция, гласившая, что уступки, сделанные королем в Ньюпорте, могут быть положены в основу соглашения с ним. Как резолюция, так и прокламация были дерзким вызовом армии; вызовом, не имевшим за собой никакой действительной силы. Что мог поделать против армии парламент? На его стороне была буржуазия Сити, но она еще при первом занятии Лондона армией (летом 1647 г., когда она специально вымуштровала свою милицию и, кроме того, имела еще в своем распоряжении войска) не сделала ни малейшей попытки серьезно сопротивляться[489]. От нее парламенту нечего было ожидать защиты; армии же и стоявшим на ее стороне индепендентам оставалось только ответить на эту резолюцию выходом в отставку или государственным переворотом. Они избрали последнее, на что армия, как мы видели, решилась еще раньше. 5 декабря после полудня вожди армии и значительное число индепендентов из парламента собрались для совещания, продолжавшегося до глубокой ночи. Члены парламента ожесточенно восставали против его немедленного распущенна, которого желали вожди армии, и добились того, что распущение было отклонено.6декабря члены парламентского большинства, пресвитериане, желая войти в палату, увидели, что она занята уже не милицией Сити, беспрекословно позволившей распустить себя по домам, а двумя полками армии. Командир отряда полковникПрайдимел в руках список членов большинства, и державший сторону индепендентов графГрей оф Гробистоял рядом с ним с целью удостоверять личность депутатов. Пресвитериан солдаты хватали и уводили. В этот день был схвачен 41 человек. Их поселили в ближайших гостиницах и строго охраняли. Ночью в Лондон прибыл прискакавший с севера Кромвель. Парламент потребовал от Прайда освобождения арестованных своих членов, но получил от него уклончивый ответ. 7 декабря чистка продолжается. Прежнее меньшинство сделалось подавляющим большинством, и парламент высказывает Кромвелю благодарность за оказанные стране услуги. Сорок семь пресвитериан на время заключаются в Тауэр, часть отправляется на родину, часть уезжает добровольно. Такова была «Pride’s Purganz» — «чистка» полковника Прайда. В парламенте остались одни только правоверные индепенденты.

Спустя несколько дней смешанная комиссия из левеллеров и индепендентов выработала новый «agreement». По мнению левеллеров, его следовало разослать для подписи Генеральному штабу армии, солдатам, членам парламента, а кроме того, и по всей стране всем вообще благонамеренным. С этой целью Лильбурн немедленно и отпечатал его. Но уже собирание подписей в Генеральном штабе натолкнулось на большие трудности. Кромвель и большинство его коллег протестовали против некоторых пунктов — приблизительно против тех же, против которых протестовал Айртон, а последний тоже отказался от части сделанных им уступок. Снова начались продолжительные дебаты по вопросу о религиозной терпимости. Припомнив то, что мы уже раньше говорили о характере различных сект, каждый поймет, почему более буржуазные элементы старались найти границу, дальше которой не должна была идти веротерпимость. Компромисс 21 декабря состоялся в том смысле, что все христианские секты, кроме католиков и сторонников епископальной церкви, секты, не нарушающие общественного спокойствия, не должны подвергаться преследованию со стороны государственной власти, но что во всех «естественных», т. е. мирских, делах решающий голос принадлежит парламенту. В вопросе об исключительных случаях, когда преступления должны были караться не обычными судебными установлениями, а государственной властью, также был достигнут компромисс; исключение должны были составлять только государственные чиновники, нарушившие свою обязанность. Но камнем преткновения послужил вопрос о распущении парламента. Кромвель был безусловными противником назначения парламенту близкого срока распущения, и хотя он в совете офицеров остался со своим мнением в меньшинстве, все же фактически было осуществлено его желание. Благодаря его влиянию восторжествовало мнение, что даже с новыми изменениями «agreement» не может быть прямо отдан парламенту для подписи и для дальнейшей рассылки, но что парламент также должен рассмотреть «agreement», высказать свое мнение о нем и дать согласие на рассылку его в том или ином виде.

Когда Лильбурн и его друзья заметили, к чему клонится дело, они в середине января 1649 г. отказались от переговоров, упрекая и обвиняя своих противников в самом низком обмане. Предположение их до известной степени было верно, так как парламент 20 января принял «agreement» офицеров, объявив, что «примет его во внимание, как только это позволят важные и не терпящие отлагательства дела», а офицеры беспрекословно согласились на это.

Надо, однако, признаться, что Кромвель был прав, заявляя, что распущение парламента было бы несвоевременно. Враждебные индепендентам и армии элементы были слишком многочисленны для того, чтобы можно было рисковать устроить новые выборы. Даже в таких графствах, как Норфольк, Суффольк и другие, большинство буржуазии и джентри было теперь против индепендентов, а буржуазия и джентри были именно те классы, с которыми больше всего считался (и должен был считаться) Кромвель. В большинстве графств они задавали тон; между тем они так же, как и почти все крестьяне, прежде всего желали освободиться от военного бремени. Надо было привлечь их на свою сторону, а между тем именно для них радикальные требования левеллеров были неприемлемы. Гардинер даже прямо приписывает переворот, происшедший в настроении восточных графств, между прочим, и росту «фанатизма», т. е. радикализма, который толкнул имущие и промышленные классы на сторону пресвитериан и роялистов. В том, в чем Лильбурн и его друзья видели злонамеренность, фальшивость и своекорыстие Кромвеля, там наряду с несомненно сильно развившимся честолюбием и классовыми предрассудками обнаруживалась его склонность безусловно сообразовывать свое поведение с положением дел в данную минуту. Он был вполне политиком–реалистом, они же — идеологами движения; они следовали политическим теориям и поэтому видели вещи, смотря по обстоятельствам, под углом зрения своей теории. Мышление же и чувствования Кромвеля были враждебны всякой абсолютной теории, но он лучше понимал действительность в каждый данный момент. Словом, хотя Кромвель временами и следовал их примеру, все же он в качестве политика–практика далеко их превосходил. Зато левеллерам принадлежит заслуга, что они в эту революцию формулировали и энергично защищали политические интересытрудящихся классовкак своей эпохи, так и будущего. Пока революция боролась с отжившими силами, левеллеры при случае могли указать ей дорогу и не раз на самом деле делали это. В тот момент, когда отжившие силы были побеждены, а вновь народившиеся принялись перестраивать жизнь, левеллеры должны были отступить (и отступили) на задний план. Время тех классов, которые они представляли, еще не наступило.

За первым изданием нового «agreement’a» левеллеров 1 мая 1649 г. последовало второе, которое редактировалось уже из Тауэра. Когда Лильбурн и его товарищи снова попали в тюрьму, это мы увидим ниже. Здесь же мы остановимся на изложении событий и займемся хотя бы поверхностным рассмотрением этих достопримечательных документов, представляющих собою ни более ни менее как предшественников знаменитого «Общественного договора» Руссо.

Согласно «agreement’y», отпечатанному не только в виде брошюры, но также и в виде удобного для расклеивания плаката, высший авторитет страны должно было изображать собоюпредставительное собраниеиз 400 депутатов. Каждый гражданин государства, достигший 21 года, не получающий заработной платы или милостыни, пользуется правом избирать и быть избираемым[490]. Срок парламентских полномочий должен быть одногодичный. Депутат, принимавший участие в одном парламенте, не может уже быть выбран тотчас же в следующий, а только через год. Не могут быть выбираемы государственные чиновники, получающие жалованье, а адвокаты, заседающие в парламенте, во время сессий последнего не могут заниматься практикой. Парламент не должен издавать никаких принудительных законов, касающихся религии; никто не должен быть лишен права из–за религии занимать какую–нибудь должность. Каждая община сама выбирает себе священника, но никого нельзя принудить давать что бы то ни было для его вознаграждения. Нельзя, далее, принудить никого служить, вопреки его убеждениям, в сухопутных войсках или во флоте. Все налоги, пошлины и десятины должны быть уничтожены в течение определенного короткого срока и должны быть замененыпрямымналогом на каждый фунт стерлингов реальной личной собственности[491].

Все привилегии и преимущества должны быть уничтожены. Вместо постоянной армии должна быть введена народная милиция, которую для военных целей мог созывать только парламент. Каждое графство должно выбирать отдельно своих должностных лиц; законы должны быть написаны на английском языке, а всевозможные тяжбы и процессы должны разбираться жюри, состоящим из двенадцати присяжных — граждан данной местности. Должны быть ассигнованы определенные средства для доставления работы и удовлетворительного содержания бедных, дряхлых и инвалидов.

Многое из перечисленного выше кажется нам теперь непрактичным, иное — слишком избитым и все вообще — слишком буржуазным. Но подобно тому как многие пункты программы, в осуществимости которых не может быть никакого сомнения, еще не проведены в жизнь во многих считающихся очень прогрессивными странах, так и проект левеллеров в свое время был безусловно революционным, и революционным тем более, чем более ему были чужды коммунистически–утопические воззрения. Коммунизм, который, как мы увидим скоро ниже, имел в лагере левеллеров решительных сторонников, для городского населения, среди которого еще не был известен промышленный пролетариат в современном смысле слова, практически мог осуществиться только в форме благотворительных учреждений. Коммунистические требования могли иметь практическое значение разве только для сельского населения, и все движение в самом деле не вызвало никаких самостоятельных волнений среди городских рабочих, но зато, достигнув кульминационного пункта, повлекло за собой несколько попыток аграрно–коммунистических восстаний.

Но об этом мы поговорим ниже. Покамест же мы рассмотрим некоторые пункты «agreement’a», касающиеся религиозных вопросов. В некоторых исторических сочинениях левеллеров изображают религиозными сектантами, превосходящими своим фанатизмом даже большинство пуритан. В требованиях «agreement’a» нет даже и следа религиозного фанатизма; в них обнаруживается гораздо больше религиозной терпимости, чем в учении какой бы то ни было другой партии той эпохи. Правда, в отдельных сочинениях левеллеров встречается множество библейских цитат, но это совсем не удивительно в то время, когда Библия была единственной книгой, пользовавшейся известным значением у массы населения. К тому же эти цитаты никогда не касаются религиозных догматов. Современники, враждебные левеллерам, наоборот, часто обвиняли их в атеизме. Имеются в самом деле доказательства, что был распространен атеизм (или, по крайней мере, очень широкий рационализм) в их среде. Гораздо вернее утверждение других историков, будто левеллеры, наоборот, вначале называли себя рационалистами, выражая этим лишь то, что они признают только собственный разум[492]. Однако это трудно доказать, по крайней мере постольку, поскольку дело касается названий, ибо о левеллерах мы имеем сведения, только исходящие от их противников. Но как бы они себя ни называли, это неважно. Посмотрим лучше, чтодумалиоб этом литературные представители левеллеров.