I. Немецкая реформация

Эней Сильвий Пикколомини, уже цитированный нами раньше, был сначала передовым бойцом за церковную реформу, но потом заключил с римским папою мир,внаграду за что и получилв1456 г. кардинальскую шапку[202]. Мартин Майер, родом из Гейдельберга, канцлер майнцского архиепископа Дитриха Эрбаха, обратился к новоиспеченному кардиналу с письмом, в котором, между прочим, говорилось следующее: «Изобретена тысяча способов (они отчасти перечислены перед этим), с помощью которых престол римский незаметно забирает у нас, как у варваров, золото. Вследствие этого нация наша, прежде так доблестно завоевавшая своею храбростью и кровью Римское государство и бывшая властительницей и королевой мира, теперь впала в бедность, сделалась чужой прислужницей и данницей и, пресмыкаясь в прахе уже многие годы, оплакивает свои несчастия и бедность. Но теперь князья наши пробудились от сна, начали обсуждать, нельзя ли помочь этому горю, и решили окончательно стряхнуть иго и добиться прежней свободы. И для Римской курии будет немалым бедствием, если князья Римской империи осуществят то, что задумали»[203].

Эней Сильвий счел необходимым написать для опровержения Майера целую книгу о положении Германии; книга эта появилась в 1458 г., незадолго до избрания его папой[204]. «Нищ духом, — заявляет он там, — человек, который утверждает, что Германия обнищала». Он старается доказать это, ссылаясь наторговлюигорное дело,процветавшие тогда в Германии и приносившие большие доходы. «Если правда, — восклицает он, — что там, где есть купцы, можно найти и богатства, то надо признать, что немцы — богатейшая нация, так как большая часть их в погоне за торговой прибылью рыскают далеко по чужим странам… Не следует забывать золотых и серебряных рудников, которые раньше были неизвестны, а теперь открыты у вас. В Богемии Куттенберг, в Саксонии Ранкберг, в Мейсене Фрейберг на головокружительных высотах имеют неисчерпаемые залежи серебра». Затем он указывает на золотые и серебряные рудники в долинах Инна и Энса, на отмывку золота по Рейну и в Богемии и, наконец, спрашивает: «Есть ли у вас где–нибудь гостиница, в которой пили бы не из серебряной посуды? Какая женщина не только среди знатных, но и среди плебеев не щеголяет золотыми украшениями? Надо ли мне указывать на шейные цепи рыцарей и выкованные из чистого золота уздечки их коней, на шпоры и ножны мечей, усеянные драгоценными камнями, на перстни и перевязи, на панцири и шлемы, сияющие золотом? Как прекрасна там церковная утварь, как много реликвий, оправленных в золото и жемчуг, как богаты убранство алтарей и одежды священнослужителей!».

Итак, Германия находится в таком положении, что может платить дань римскому престолу; и что станется с последним, если Германия прекратит свои приношения? Он станет тогда бедным и жалким и не будет в состоянии выполнять свои великие обязанности; незначительных и необеспеченных доходов с церковной области не может хватать на это. Без богатства нельзя быть интеллигентным и пользоваться общим уважением. Священнослужители были богаты при всяком социальном строе (in omni lege).

Нельзя себе представить большего противоречия между двумя сочинениями. Можно бы, пожалуй, сказать, что если одно из них правда, то другое ложь. Тем не менее верны оба, хотя и не лишены преувеличений. Каждое в отдельности дает лишь неполную картину положения Германии во второй половине XV в. Именно потому оба они и справедливы, что стоятвнепримиримом противоречии друг с другом, ибо противоречие это верно отражает в себе существовавшее тогда великое противоречие во всем, и это противоречие именно потому, что было непримиримо, могло быть уничтожено лишь борьбою между двумя направлениями и победою одного над другим.

Письмо Майера и возражения Энея Сильвия обнаруживают нам с чрезвычайной ясностью главный пункт, около которого вращалась вся реформация, если освободить ее от массы теологических споров о предопределении, причастии и т. д., которую позже нагромоздили на нее церковные реформаторы различных партий.

Эней Сильвий прав: Германия в XV в. была богата и процветала благодаря своим рудникам и торговле. Прав он был также и в том, что римский престол существовал преимущественно на доходы из Германии, так как прочие большие культурные нации Европы в значительной степени освободились уже тогда от поборов папы. Тем сильнее Римская курия изощряла свои эксплуататорские способности на Германии и тем упорнее отказывала она ей во всякой, хотя бы самой незначительной уступке. Смягчения папских поборов нечего было ожидать. Германия должна была либо терпеть беспрекословно, либо окончательно порвать с Римом.

Мысль о последнем исходе укреплялась все более, потому что Мартин Майер был также прав. Как ни возрастало богатство Германии, папские поборы все же составляли для нее чрезвычайно тяжелое бремя и служили помехой ее экономическому развитию.

Германии вредило уже одно то обстоятельство, что она должна была нести бремя, от которого были свободны остальные культурные нации. Во Франции, Англии и Испании Церковь, правда, также обирала народ, но там значительная часть ее доходов оставалась в стране, доставалась господствующим классам, которые владели всеми выгодными духовными местами, частью через членов своих семейств, частью через избранников и прихвостней из других классов. В Германии, напротив, многие духовные должности доставались иностранцам, избранникам папы, а не немецких князей; все доходные духовные должности сделались здесь предметом торговли; папа продавал их тому, кто давал больше[205]. Поэтому громадные суммы из года в год посылались в Рим и ускользали из рук крупных эксплуататоров Германии — ее князей и негоциантов. Как ни велики были доходы от торговли и горного дела, как ни быстро росло богатство Германии, потребность в деньгах и жадность эксплуататоров к ним возрастала еще быстрее.

Товарное производство и товарный обмен, т. е. денежное хозяйство, приобрели в Германии в XV столетии уже значительное распространение. Производство для собственного потребления — натуральное хозяйство какисключительная формапроизводства — быстро приходило в упадок даже в деревнях. Потребность в деньгах всюду увеличивалась; более же всего она возросла у господствующих классов; произошло это не только потому, что образ жизни их чрезвычайно быстро достиг непомерной роскоши, но и потому, что у них являлись потребности, которые можно было удовлетворить лишь с помощью денег. Абсолютизм, тогда еще только развивавшийся, нуждался в деньгах, чтобы платить своим наемным войскам и чиновникам, чтобы привлекать к своему двору и подчинять себе самостоятельных дворян, и наконец, ему нужны были деньги для подкупа людей своего противника. Приходилось изыскивать доходы, обирать дочиста крестьян и горожан и выжимать из них все, что только можно было выжать. Но постоянных доходов хватало лишь отчасти, и вот начинали делать долги, которые вызывали только новые расходы на уплату процентов.

Несмотря на все поборы и займы, лишь немногие князья справлялись со своими финансами, и все они почувствовали — а вместе с ними и подданные их, на которых лежали эти и еще иные тяготы, — что они стали беднеть, несмотря на возрастающее богатство Германии, и что нельзя спокойно смотреть, как папа ни за что ни про что собирает сливки, а им оставляет лишь снятое молоко.

Но освободиться от папской эксплуатации было вовсе не так легко. Правда, от римского господства страдала наравне с князьями, даже гораздо больше их, вся масса народа: страдали низшие классы, крестьяне, городской пролетариат, буржуазия и мелкое дворянство. Еще до Виклефа и Гуса, при Людовике Баварском, они обнаруживали склонность начать борьбу с курией. Но не менее страдали они и от возрастающей эксплуатации со стороны высшего дворянства, крупных негоциантов и князей; пример же Англии, равно как и Богемии, ясно показал, как опасно для этих классов пытаться уничтожить один из великих авторитетов общества. Подобно тому как революционные войны Франции конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века вызвали в Европе период реакции и надолго отняли у повсеместно усиливающейся буржуазии охоту бороться революционным способом в союзе с мелкими собственниками и пролетариатом, против абсолютизма правителей и аристократических землевладельцев — так же точно и Гуситские войны породили период реакции не только в Богемии, но и в Германии, и потому нужно было много времени, чтобы идея освобождения от Рима приобрела особые симпатии среди правящих классов империи.

К этому присоединилось еще и то обстоятельство, что союз императора с папой, заключенный Люксембургами при Карле IV и Сигизмунде, продолжался и при занявших их место на престоле Габсбургах. К причинам, сделавшим Люксембургов друзьями папства, при Габсбургах присоединился еще страх перед турками, которые уже угрожали их стране и от которых, казалось, можно было избавиться только с помощью организованного папою крестового похода.

Вялый Фридрих III был во всех серьезных вопросах церковной политики лишь орудием хитрого ренегата Энея Сильвия; Максимилиан, «последний рыцарь», этот педантичный романтик на троне, показал себя в высшей степени слабым и нерешительным. Однако насколько тесно связанными казались ему интересы императора и папы, можно видеть из того, что он составил план увенчать одну и ту же голову и императорской короной, и папской тиарою. Карл V энергично боролся против папы, когда тот начинал препятствовать его планам, касавшимся Австрии; он не побоялся послать своих ландскнехтов в самый Рим, чтобы разграбить его, и все–таки он энергично выступал на защиту папского авторитета в Германии — настолько энергично, насколько мог это сделать германский император.

Если ко всему этому прибавить ужасную раздробленность Германии, которая хоть и низводила власть императора до минимума, но в то же время очень затрудняла объединение противников его и папы для дружного движения вперед, то станет вполне понятно, почему реформация в Германии началась лишь сто лет спустя после начала Гуситских войн.

Между тем развитие страны подвинулось во всех отношениях далеко вперед. Как значительно усовершенствовались средства духовной и военной борьбы! Было изобретено книгопечатание и усовершенствована артиллерия; средства сообщения, особенно сообщения морем, были очень развиты; незадолго до реформации впервые отважные мореплаватели переплыли Атлантический океан прямо поперек[206].

Поводом для этих путешествий послужило в XV столетии нашествие турок и других народов Центральной Азии, закрывших древние торговые пути на восток. Благодаря высоте, на которой стояло в то время европейское искусство мореплавания, закрытие путей вызвало не прекращение торговли Европы с Восточной Азией, а попытки отыскать новые пути в Индию — с одной стороны вдоль берегов Африки, с другой — через океан. Наступила эпоха открытий, и именно тогда современная колониальная политика получила свое начало.

Это не только чрезвычайно расширило кругозор всего человечества и вызвало полную революцию в области человеческогознания;этим была также подготовлена революцияэкономическая.Хозяйственный центр тяжести Европы переместился от бассейна Средиземного моря на берега Атлантического океана. Экономическое развитие Италии и Восточной Европы было приостановлено и задержано, развитие же Западной Европы подвинуто вперед внезапным могучим толчком. Существующие противоречия как между классами, так и между отдельными государствами обострились и были доведены до крайности, возникли новые; все страсти, присущие новой капиталистической форме приобретения, разгорелись и начали действовать со всею силой и неосмотрительностью, свойственными только что пережитым варварским Средним векам.

Все традиционные социальные и политические отношения рушились, традиционная мораль оказалась несостоятельною. В продолжение столетия Европу потрясали ужаснейшие войны, в которых справляли свои отвратительные оргии алчность, кровожадность и неистовство отчаяния. Кто не знает Варфоломеевской ночи, кто не знает, как свирепствовали герои Тридцатилетней войны в Германии, Альба в Нидерландах, Кромвель в Ирландии, не говоря уже об ужасах современной им колониальной политики!

Этот гигантский переворот, величайший, какой только довелось Европе пережить со времени Великого переселения народов, лишь отчасти закончился (за исключением Англии) Вестфальским миром в 1648 г. Переворот этот начался германской реформацией, которая взволновала всю Европу и до самой середины XVII в. давала борющимся аргументы и девизы, так что поверхностный наблюдатель может подумать, будто во всех этих войнах дело идет лишь о вопросах религии. И действительно, войны эти носят название религиозных.

Ввиду всего этого не удивительно, что по своему всемирно–историческому значению немецкое реформационное движение превзошло все предыдущие движения такого же рода, что оно стало реформацией в обширном смысле слова и что немцы, несмотря на то что так поздно последовали за другими культурными нациями Европы в их борьбе против Рима, могли считаться народом, призванным освободить духовную жизнь от насилия и гнета.

II. Мартин Лютер

Человек, которому суждено было бросить в пороховую бочку искру, зажегшую грандиозный всемирный пожар; человек, который сделался, по–видимому, главным виновником всех этих переворотов и которого одни боготворили, а другие предавали проклятию, был августинский монахМартин Лютер.

Он очутился в центре движения не благодаря превосходству своего ума или оригинальному и смелому образу мыслей; в этом отношении многие из современников далеко превосходили его. Во Франции, Италии и даже в самой Германии многие представители высших классов уже дошли не только до полного освобождения от форм религиозного мышления, но даже до осмеяния его; произошло это благодаря влиянию так называемого гуманизма, появившегося впервые в Италии в XIV столетии и находившегося в связи с античным миросозерцанием, возрождение которого в известном смысле он представлял. В Германии особенно замечательны младшие эрфуртские гуманисты во главе с Муцианом, который противопоставил Церкви науку и отрицал Божественность Христа. Лютер вступил в этот кружок гуманистов в бытность свою студентом в Эрфурте (1501). Но, по–видимому, его больше привлекала их веселая жизнь, нежели дух их учения, так как дух этот ничем не обнаружился впоследствии, когда за весельем наступило похмелье и Мартин решил поступить в монастырь (1505).

Но и среди оставшихся верными учению Христову находилось много таких, которые в существенных пунктах эмансипировались от учения католической церкви. Из таких мы укажем на Иоганна фон Везеля, профессора Эрфуртского университета, умершего в 1481 г., за два года до рождения Лютера. С какой энергией бранил он папу, эту «облеченную в пурпур обезьяну», нападал на учение об отпущении и на почитание икон, на исповедь и причастие, на обряд соборования и посты! «Если даже св. Петр и установил посты, — говорил он однажды в своей проповеди, — то разве для того только, чтобы выгоднее продавать свою рыбу».

Ульман, из книги которого (Reformatoren vor der Reformation, I, стр. 333) мы взяли эту цитату, очень подробно говорит об Иоганне Везеле. «Имели ли влияние на развитие убеждений Лютера, — говорит он, — сочинения и учение Везеля об ощущениях, трудно сказать с уверенностью. Это возможно, даже вполне вероятно, так как Лютер изучал в Эрфурте сочинения Везеля; кроме того, независимо от этих сочинений учение Везеля несомненно сохранилось и в традициях университета. При всем том, однако, Везель в своем сочинении против отпущения грехов ушел гораздо дальше в смысле теоретической обоснованности, чем Лютер в период выпуска своих тезисов; полемика Везеля была яснее, сознательнее, разностороннее, она была направлена против всего учреждения и его основ; полемика же Лютера, хоть и сильная, глубокая и смелая, обнаруживала в то же время недостаточную еще ясность понимания и направлялась больше на временные недостатки» (1. с., I, стр. 307).

Лютер, с 1508 г. профессор теологии в Виттенберге и городской священник там же с 1515 г., был возмущен торговлей индульгенциями, которую ввел около 1517 г. в Саксонии Тецель с целью перемещения денег из карманов простаков, которые никогда не переводились, в бездонную сокровищницу папы Льва X. Возмущенный, подобно многим другим, Лютер решился выступить против этой торговли. Форма, в которой он это сделал, не представляла ничего необычайного, он прибил, как это обыкновенно делали тогда профессора университета, 95 тезисов (положений) относительно отпущения к дверям одной виттенбергской церкви (31 октября 1517 г.) и вызывался вести по поводу их диспут. Содержание этих тезисов не заключало в себе ничего революционного; они касались только пунктов, относительно которых в самой Церкви до тех пор не было установлено единства. Затронуть самую сущность отпущения, как сделал это Везель, ему не приходило и в голову. 71–й тезис гласил следующее: «Да будет проклят тот, кто говорит против истинности папского отпущения». Сам Лютер говорит о себе позже: «Когда я начал дело против торговли отпущением, то был так погружен в папское учение, так полон им, что с великим усердием готов был, если бы это было в моих силах, убить всех тех, кто не захотел бы повиноваться папе, или по меньшей мере с удовольствием помог бы убивать их».

Спор Лютера с Тецелем был, как справедливо замечают их современники, просто перебранкой монахов, но в этой перебранке дело шло не о догматах, а о деньгах — пункте, в котором курия бывала всегда особенно щекотлива. Притом же спор разразился в крайне беспокойное, критическое время; вся Германия была тогда исполнена жаждою борьбы с папою и его Церковью. Среди германских «стрел против мошенников», как выражаетсяГуттен,жужжавших в уши попов, самыми сильными и действенными были «Письма неизвестных людей»[207], целый ряд писем, выпущенных в период 1515–1517 гг. друзьями Муциана, именно Кротоном Рубианом и Гуттеном; это были сатиры и карикатуры, «изображавшие последователей церковной науки в виде толпы идиотов и негодяев» (Bezold).

Торговля индульгенциями вызвала повсюду в Германии энергичные протесты; ввиду этого курии было вдвойне неприятно, что в лоне самой Церкви нашелся человек, профессор теологии, возбудивший спор по поводу такого деликатного вопроса, как отпущение. Немного погодя она и сама вмешалась в спор, чтобы водворить спокойствие, но этим только достигла как раз обратного тому, на что рассчитывала. При этом обнаружилось, насколько уже бессильной сделалась Церковь в Германии; ей не удалось заставить духовное и светское начальство Лютера приказать ему замолчать; напротив, вмешательство папы повело лишь к тому, что теперь все многочисленные враги папства обратили внимание на Лютера, соединились вокруг него и выдвинули его вперед. Благодаря тому что поединок между Лютером и Тецелем превратился в поединок между Лютером и папою, он превратился также и в поединок между этим последним и германским народом.

И друзья, и враги Лютера толкали его к разрыву с папством без всякой инициативы со стороны его самого. Если он в 1514 г. проклинал то, чему еще в 1518 г. поклонялся, то это явилось не результатом лучшего понимания дела, но результатом воздействия чисто внешних влияний, которым он совершенно подчинился.

Изрекающая проклятие булла, изданная папою против Лютера в 1520 г., была лишь ударом по воздуху; в Германии она только увеличила популярность Лютера и заставила его идти дальше по раз избранной дороге.

Вновь избранный император Карл V, который наследовал в 1519 г. Максимилиану, призвал Лютера в Вормс на сейм (1521) в надежде, что ему удастся запугать строптивого профессора и заставить его замолчать.

Пребывание Лютера в Вормсе сравнивают иногда с пребыванием Гуса в Констанце. Но положение в данном случае было совсем иное. Гус должен был оставить отечество, чтобы предстать перед церковным собором, перед собранием своих заклятых врагов; Лютер же должен был явиться на германском сейме, представители которого в большинстве настроены были в его пользу. Совершенно справедливо, что он держался там очень смело, но он сжег свои корабли и не мог уже отступить, не обнаружив малодушия и трусости. Сказанные им в Вормсе слова «…я здесь потому, что не мог поступить иначе; Боже, помоги мне. Аминь» доказывают, быть может, не столько мужество, сколько ум Лютера. Покорившись, он все равно не успокоил бы своих врагов, друзей же восстановил бы против себя.

Покорность угрожала ему большею опасностью, чем стойкость. Лютер был уверен, что князья и рыцари в Вормсе не дадут его в обиду, и действительно, он уехал с сейма целым и невредимым.

Мюнцер впоследствии смеялся над Лютером за то, что он так важничал своим геройством в Вормсе. «Твоя невообразимо глупая похвальба своим геройским поведением в Вормсе просто уморительна, благодари немецкое дворянство, которое ты помазал медом по губам, так как оно мечтало, что проповедью своею ты доставишь емубогемские подарки[208],монастыри и их имения, которые теперь ты обещаешь князьям.Если бы в Вормсе ты смел колебаться, то дворяне скорей закололи бы тебя, чем выпустили невредимым;это знает всякий»[209].

Не выдающийся ум и не выдающаяся отвага сделали Лютера центром реформационного движения. Лютер выдается не какмыслитель,не какмученик,но какагитатор,благодаря соединению в нем таких качеств, которые, соединенные в одном человеке, встречаются очень редко.

Будучи доктором и профессором, он в то же время не забывал своего крестьянского происхождения; будучи ученым, он понимал нужды, чувства и мысли низших классов народа и владел их речью так, как никто из его современников и лишь немногие после него. Искусный полемист, подобно Лессингу, он обладал редким искусством увлекать массы и в то же время внушать уважение правящим классам; в этом он сходен с Лассалем, с которым в других отношениях имеет, впрочем, мало общего.

Этим свойством до него не обладал ни один противник папства в Германии. Каждый из них, хоть и не всегда преднамеренно, обращался только к одному какому–нибудь классу. Одни обращались к низшим классам, как автор книги «Reformation Kaiser Sigismund’s», которая представляет «первое революционное сочинение на немецком языке» (Bezold). Таких высшие классы начинали подозревать — и с полным правом — в таборитских тенденциях. Правители не только относились к ним отрицательно, но часто прямо преследовали их. А представители высших классов, восставшие против владычества папы, писали не для массы народа. Таков, например,Георг фон Геймбург,бывший около середины XV в. синдиком города Нюрнберга, этот «буржуазный Лютер до Лютера» (Ульман), который в целом ряде настолько же резких, насколько и ученых сочинений в период 1440–1465 гг. решительно нападал на папство. Преданный проклятию, оставленный нюрнбержцами и прежними защитниками, он должен был бежать в Богемию к Подебраду. После смерти последнего (1471) он отправился в Саксонию, где и окончил в 1472 г. свою бурную жизнь.

Будучи отважным и искусным бойцом, он все–таки не затронул народных масс, так как писал не для них.

Все сказанное можно отнести и кГуттену.Он также обращался сначала лишь к высшим классам. Даже когда лютеранское движение охватило всю Германию и Гуттен счел необходимым выпустить послание к немцамвсех сословий[210](конец сентября 1520 г.), он написал это послание по–латыни и ссылался на то, что всегда до сих пор писал по–латыни «для того, чтобы предостеречь сановников Церкви, как бы с глазу на глаз,а не привлекать к участию в этом весь простой народ».

Правда, вслед за этим, в декабре того же года, он был вынужден апеллировать к тому же «простому народу», чтобы привлечь его силы к своему делу. Следующее его сочинение, «Жалобы и увещание против неописуемых насилий папы и против бездушного духовенства», появилось уже на немецком языке.

Он говорит в этом сочинении, написанном в стихах:

«Latein ich vor geschrieben hab,

Das war eim Jeden nit bekannt;

Jetzt schrei ich an das Vaterland,

Teutsch Nation in ihrer Sprach,

Zu bringen diesen Ringen Dach».

(«Прежде я писал по–латыни, что не всякому было понятно; теперь я взываю к отечеству, к тевтонской нации на ее языке, чтобы она отмстила за все».)

Но как писатель Гуттен ниже Лютера, который начал свою агитацию на немецком языке еще раньше его, именно в своих посланиях «к христианскому дворянству германской нации» и вел эту агитацию гораздо успешнее Гуттена.

Ученость и сильный, увлекательный национальный дух усиливались у Лютера еще такими свойствами, сочетание которых встречается в одном лице еще реже, — тут изворотливость и уменьепридворногоприспособляться наряду с безыскусственной силой и грубостьюкрестьянинасоединились с дикой страстностьюфанатика,способного по временам переходить в слепое бешенство.

В пылу борьбы с Римом Лютер доходил до крайностей. Он охотно принимал помощь всех революционеров, предлагавших ее ему, легко подделывался под их тон. В вышеупомянутом послании к христианскому дворянству германской нации он проповедует прямо революцию. Он вступается за рыцарей и крестьян, клеймит названиемграбителейне только высших сановников, но и купцов; он требует организации демократической церковной общины.

И революция эта должна была совершиться насильственным способом. Одновременно с посланием к немецкому дворянству Лютер издал со своими примечаниями направленное против него самого сочинение Сильвестра Пририаса «Ueber das unfehlbare päpstliche Lehramt». Там он говорит в послесловии: «Если неистовство римлян будет продолжаться, то, мне кажется, остается только одно средство спасения: пусть император, короли и князья ополчатся соружием в руках,чтобы напасть на эту язву земного шара и решить дело не словами только, но с помощью железа. Если воров мы казним виселицей, убийц — мечом, еретиков — огнем, то отчего мы тем более не устремим всех сил против этих проповедников погибели, против кардиналов, как и всей этой язвы римского содома, которая постоянно губит Церковь Божию;почему не омоем мы наших рук в крови их!»

Он нападал даже на князей, если те не плясали под его дудку, и мы никому не посоветовали бы выражаться теперь о существующих немецких правителях так, как выражался «милый человек божий» (Лютер). Императора он открыто называл тираном, о герцоге Георге Саксонском он просто говорил как «о дрезденской свинье». «Если князья будут продолжать слушаться этой глупой башки герцога Георга, — писал он однажды, — то я очень боюсь, что вспыхнет мятеж, который во всей Германии уничтожит князей и магистраты и захватит с ними все духовенство. Таковым именно кажется мне положение вещей. Народ повсюду возбужден и имеет глаза, чтобы видеть; он хочет и может не подчиниться насилию. А Господь скрывает от глаз князей всю угрожающую опасность, и благодаря слепоте их и творимым ими насилиям мне кажется, будто я уже вижу Германию плавающею в крови». Но ему нечего бояться; гибель грозит не ему, а князьям.

В 1523 г., когда Зикинген уже восстал против князей и угрожало общее восстание, Лютер 1 января выпустил сочинение «Von weltlicher Obrigkeit, wie weit man ihr Gehorsam schuldig sei» («О светской власти и до какого предела следует ей повиноваться»), направленное против католических не только духовных, но и светских князей. «Всемогущий Бог, — пишет он там, — лишил рассудка наших князей, так что они думают, будто могут поступать со своими подданными и распоряжаться ими, как им вздумается. Бог помрачил их рассудок и хочет положить им предел, равно как и духовным дворянам. Они ничего не способны более делать, как только приобретать деньги гнусными средствами и налагать пошлины и подати одну за другою; у них при том же нельзя найти ни права, ни справедливости, поступают они хуже всяких воров и мошенников, и светская власть их пришла уже в такой же глубокий упадок, как и власть духовных тиранов». От начала мира, как полагал он, умный князь бывал очень редким явлением, но еще более редким являлся князь набожный,«обыкновенно это величайшие на свете дураки и злейшие негодяи».«Никто не может, не желает и не станет терпеть долее вашу тиранию, ваш произвол. Знайте, дорогие князья и господа, что Бог не желает больше, чтобы все шло по–прежнему. Мир теперь не тот уже, что был прежде, когда вы охотились за своими людьми и преследовали их, как диких зверей».

Мы передали эти места так подробно не только для характеристики Лютера. Как раз теперь, когда столпы лютеранских церквей громче всех других вопят о необходимости закона против социалистов, необходимости, вызванной «безмерной резкостью и грубостью социал–демократической агитации», нам кажется уместным указать, каким языком безнаказанно мог говорить человек, учение которого сделалось одной из опор современного общества[211].

Но, говоря такие речи, Лютер очень остерегался действовать сообразно им; при всем своем революционном настроении он не переходил границ, за которыми лишился бы милости своего господина и защитника, курфюрстаФридриха Саксонского.Когда реформация пошла дальше, когда в национальной борьбе против Рима в Германии точно так же, как раньше в Англии и Богемии, выступили классовые интересы и классовые противоречия и началась гражданская война, в которой могла победить лишь одна из сторон, тогда Лютер не оказался Катоном; он встал на сторону победителей, а перед тем как можно долее угождал обеим сторонам. В период 1517–1522 гг. он принимал помощь всех демократически революционных элементов и заигрывал с ними со всеми, но потом, в 1523–1525 гг., покинул и предал их одних за другими — сначала рыцарскую оппозицию, предводительствуемую Зикингеном и Гуттеном, затем, во время Великой крестьянской войны, крестьянскую и мещанскую оппозиции.

Однако люди, утверждающие, что его измена послужила причиной поражения тех и других, заходят слишком далеко. Ни один человек в отдельности, как бы силен он ни был, не может устраивать отношения классов по своему желанию. Элементы демократической оппозиции, потерпевшие в то время неудачу в Германии, потерпели ее уже почти за сто лет перед тем и в Богемии, несмотря на все свои военные успехи; в XVI столетии они пришли в упадок повсюду в Европе.

Лютер не создал успеха делу князей тем, что перешел на их сторону; но перейдя на сторону победителей–князей, он сам явился как бы победителем и получил все награды и почести, какие влечет за собою победа, и лично, еще при жизни, и в памяти потомства. За то же, что он в течение пяти лет в своих пылких речах призывал на помощь всех революционеров, выставляя их дело также и своим, он приобрел любовь и уважение всех порабощенных.

Этой редкой смеси революционной страстности и беззаветности с бесхарактерным оппортунизмом мы можем приписать то, что во время страшной бури, разразившейся над Германией в начале XVI столетия, Лютер долго был самым популярным и сильным человеком, являясь, при поверхностном взгляде, творцом и руководителем всего движения. Однако роль эту он играл не только благодаряличнымкачествам, но также, вероятно, в гораздо большей степени благодаря положению страны, правитель которой ему покровительствовал.

III. Саксонские горные промыслы

При изложении причин таборитского движения мы видели, какое значение придали Богемии в XIV в. ее серебряные рудники, как, благодаря им, обострились социальные противоречия и как усилились сама страна и ее властители. В XV в. производительность богемских рудников упала, зато тогда же стали быстро развиваться рудники саксонские, именно в Мейсене и Тюрингене. Серебряные богатства Фрейберга известны были уже с 1171 г., и фрейбергское горное право легло в основу горного права для всей Германии. Однако к концу XV в. его опередилШнееберг,где в 1471 г. были открыты новые рудные месторождения, сделавшие его на некоторое время богатейшим из всех германских серебряных рудников. В 1492 г. принялись за разработкуШрекенгитейна,и в 1496 г. положено было основание горному городуАннабергу.В 1516 г. началось развитееиоахимстальского —наполовину богемского, наполовину саксонского — рудника, а в 1519 г. —Мариенберга.

В Тюрингене самым значительным был мансфельдский рудник. Открытый в XII в., он доставлял кроме меди золото и серебро. Мансфельдская медная руда перевозилась даже в Венецию, так как там лучше, чем в Германии, умели отделять от меди золото.

Быстро растущее обилие благородных металлов вызвало в саксонских городах товарное производство и товарный обмен.Эрфуртсделался богатым сильным городом и служил складочным местом для торговли с Югом (Венецией);Галлеи позжеЛейпцигсделались складочными местами для торговли с Севером. В том и другом направлении торговля развивалась очень быстро. Торговый путь из Саксонии в Италию шел через Нюрнберг и Аугсбург и сильно содействовал той большой роли, которую эти города играли в XIV–XVI столетиях.

Вместе с торговлей начала также развиваться и промышленность;ввышеназванных городах процветали искусства и ремесла.

Но саксонские горные промыслы сильно повлияли не только на городскую жизнь; едва ли не больше сказалось влияние их на деревне.

Потреблениедеревав горном деле очень велико, частью в видестроевого лесадля обшивки шахт, для прокладки рельсовых путей (с деревянными рельсами, как мы это видим в книге Агриколы «О горном деле») и т. д., отчасти же и даже главным образом в видедровдля плавления руды. Первоначально для удовлетворения потребности в дровах и угле хватало лесов того округа, в пределах которого находился рудник, но чем более расширялись рудники, тем дальше приходилось выходить за пределы марки для удовлетворения потребности в дереве, тем больше дерева надо былопокупать.Отделение горного промысла от марки сделало необходимой вполне правильную торговлю деревом. Мы знаем, что в Саксонии в начале XVI в. она была очень развита и служила объектом многочисленных торговых договоров.

Так, например, относительно мансфельдского рудника мы знаем: «В 1510 г. графы Мансфельдские и граф Бото Штольбергский договорились между собой относительно угля (древесного) и сплавного леса, что граф Штольбергский и его подданные не должны брать за уголь цены выше следующей: для надобности рудника Геркштадта и Мансфельда следовало считать и выдавать за гульден 9 кюбелей, а для рудника Эйслебена — по 8 кюбелей»[212].

Горные округа нуждались также и в других продуктах деревни. Округа эти находились обыкновенно в неплодородных, высоко расположенных местностях, где производилось слишком мало хлеба, чтобы прокормить массу людей, группировавшихся вокруг крупных рудников. Рудокопы не могли сами заниматься хлебопашеством, но принуждены были покупать хлеб. Чем сильнее развивалось горное дело, тем более выступала на первый план наряду с торговлей лесом иторговля хлебом.Так, например, она сделалась одним из главных источников дохода дляЦвикау,лежавшего на пути из саксонской низменности в горную страну.

Таким образом, крестьяне и землевладельцы многих местностей Саксонии рано сделались товаропроизводителями. Как только они стали производить на продажу, для них сделалось совершенно безразличным, что именно производить, лишь бы продукт имел сбыт. Продуктом этим мог быть и не один хлеб, для которого рынок был гораздо ограниченнее, чем для другихторговых растений.Нигде в Германии культура их не была так развита, как в Саксонии, именно в Тюрингене. Центральным пунктом возделываемой площади былЭрфурт.

В Эрфурте и в окрестностях его процветало громадное производство аниса, огородной зелени, кориандра, дикого шафрана и вайды. Культура вайды, имевшей тогда то же значение, какое теперь имеет индиго, была там настолько значительна, что иная из окрестных деревень при хорошем урожае продавала вайды в год более чем на 100 000 талеров (по теперешнему счету)[213].

Эрфурт снабжал вайдой и шафраном большую часть красилен Германии[214]. Гота также была обязана большею частью своего богатства торговле сельскохозяйственными продуктами, хлебом, деревом и вайдой[215].

Еще в начале XVII столетия более 300 тюрингенских деревень занималось возделываньем вайды, несмотря на то что конкуренция индиго была тогда уже очень сильна[216].

Возникшие вследствие развития товарного производства противоречия между землевладельцами и крестьянами, о которых мы не раз уже говорили, стали, таким образом, к началу реформации в Саксонии особенно значительными. Необычайно возросли цены на землю, и вследствие этого развилась алчность землевладельцев; явилась система денежного обложения и вызвала жадность к деньгам у князей и землевладельцев; наконец, чрезвычайно усилилась зависимость крестьян от купцов и ростовщиков. Классы эти — капиталисты, князья и землевладельцы — извлекали всю выгоду из хозяйственного развития страны. Благодаря увеличению количества ценных металлов и понижению стоимости их добывания цены на сельскохозяйственные продукты возросли чрезвычайно. «Все люди на земле, — говорит Авентин в своей хронике, — кричат и жалуются, что хлеб, несмотря на обилие, со дня на день все заметнее возрастает в цене; между тем как в городах на рынках и в деревнях крестьян достаточно». В Саксонии, в центре горных промыслов, рост цен был особенно велик; но это не помогало крестьянам. Вгородах жеон возбуждал жесточайшую борьбу из–за заработной платы.

Таким образом, в Саксонии классовые противоречия к началу реформации особенно обостряются подобно тому, как это уже было за сто лет до того в соседней Богемии. Но там горнорабочие представляли из себя ещесилу консервативную.Пролетаризация их только что начиналась; они причислялись к привилегированным классам и, будучи немцами, ввиду общего положения вещей в Богемии, по необходимости должны были защищать традиционный порядок, князя и папу.

С тех пор пролетаризация горнорабочих и эксплуатация их капиталом сделали громадный шаг вперед. В Саксонии горнорабочие не были чужеземцами и не пользовались привилегиями, которым крушение существующего строя могло бы угрожать. Как мы видели во втором отделе этой книги (стр. 94 и след.), они в последнее десятилетие перед реформацией пришли в столкновение с этим строем. Ничуть не желая противодействовать какому–либо революционному движению, они, наоборот, в большинстве готовы были примкнуть к такому движению, если бы оно возникло. И число их, способность к защите, экономическое значение их промысла придавали им силу, с которою должны были считаться политики.

Но самую значительную услугу «горная благодать» оказала наиболее революционному классу того времени — тому, которому в высшей степени благоприятствовали все тенденции времени, — представителямкняжеского абсолютизма.

Обладание золотом и серебром со времени возникновения товарного производства давало чрезвычайную власть; вероятно, власть эта никогда не была значительнее, чем в XVI столетии, когда источники власти, вытекавшие из системы натурального хозяйства, уже сильно иссякли, а способы властвовать с помощью системы кредита не были еще развиты. Поэтому к золоту и серебру стремились тогда все. Но большинство князей с трудом лишь удовлетворяли свои потребности в деньгах посредством пошлин и налогов. В ином положении находились князья, во владениях которых имелись золотые и серебряные рудники.

Без всякого риска, по крайней мере там, где они не сами вели разработку, они приобретали значительные сокровища, так как мастера, разрабатывавшие рудники, должны были дорого платить за право разработки особенно благородных металлов, когда к горной десятине присоединялась и монетная пошлина. К этому часто присоединялись еще и другие налоги на заводы, девятина на штольни и т. д. Мастера, благодаря этому, часто беднели, особенно если были не из крупных, но князья богатели и богатели именно наличными деньгами.

Из всех немецких князей конца XV и начала XVI в. наиболее полную кассу имели саксонские князья. Со времени раздела наследства между двумя братьями, Эрнестом и Альбрехтом (1485), курфюршество саксонское распалось на две части: Эрнест получил главную часть Тюринген, а Альбрехт — Мейсен. Но серебряные рудники в Рудных горах не были разделены; они оставались в общем пользовании царствующих домов, и делились только доходы от них. Благодаря этим доходам саксонские князья играли в XVI в. в Германии выдающуюся роль — первую (после императора).

Остатки императорской власти основывались тогда, главным образом, на нужде в деньгах и на алчности немецких князей, особенно курфюрстов. Эти последние сделались фактически самостоятельными правителями; они терпели императорскую власть главным образом потому, что не желали терять покупателя, которому можно было продать часть своих суверенных прав, в действительности очень незначительную. Ту самую роль, какую некогда играл в эпоху упадка древнеримской республики нищий пролетариат Рима, а затем преторианский сброд, ту же самую роль играли в XV и XVI столетиях курфюрсты. Каждое избрание императора доставляло им хорошую выгоду. Эти благородные господа брали взятку от всех кандидатов и в конце концов отдавали свои голоса заплатившему дороже всех.

Вероятно, самыми бесстыдными были выборы, имевшие целью назначить преемника Максимилиану I, начавшиеся еще при его жизни и длившиеся с 1516 по 1519 г. Те же династии, которые спорили тогда о первенстве в Европе и попеременно делали папство своим орудием, домогались для себя также и императорской короны; это были французские Валуа и Габсбурги, центр могущества которых переместился тогда из Германии вИспанию.

Почти все курфюрсты брали деньги собеихсторон — с Франца Французского и Карла I Испанского. А два Гогенцоллерна, Иоахим Бранденбургский и брат его Альбрехт, архиепископ Майнцский и Магдебургский, выказали такую жадность к деньгам и способность к надувательствам, какую наши «арийцы» приписывают лишь самым подлинным «жидам».

Единственнымкурфюрстом, не бравшим взяток, был курфюрст Фридрих Саксонский (из Эрнестовой линии, которая получила Тюринген). Остальные курфюрсты, соблазняясь сокровищами участника серебряных рудников Мейсена, предлагали императорскую корону ему самому — конечно, за приличное «на чай». Но Фридрих отказался от нее. Он знал, что игра не стоит свеч, и направил выборы в пользу Габсбурга, который, несмотря на его тирольские рудники, расцвет торговли Нидерландов, бывших тогда в руках Габсбургов, и могущество Испании, казался ему менее опасным для самостоятельности немецких князей, чем Франц I, обладавший тогда уже хорошо организованной, сплоченной Францией.

В рассмотрение дальнейших соображений, способствовавших избранию Карла, как, например, опасности нашествия турок и т. д., мы не станем здесь входить.

Благодаря своему богатству и могуществу курфюрст Саксонский сделался творцом королей. Но благодаря тем же обстоятельствам он сделался и центром оппозиции, которую готовили императору и папе немецкие князья, стремящиеся к самостоятельности. В начале реформации Саксония играла в Германии такую же роль, как впоследствии Пруссия.

Основанный Фридрихом в 1502 г.Виттенбергскийуниверситет принял на себя духовное руководство враждебным Риму и дружественным князьям движением. Лютер, с 1508 г. профессор этого университета, подпал под его влияние, в конце концов сделался его оратором и приобрел доверие и покровительство курфюрста. И монарх, во владениях которого никогда не заходило солнце, не смел ничего сделать против Фридриха и должен был предоставить полную свободу ему и его подданным.

Однако Саксония сделалась духовным средоточием не только абсолютистской, одержавшей победу оппозиции Риму, но и демократической, потерпевшей поражение. В Тюрингене целому ряду меньших городов удалось еще сохранить свою государственную самостоятельность, иначе говоря — независимость от княжеской власти; такими городами былиМюльгаузен, Нордгаузени другие.Эрфуртнаходился под верховным покровительством архиепископа Майнцского; но город этот отлично сумел воспользоваться против него саксонскими герцогами. В продолжение всего XV столетия происходили столкновения из–за Эрфурта между архиепископом Майнцским и саксонской династией. Но выгоду из этого спора извлек только город: он избавился от власти архиепископа, не подпав в то же время под власть Саксонии, и мог считать себя имперским городом. Эрфурт был в начале реформации первым по торговле городом Средней Германии, однако скоро уступил свое место начавшему возвышаться Лейпцигу, который еще раньше обогнал старый торговый город Галле. Эрфуртский университет считался в XV в. лучшим в Германии. Он сделался центром германского гуманизма, который присоединился к родственному ему движению Италии и франции и соревновался с ними в талантливом и дерзком осмеянии традиционных верований. Мы упоминали уже о кружке, образовавшемся подлеМуциана,к которому принадлежалГуттен,а в течение некоторого времени и Лютер, и который в чисто духовном отношении представляет полное отречение от полученных им по наследству религиозных воззрений.

Однако в саксонских городах находила себе удобную почву не только ученая или буржуазная оппозиция, но также икоммунистическая.

IV. Фанатики Цвикау

Коммунистическое движение в Германии мы оставили в эпоху католической реакции при Карле IV. Кровавым преследованиям не удалось совершенно искоренить движение, которое вызывалось самыми насущными нуждами пролетариата — этого вечно пополняющегося, вечно разрастающегося слоя населения. Но и этому движению также не удалось приобрести большого значения перед реформацией, так как класс, на который оно опиралось, т. е. пролетариат, был хотя и неискореним, но еще слишком слаб и незначителен в общественной жизни, чтобы отважиться выступить, пока правящие классы были крепки и не потрясены междоусобной борьбой.

Гуситские войны не прошли без влияния на германское революционное движение. Если, с одной стороны, они вызвали у правящих классов чрезвычайное недоверие и строгость по отношению ко всяким подозрительным движениям среди низших классов, то с другой — Богемия, благодаря им, сделалась убежищем, из которого немецкие эмигранты могли воздействовать на Германию. Чешские табориты ревностно помогали пропаганде за границей. «Все, что передано нам в Германию гуситской пропагандой, вышло — почти без исключения — из таборитского источника. В войсках «братьев» гуситский дух возвысился до самых отважных проектов. Здесь не раз высказывалась смелая мысль, что все христианское человечество должно быть приведено к восприятию истины, все равно с помощью насилия или путем мирного наставления. «Еретические письма» и народные манифесты таборитов, в которых они приглашают всех христиан, без различия национальности и положения, к освобождению от власти попов и к отобранию церковных имуществ, были распространены вплоть до Англии и Испании. Из Дофине народ посылал в Богемию помощь деньгами и начал «по–таборитски» избивать господ! Больше всего таборитских эмиссаров мы находим в Южной Германии. Там было два существенных условия, благоприятствующих богемской пропаганде, — во–первых, существование многочисленных общин вальденсов, во–вторых, сильное социалистическое движение, сделавшееся заметным особенно в низших слоях городского населения и угрожавшее кроме евреев прежде всего богатому духовенству»[217].

Богемская пропаганда не дала, впрочем, никаких иных видимых результатов, кроме ряда мучеников.

Само собою разумеется, что таборитскому влиянию подверглись преимущественно страны, лежащие по соседству с Богемией, в том числе прежде всего развитые экономическиФранконияиСаксония.Уже в 1425 г. сожжен был в Вормсе «гуситский миссионер», саксонский дворянинИоганн фон Шлибен,по прозванию Дрендорф, который еще до начала Гуситской войны, в 1416 г., примкнул к коммунистической секте и разделил свое имущество между своими бедными собратьями. После продолжительной деятельности в Саксонии, на Рейне и во Франконии он наконец был схвачен, в то время как пытался возмутить два отлученных от Церкви города — Гейльброн и Вейнсберг.

Но в особенности достоин вниманияФридрих Рейзер,происходивший из швабского семейства вальденсов и получивший образование вНюрнберге(1418–1420), где тогда было очень развито беггардо–вальденское сектантство. Странствующим агитатором (апостолом) прошел он Германию, Швейцарию и Австрию и нашел, наконец, убежище в Праге. Там он был посвящен одним таборитским духовным лицом в священники (1433), но год спустя покинул Богемию, чтобы возобновить свои поездки по Германии с агитационной целью. Он действовал на этот раз во Франконии — в Нюрнберге, Вюрцбурге и Гейльброне. В 1447 г. он принимал участие в конгрессе (апостольском соборе) братьев в Герольдсберге, возлеНюрнберга,где и был избран в епископы; несколько лет спустя мы видим его участником конгресса немецких вальденсов вТаборе,на котором снова была восстановлена расшатавшаяся организация этой общины. Ему назначили полем деятельности Верхнюю Германию, и он водворился в Страсбурге. Там в 1458 г. на него донесли доминиканцам и там же после мучительного следствия он был сожжен[218].

Жизнь Рейзера очень характерна; она показывает нам, какая тесная связь существовала между чешскими таборитами и немецкими «братьями» несмотря на свирепствовавшую тогда национальную борьбу.

Даже и после падения Табора связь с Богемией не совсем прекратилась: вспомним только переговоры между богемскими братьями и вальденсами, имевшие в виду объединение обеих сект, но в конце концов потерпевшие неудачу.

Появление Пфейфера из Никласгаузена также указывает на продолжающееся таборитское влияние. В одной деревне Восточной Франконии, Никласгаузене на Таубере, появился в 1476 г. юноша Иоганн,«прозванный, вероятно, по месту родины, а быть может, также за высказываемые им убеждения — богемцем»[219].Он был музыкантом («еще и теперь многие наши музыканты выходят из Богемии») и назывался по своей специальности «pfeifer» — флейтист. Но в 1476 г. он сжег свою флейту и начал проповедовать евангелие равенства и революцию, призванный к этому, по его словам, Св. Девой, по словам же его противников, побуждаемый кем–то иным; по мнению одних, этот иной был учеником Гуса, по мнению других — францисканцем строгого направления, наконец, согласно третьим, более старым источникам — каким–то беггардом. Древний, вероятно, современный акт (напечатанный целиком у Ульмана, стр. 441), говорит, что он проповедовал следующее: «Император злодей, а от папы тоже мало проку; император предоставляет духовным и светским князьям, графам и рыцарям налагать пошлины и налоги на простой народ. Горе вам, бедняки!

У духовенства много доходов, а этого не должно быть. Они должны иметь не больше, чем нужно для жизни. Священников убьют, и вскоре настанет время, когда они будут стараться спрятать свои тонзуры для того, чтобы их нельзя было узнать». Он говорил, что легче направить на путь истины еврея, чем священника или богослова.

«Рыба в реках и дичь в лесах должны быть общим достоянием.Если бы духовные и светские князья, графы и рыцари имели не более, чем простой народ, то у всех нас было бы достаточно,и это должно быть так. Дело дойдет еще до того, что князья и господа принуждены будут работать за поденную плату».

Успехи смелого агитатора были громадны; крестьяне и пролетарии собирались к нему массами. «Подмастерья бежали из своих мастерских, — передает нам хроникер, — крестьяне–рабочие от плуга, жнецы со своими серпами, не испросив отпуска у своих мастеров и господ, и скитались в тех одеждах, в которых были захвачены безумием. Очень немногие имели средства к пропитанию, но те, к кому они заходили, снабжали их пищей и питьем, и они не обращались друг к другу иначе как с названием брата или сестры»[220].

Десятками тысяч сходились они на вдохновенные коммунистические пикники, подобные тем, которые, как мы знаем, устраивались при основании Табора. Передают, что впоследствии они зашли еще дальше и постановили начать вооруженное восстание. Было ли так в действительности или это был просто повод для вмешательства, трудно решить теперь. Достаточно сказать, что епископ Рудольф Вюрцбургский послал своих рейтаров, которые напали на Пфейфера во сне и захватили его; приверженцев же его, хотевших его защищать, без труда разогнали. Несчастного вместе с двумя его товарищами ожидал обычный в то время способ опровержения — костер.

Деятельность Дрендорфа (Шлибена), Рейзера и флейтиста Ивана Богемца, равно как и многие другие факты, указывают на то, что в XV в. Франкония сделалась главным очагом вальденсо–беггардского движения в Германии, подобно тому как раньше оно сосредоточивалось в долине Рейна; долина эта служила главным путем сообщения между Италией и Нидерландами и приводила в Германию с юга вальденсов, а из Нидерландов — беггардов, которые встречали по этой дороге экономически высокоразвитые части империи. В XIV столетии опорными пунктами движения былиКельн, СтрасбургиБазель,теперь к ним присоединился иНюрнберг.

Другой центр движения образовался вСаксонии.Кроме Богемии и Франконии Мейсен также принадлежал в XV столетии к числу местностей, где происходили конгрессы «братьев», например всеобщий собор в Энгельсдорфе, созванный спустя три года после конгресса в Таборе, о котором мы говорили выше; это было бы невозможно без чрезвычайного развития движения в этой стране.

Разумеется, коммунистические секты могли существовать лишь в форме тайных кружков. Уединенные мельницы, хижины и дворы стали обычным местопребыванием «братьев», и для отправления богослужения они собирались в очень маленькие кружки, чтобы не привлечь постороннего внимания.

Это были собрания, которые описаны около 1501 г. в Спонгеймской хроникеТритгейма.«Они собираются, — говорит Тритгейм, — в ямах и скрытых пещерах по ночам; там они, подобно животным, самым бесстыдным образом распутничают. Эта низкая раса размножается и растет со дня на день с унизительной быстротой»[221].

Подобно представителям других революционных направлений, «грубенгеймеры», «ямники» после бесплодного похода папы и императора против Лютера и после сожжения отлучительной буллы (1520), а еще более после вормского имперского сейма в 1521 г. также набрались смелости и выступили открыто. Сейм 1581 г. показал полное бессилие папы и императора в Германии.

Лучшей опорою для политических или общественных авторитетов, потерявших свое материальное основание, служит традиционное уважение к ним, их престиж. В силу него они могут при случае долго держаться против сильнейшего противника; но чем дольше они держатся, тем стремительнее, конечно, должно быть падение, если при испытании престиж этот окажется пустым призраком.

По отношению к императору и папе таким испытанием явились события 1520 и 1521 гг. До этого времени в Германии никто еще не противился безнаказанно им обоим вместе. Теперь же вдруг против них выступил простой монах и они не осмеливались уничтожить его. Предание проклятию не произвело никакого впечатления, и Лютер с триумфом покинул сейм, мало опасаясь бессильного объявления опалы, посланной ему вслед. Чем меньше низшие слои народа замечали князей и рыцарей, стоявших в Вормсе за Лютера, и чем более изолированным он им казался, тем сильнее должен был подействовать на народные массы результат этого сейма. Так как истина оказалась столь сильною, что в защиту ее против сильных христианского мира смело и безнаказанно мог выступить простой монах, то и все защищающие правое дело могли теперь, казалось, смело открыто выступить вперед.

Движение началось прежде всего в Саксонии; несколько недель спустя после объявления опалы Лютеру и его друзьям, в июне 1521 г., в Эрфурте поднялся народ и с помощью целого ряда восстаний положил конец католическому режиму. В Виттенберге тоже было неспокойно, но для нас особенно важно движение в Цвикау, начало которого относится к 1520 г.

Мы уже выше видели, что город этот имел значение посредника вхлебной торговлемежду саксонской низменностью и горнопромышленными округами. Чем более развивалось горное дело, тем более процветали промышленность и торговля Цвикау. Особенно сильно стало расти его богатство с тех пор, как в 1470 г. были открыты залежи серебра в соседнем Шнееберге. «Только после начала разработки рудников Шнееберга город наш приобрел заметные еще и до сих пор улучшения в архитектуре. Многие граждане разбогатели благодаря этому, например Мих. Польнер, Ив. Федерангель, Андр. и Ник. Гауленгоферы, Клем. Шикер(большею частью все суконщики),в особенности же братья Мартин и Николай Ромеры, оба возведенные впоследствии в дворянское достоинство. Улучшились также, благодаря улучшению денежного положения, заработок и средства к жизни прочих граждан»[222].

Самыми богатыми жителями Цвикау былисуконщики.«С древнейших времен и до Тридцатилетием войны главным промыслом в Цвикау было тканье сукна. Уже в 1348 г., когда им были даны статуты, ткачи сукна составляли почетнейший и, вероятно, старейший в городе цех, и во второй половине XV в. Цвикау доставлял наряду с Ошацем больше всего по количеству и лучшие по качеству сукна в Мейсене; однако сукна эти все еще не могли сравняться с излюбленными лондонскими и нидерландскими. В 1540 г. между домовладельцами города насчитывалось 230 ткачей сукна, по старинным же и, вероятно, небезосновательным рассказам, число их возросло в эпоху полного расцвета до 600»[223].

Этой эпохой расцвета было время, которым мы теперь заняты. В десятилетний период крестьянских войн ежегодно перерабатывалось в среднем 15–20 тыс. тюков шерсти и производилось 10–20 тыс. штук сукна.

Ткачи составляли важную часть населения города не только по своему экономическому значению, но и по численности. В городе числилось тогда приблизительно 1000 домов; из них в эпоху полного расцвета от четверти до половины принадлежало ткачам сукна (во всяком случае более 230, быть может, около 600).

Тканье сукна было производством на вывоз; оно эксплуатировалось капиталистически, крупными купцами. Тогда не было ничего удивительного в том, что богатые купцы соединяли с эксплуатацией потребителей (путем торговли) также эксплуатацию рабочих в двух крупных областях капиталистической промышленности того времени — в ткацком и горном производстве. Самым наглядным примером этого могут служитьФуггеры,которые собирали свои богатства не только торговлей всевозможными предметами (в том числе, как мы видели, и духовными должностями), но и посредством эксплуатации аугсбургских ткачей и тирольских рудокопов. Нечто подобное произошло и в Цвикау. Рудники в Шнееберге принадлежали большею частью ткачам сукна и торговцам сукном, преимущественно вышеупомянутому купцуМартину Ромеру,саксонскому Фуггеру, который умер в 1483 г., оставив крупное состояние[224].

Но рудокопы, эксплуатируемые Фуггерами, отделены были значительным расстоянием от аугсбургских ткачей. В Цвикау же, наоборот, эксплуатируемые ткацкие подмастерья находились очень близко от рудокопов, эксплуатируемых теми же капиталистами. Отсюда получалось совершенно своеобразное положение: революционный воинственный дух рудокопов придавал смелости ткацким подмастерьям, а коммунистический энтузиазм одних должен был заразить и других. Поэтому нам нечего удивляться, что коммунисты в Цвикау и вокруг него были в Германии первыми осмелившимися открыто заявить о своем существовании.

Уже в 1520 г. мы находим там организованную общину с настоятелями, именуемыми, как у вальденсов, апостолами. Им казалось, что теперь наступает через страшный кровавый суд Божий насильственная революция, которая и приведет к давно желанному тысячелетнему царствию. Главною составною частью коммунистической общины были ткацкие подмастерья города; но они приобретали единомышленников также среди рудокопов и среди людей образованных. Между последними можно назватьМакса Штюбнера,одного из «апостолов», который учился в Виттенберге. Вождем же их был ткачНиколай Шторх.

Они приобретали влияние также и вне Цвикау, даже в самом Виттенберге. Наряду с низшими классами народа находились и образованные идеологи, которые присоединялись к ним. Тогда в реформационном движении не обнаружилось еще классовых противоречий, движение это еще казалось, с одной стороны, национальным, одинаково захватывающим всю нацию, без различия классов, а с другой стороны, чисто религиозным движением, направленным к очищению Церкви, к восстановлению евангельского христианства.

Мы уже во второй главе этого отдела указывали на то, как легко было в этой стадии движения идеологам, не заинтересованным прямо в эксплуатации низших классов народа, сочувственно встретить коммунистическое движение, опиравшееся на древнехристианскую традицию.

Даже на самогоМеланхтона,друга и сотрудника Лютера, фанатики Цвикау произвели глубокое впечатление. Он полагал, что «по многим признакам в них обитают праведные души». Относительно Николая Шторха он писал курфюрсту Фридриху: «Я хорошо заметил, что он правильно понимает смысл Писания в высших и главнейших вопросах веры, хотя выражается очень странно».

Благодаря поведению своих теологов сам Фридрих не знал хорошо, что ему думать о фанатиках. Меланхтон был достаточно хитер, чтобы не компрометировать себя и предоставить Лютеру решение вопроса относительно стремлений этих фанатиков; но он чувствовал к ним такое влечение, что принял к себе в дом одного из «апостолов», вышеупомянутого Штюбнера. Лютер сначала не мог сказать князю почти ничего относительно жителей Цвикау; он проживал в Вартбурге, где ждал последствий объявленной ему опалы. Но, разумеется, ему скоро стало ясно, что «братья» замышляют, и тогда он энергично выступил против них.

Гораздо решительнее Меланхтона на сторону фанатиков встал друг и коллега ЛютераКарлштадт,которому лютеранское движение представлялось идущим слишком медленно. Гораздо раньше Лютера, лишь нерешительно следовавшего за ним, он начал борьбу против безбрачия духовенства и латинской церковной службы, а также против постов и изображений святых. Но он пошел еще дальше: ученый профессор осудил всякую ученость совершенно в таборитском, или беггардском, духе. По его словам, не ученые, но скромные труженики должны проповедовать Евангелие; ученые должны поучаться у них, а высшие школы должны быть закрыты.

Наиболее выдающимся среди последователей «апостолов» Цвикау былТомас Мюнцер.Он представлял в своем лице с 1521 по 1525 г. центр всего германского коммунистического движения. Его образ так могуче выдвигается этим движением, его история так тесно с ним связана и все современные ему свидетельства так настойчиво ссылаются на него как на вождя, что и мы последуем общему примеру и изложим историю коммунистического движения первых годов эпохи реформации в форме истории Мюнцера.

V. Биографы Мюнцера

Мы плохо осведомлены относительно Томаса Мюнцера, так же как и относительно многих других революционеров, дело которых было проиграно. Не то чтобы не имелось о нем сведений, но сведения эти исходят большею частью от его противников, а потому враждебны ему и недостоверны. Известнейший источник, относящийся к Мюнцеру, есть рассказМеланхтонав его сочинении «Historie Thomae Müntzers des anfengers der Döringischen, offrur, sehr nützlich zu lesen etc.», которое появилось, вероятно, непосредственно после подавления восстания, еще в 1525 г. (приложено почти ко всем полным собраниям сочинений Лютера). Насколько объективно мог тогда писать княжеский слуга о злейшем враге князей, понятно само собою. Меланхтон имел особые причины относиться к нему враждебно, потому что, как мы видели, некоторое время заигрывал с единомышленниками Мюнцера, получал от них письма и отвечал на них[225]. Проступок этот он и искупал удвоенною ненавистью.

Для «кроткого» Меланхтона важна была не истина, но унижение противников. По поводу самых маловажных вопросов он говорил пристрастно и относился к ним небрежно[226].

Слейдан и Гнодалий прямо списали[227]у него все его выдумки, а от них они перешли и в позднейшие сочинения по истории того времени. Только французская революция воздала до известной степени должное Мюнцеру. Пастора Г. Т. Штробеля из Вердта (Бавария) она побудила заняться изучением крестьянской войны, т. е. восстания Мюнцера, Штробель открыл изъяны и противоречия в изложении Меланхтона и старался по возможности исправить их в своем сочинении «Leben, Schriften und Lehren Thomae Müntzers, des Urhebers des Bauernaufstandes in Thüringen» (Нюрнберг и Альтдорф, 1795 г.). Это первая научная монография о Мюнцере, и с нею может сравниться только сочинение пастораЗейдемана,изданное в 1842 г. «Thomas Münzer, eine Biographie, nach den im Königlich–sächsischen Hauptstaatsarchiv zu Dresden vorhandenen Quellen bearbeitet» (Дрезден и Лейпциг). Зейдеман приводит ряд новых документов, но в заглавии своего сочинения он обещает больше, чем дает на самом деле, так как во многих случаях он просто пользуется Штробелем, из которого часто делает выписки, не называя источника.

Новейшее сочинение о Мюнцере «Thomas Münzer und Heinrich Pfeifer 1523–1525 гг.» (Геттинген, 1889 г.) принадлежитО. Мерксуи представляет докторскую диссертацию, автор которой нигде не упускает случая выставить свои добрые верноподданнические чувства. Брошюрка эта вносит несколько новых сведений и поправок, основанных на новых материалах, разбросанных в разных периодических изданиях и сборниках. Но она касается лишь внешних обстоятельств и не обнаруживает ни малейшего понимания идей и деятельности Мюнцера.

Все прочие монографии, какие мы имели под руками, не имеют никакого научного значения[228].

Во всех них сквозит дух меланхтоновской работы, равно как и в сочинениях по всеобщей истории того времени, не исключая сочинений Янсена и Лампрехта.

Между самостоятельными сочинениями, трактующими о Мюнцере, мы знаем лишь одно, верно передающее историческое значение этого человека и его личности; а именно сочинениеВ. Циммермана«Geschichte des grossen Bauernkrieges» (рус. пер.: «История крестьянской войны в Германии»); сочинение это, несмотря на то что со дня его появления протекло уже более полустолетия, не имеет себе равного, хотя некоторые детали его теперь устарели[229].

Лишь в одном, впрочем, очень существенном пункте мы не можем согласиться с Циммерманом: он считает Мюнцера человеком, идущим впереди своего времени. «Мюнцер ушел на три столетия вперед не только в своих политических воззрениях, но и в религиозных».

К этому мнению Циммерман приходит благодаря сравнению воззрений Мюнцера с воззрениями позднейших мыслителей и новаторов Пенна, Цинцендорфа, Руссо и других. Если бы, наоборот, он сравнил взгляды Мюнцера с воззрениями более ранних коммунистических сект, то нашел бы, что Мюнцер вращался в кругу их идей. Нам со своей стороны не удалось открыть у Мюнцера ни одной новой идеи.

Организаторское и агитаторское значение этого человека, по нашему мнению, оценивалось до настоящего времени слишком высоко. Преследования беггардов и вальденсов не прекращались и доказывали, что не только идеи, но также и организации коммунистических сект дожили до эпохи Реформации. Мы с полным правом можем предположить, что одновременно с Мюнцером, даже раньше его, как это было в Цвикау, многочисленные агитаторы и организаторы действовали в том же духе, как он, и что во многих местах уже раньше образовались тайные организации, на которые они могли опираться.

Мюнцер превосходит своих единомышленников не философским умом и неорганизаторским талантом,а своею революционною энергией и прежде всего политическим тактом. Коммунисты Средних веков, как мы уже не раз видели, были, в общем, людьми миролюбивыми, хотя во время революции они и воспламенялись очень легко революционным огнем. Когда реформация повергла всю Германию в страшное смятение, тогда и коммунисты не остались в бездействии. Но все–таки многие из них, по–видимому, сомневались в целесообразности насильственных действий, особенно южногерманские коммунисты, которые находились под влиянием швейцарских анабаптистов; эти последние решительно выступили против учения Мюнцера, что только насилие может помочь Евангелию одержать победу. Они хотели прибегать лишь к «борьбе духовным оружием», «завоевать мир словом Божиим», как выражались в то время. Мы возвратимся к этому явлению в истории анабаптизма.

Мюнцер далек от такого миролюбия; его энергия и пылкость были непреоборимы. Вместе с тем он отнюдь не был бунтовщиком или ограниченным фанатиком–сектантом. Он знал соотношение сил в государстве и обществе и при всем своем мистическом энтузиазме считался с ними. Будучи очень далеким от того, чтобы ограничивать свою деятельность небольшим кружком правоверных, он призывал все революционные элементы своего времени и старался заставить их служить своему делу.

Если он потерпел неудачу, то лишь благодаря окружающим обстоятельствам, изменить которые он не мог. С теми средствами, какие были у него под руками, Мюнцер сделал все, что можно было сделать, и если в 1525 г. в Тюрингене восстание безоружных крестьян одно время угрожало самым основам эксплуататорского общественного строя, то случилось это в немалой степени благодаря Томасу Мюнцеру, благодаря соединению в нем крайнего коммунистического фанатизма с твердой силой воли, со страшной энергией и, что важнее всего, с политической прозорливостью.

VI. Начало деятельности Мюнцера

Мюнцер родился в 1490 или 1493 г.[230]вШтольберге,у подножия Гарца. О его юности и первоначальных занятиях нет никаких сведений; несомненно, что он с успехом занимался науками, так как получил степень доктора. Он сделался священником, но плохо себя чувствовал в роли «черного жандарма». Революционная натура его сказалась рано, и он организовал в Галле, где был учителем, тайный союз против Эрнеста II, архиепископа Магдебургского и примаса Германии. Когда этот последний умер в 1513 г., Мюнцеру было не более 23 лет. В 1515 г. мы находим его священником в Фрозе у Ашерслебена, вероятно, в местном женском монастыре. Но там он пробыл недолго. После многих скитаний с места на место он наконец устроился в качестве духовника в одном женском монастыре, в Беутице, у Вейсенфельза. Но и там он не усидел и в 1520 г. уже явился проповедником вЦвикау.Сблизившись с Лютером, Мюнцер — молодая, бурная натура — страстно принялся помогать ему в борьбе с Римом. Пребывание в Цвикау имело решительное значение для дальнейшей деятельности Мюнцера.

Сначала Мюнцер был проповедником в церкви Св. Марии, затем перешел в церковь Св. Екатерины, в которую, по выражению Зейдемана, он «втерся». Факт этот до сих пор считали маловажным, но мы думаем иначе.Церковь Св. Екатерины была до некоторой степени сборным пунктом общества сукноткацких подмастерьев.В 1475 г. они воздвигли там собственный алтарь — «алтарь подмастерьев», который цех (артель?) поручил священнику за вознаграждение, состоявшее из помещения и 35 флоринов ежегодно. На церковном погосте ткачи устраивали свои собрания (утренние беседы). Церковь Св. Марии, напротив, была, по–видимому, местом сборищ денежной знати города. В 1475 г. ей были пожертвованы Мартином Ромером «ради спасения души» 1000 рейнских гульденов, помещенных в Нюрнберге из 4 процентов. За это должны были служить ежедневно семь панихид по богатым грешникам[231]. Вот, кстати, пример, насколько было прибыльно для Церкви учение о чистилище.

Симпатия ли к сукноткацким подмастерьям побудила Мюнцера сделаться проповедником в их церкви или, наоборот, сближение с ними явилось лишь следствием этого его поступка, в настоящее время решить невозможно. Верно то, что он в качестве проповедника вступал с ними в тесное соприкосновение, познакомился с их воззрениями и тотчас же горячо увлекся ими. Одно сочинение, написанное в Цвикау в 1523 г.[232], говорит относительно его связи с подмастерьями, что «подмастерья Держат его сторону, а он водится с ними больше, чем с достойным духовенством. Магистр Томас предпочитает подмастерьев, в особенности одного, по имени Николай Шторх. Он очень превозносит его с кафедры и ставит выше всех священников, как будто это единственный человек, хорошо знающий Писание и глубоко проникший в его дух. При этом магистр Томас хвастался также, будто он хорошо знает, что на Шторхе почиет Дух Святой. Вследствие этого Шторх позволил себе начать при Томасе тайную проповедь, как это бывает обыкновенно у беггардов (пикардов), которые предлагают проповедовать какому–нибудь сапожнику или портному. Итак, Шторх был выдвинут вперед магистром Томасом, и он с кафедры признал законным, что нашими прелатами и священниками должны делаться миряне, и они же должны принимать исповедь. Отсюда возникла и получила известность секта шторхитанцев. И секта эта так разрослась в народе, что говорили открыто, будто она составила заговор и назначила 12 апостолов и 72 ученика».

Такой отважный шаг со стороны коммунистов по необходимости привел к конфликту. Пока Мюнцер ратовал только против богатых попов, он пользовался расположением городского управления и горожан. Теперь дело изменилось.

Конфликт обнаружился прежде всего в форме столкновения на религиозной почве двух церквей — ткацкой церкви Св. Екатерины с церковью Св. Марии, церковью надутых богачей, в лице их проповедников, с одной стороны, Мюнцера, с другой — Иоанна Вильденау из Эгера (Эгрануса). Уже в 1520 г. между ними шла борьба. Был ли Вильденау человеком, действительно неспособным, как его изображают противники, или он не нашел в горожанах достаточной поддержки, но только он принужден был уступить Мюнцеру (весной 1520 г.).

Если такой исход сделал сукноткацких подмастерьев смелее, то, с другой стороны, городской совет и зажиточных горожан он сделал более трусливыми и склонными к насильственным мероприятиям. Повод скоро нашелся в виде бунта ткачей, в котором Мюнцер, как он еще 9 июля 1523 г. писал Лютеру, не принимал никакого участия. 55 подмастерьев были посажены в тюрьму, наиболее виновные бежали, а Мюнцер был изгнан. Николай Шторх и другие также покинули тотчас или же вскоре после этого Цвикау, почва которого стала для них слишком горячею. Они отправились в Виттенберг, которого достигли в декабрь 1521 г., и, как мы видели, вступили там в сношения с Меланхтоном и Карлштадтом. Мюнцер же направился в Прагу; он надеялся в земле таборитов найти единомышленников и плодотворную почву для своей деятельности.

Но времена переменились. Почва для таборитского учения в Богемии была еще хуже, чем в Саксонии. Воинственная демократия давно уже была побеждена в решительной битве с крупными аристократами, и последние остатки демократического коммунизма, продолжавшего существовать среди богемских братьев, были изуродованы до неузнаваемости с тех пор, как буржуазное направление среди братьев одержало перевес над пролетарским.

Прага меньше всего могла быть подходящим местом для такого человека, как Мюнцер. Город этот даже в эпоху высшего развития могущества таборитов в лучшем случае бывал лишь равнодушным другом, в большинстве же очень решительным их врагом. Теперь же Прага сделалась твердой опорой реакции.

Мюнцер начал с помощью переводчика проповедовать в Праге, куда он попал поздней осенью, после того как выпустил на богемском языке воззвание, в котором переделал свое имя на чешский лад: «Ja Thomasa Minczierz s Stolberkn». Но лишь только проповедь его обратила на себя внимание, свободе ее наступил конец. Мюнцер отдан был под надзор полиции (к нему приставили 4 стражей) и вскоре затем изгнан. 25 января 1522 г. он уже покинул Прагу.

Цвикау–Прага; из этого сопоставления всякий видит, что современная полицейская деятельность в Богемии и Саксонии основана на славных традициях; она освящена веками.

VII. Мюнцер в Альштэте

Из Богемии Мюнцер снова вернулся в Саксонию — сначала в Нордгаузен, где оставался некоторое время, затем он переселился в Альштэт[233]. Подобно Цвикау и этот город лежал близ крупного горного промысла — возле мансфельдских медных, серебряных и золотых рудников, о которых мы уже упоминали. Легко понять, что способное к борьбе, суровое население Альштэта представляло благоприятную почву для развития пролетарских тенденций, и вследствие этого агитация Мюнцера имела успех. Достоверно, что гонимый из одного места в другое агитатор нашел, наконец, в Альштэте подходящее место для своей деятельности. Он скоро приобрел там влияние в качестве проповедника. Мы должны рассматривать как знак упования его на будущее то обстоятельство, что онвступил в брак(Пасха 1523 г.) с вышедшей из монастыря монахиней по имени Оттилия фон Герсен[234]. Известие, будто он женился на кухарке священника, основано на недоразумении[235]; впрочем, и это не составило бы несчастия.

Однако за этими личными делами Мюнцер не забывал цели, которой посвятил себя. Он первым из немецких реформаторов ввел богослужение на немецком языке и разрешил проповедовать и читать не только из Нового Завета, но и извсехкниг Библии. Последнее обстоятельство очень характерно. Мы уже во второй главе этого отдела указывали, что демократическим сектам «республиканский», если можно так выразиться, Ветхий Завет нравился гораздо больше Нового, этого продукта цезарианского общественного строя. Такое предпочтение Ветхого Завета можно проследить у таборитов и пуритан.

«Папская лицемерная исповедь» была отменена, и установлено причастие под обоими видами. В Божественном служении должны были принимать участие все люди; привилегированное положение духовенства прекратилось; поэтому, как говорит сам Мюнцер, «противники нашего дела говорят, что мы учим конюхов, чтобы они сами совершали богослужение, хотя бы в открытом поле».

Говорит он это в своем первом, дошедшем до нас сочинении, которое занимается упомянутым выше новым богослужением: «Порядок и расписание немецкой службы в Альштэте, установленное священником Томасом Мюнцером на прошедшую Пасху 1523 года. Альштэт 1524 г. Напечатано в Эйленбурге Николаем Видемаром» (Ordnung und Berechnung des Teutschen ampts zu Alstädt durch Tomam Münzer, seelwarters ym vergangenen Ostern auffgericht, 1523).

О том же трактует и его сочинение. «Немецкая евангелическая обедня, совершаемая папскими попами к великому ущербу веры по–латыни, и приведенная в порядок теперь, в это славное время, предназначенное для раскрытия, к каким ужасам всякого безбожия повели продолжавшиеся долгое время злоупотребления в богослужении. Томас Мюнцер, Альштэт, 1524». (Deutsch Evangelisch Messe etwann durch die Bebstischen pfaffen in Latein zu grossem nachteyl des Christenglaubens vor ein opfer gehandelt, vnd jetzt verordnet in dieser hehrlichen Zeyt zu entdecken den grevel aller abgötterey durch solche missbreuche der Messen lange Zeit getriben.)

В предисловии он замечает, что латинские слова порождают шарлатанство и незнание, «поэтому я для улучшения перевел, согласно немецкому духу, псалмы более по смыслу, чем дословно»[236].

Содержание этого сочинения составляет самое богослужение, переведенное на немецкий язык. Как бы вторую часть его представляет книга «Немецкое богослужение, предназначенное, по неизменной воле Божией, поднять, на погибель всех затей безбожников, коварный покров, под которым держали свет мира, вновь являющийся теперь вместе с этими похвальными песнями и божественными псалмами, которые служат в назидание возрождающемуся христианству» («Deutzch Kirchenampt, verordnet, aufzuheben den hinterlistigen Deckel, under welchem das Liecht der weit vorhalten war, welchs yetzt widerumb erscheynt mit dysen Lobgesängeu vnd Göttlichen Psalmen, die do erbawen die zunemende Christenheyt, nach gottis vnwandelbärem willen zum vntergang aller prechtigen geperde der gotlosen), Альштэт, вероятно, 1524 г. Как сообщает Штробель, в этой книге находятся латинские песнопения пяти служб, переведенные на немецкий язык.

Кроме того, Мюнцер выпустил в Альштэте еще две агитационные брошюры — «Протестация» (Protestation) и сочинение «О ложной вере»[237].

Кроме этих сочинений следует назвать еще два письма, относящихся к той же эпохе. Одно из них, от 18 июля 1523 г., «строгое увещание возлюбленным братьям в Штольберге избегать неразумного восстания», есть письменное напоминание штольбергским союзникам о терпении, так как нет еще надлежащего настроения. «В высшей степени глупо, что некоторые из избранных друзей божиих думают, будто Бог скоро должен переменить все к лучшему среди христиан и поспешить им на помощь, между тем как к этому никто не стремится и не жаждет сделаться нищим духом». Людям живется еще слишком хорошо; должно сделаться еще хуже, прежде чем станет лучше. «Поэтому Бог заставляет тиранов свирепствовать все больше и больше, чтобы избранные преисполнились стремлением искать Бога. Люди, не поступавшие против веры и надежды, не ненавидевшие того, что заповедано любить, не знают, что Бог сам указывал людям, что им нужно». В конце он порицает братьев за их неустойчивость и роскошную жизнь.«Яслышу, что вы очень хвастливы, ничему не учитесь и очень беспечны. Когда вы пьете, то много говорите о деле, а когда трезвы — становитесь трусами. Поэтому, дорогие братья, исправьте вашу жизнь; избегайте кутежей (Лука 21, Петр 5), страстей и предающихся им (2, Тимофей 3); будьте смелее, чем до сих пор, так как вам предстоит еще работать, и пишите мне».

Другое письмо, содержащее изложение псалма 19, он написал в мае 1524 г. к одному из своих приверженцев, а в 1525 г. его издал Иван Агрикола из Эйслебена, чтобы возбудить народ против Мюнцера, «чтобы весь мир видел, как черт думает сравняться с Богом»[238]. Оно не содержит никаких достойных внимания мыслей, которых мы не могли бы найти в другом месте в сочинениях Мюнцера, относящихся к той же эпохе.

О переводе второй главы из Даниила, который также появился в Алыптэте, будет сказано ниже.

В первых из этих сочинений — об установлении немецкой службы — уже заключаются все существенные признаки Мюнцеровой философии: егомистицизм,презрение к Писанию, поскольку оно не опирается на голос внутреннегооткровения,которое достигается лишь путемаскетизма,путем страдания, его презрение к ученым, наконец, егопантеизми религиознаятерпимость.

Что касается первых приведенных нами признаков, то примеры их мы дали уже во второй главе этого отдела. Здесь приведем лишь цитату из названного сочинения. «Библия, сама по себе, — говорит Мюнцер, — не может научить, что справедливо. Бог должен указать это через внутреннее Откровение. Если ты и всю Библию поглотил, это не поможет тебе; ты должен протерпеть острый плуг, которым Бог вырывает плевелы из твоего сердца»[239].

Ясным свидетельством его слегка окрашенного в пантеизм мистицизма служит следующее место: «…ибо он [человек] должен знать, что Бог находится в нем, что Он не выдуман, не находится за тысячи миль от него,но что небо и земля полны Бога,и что Отец непрестанно рождает в нас Сына и что Святой Дух проявляет Распятого в нашем искреннем раскаянии».

Наконец, религиозная терпимость Мюнцера видна из следующих рассуждений его: «Никто не должен удивляться тому, что мы совершали в Альштэте богослужение на немецком языке. Притом не мы одни имеем обычай совершать богослужение иначе, чем римляне, ибо и в Милане, в Ломбардии, богослужение совершается иначе, чем в Риме». Кроаты, богемцы, армяне и другие народы совершают богослужение на своем языке, у русских много других обрядов, и все–таки они еще не диаволы из–за этого. О, как мы слепы и невежественны, воображая, что одни мы христиане по внешним обрядам, и ссорясь из–за этого, как безумные, скотоподобные люди». Язычники и турки, по его словам, не хуже христиан. Мюнцер не желает также «презирать наших отсталых римских братьев».

Для того времени это, конечно, важные и глубокие истины. Но у Мюнцера они не оригинальны; пантеистический мистицизм мы нашли уже у братьев и сестер свободного духа.

Религиозная терпимость Мюнцера также имеет своих предшественников: мы знаем, что Эней Сильвий заметил ее уже у таборитов, богемские братья также отличались ею. Эту религиозную терпимость надо, однако, понимать в весьма узком смысле; она не могла распространяться на все религиозные вопросы в такое время, когда все крупные противоречия в государстве и обществе скрывались под религиозной оболочкой. Поэтому Мюнцер ненавидел всякую лицемерную терпимость, за которою скрывалась трусость и бесхарактерность. «Нет на свете ни одной вещи, — восклицал он, — имеющей лучший вид, чем напускная доброта; оттого–то повсюду кишат лицемеры, среди которых ни у одного не хватает смелости сказать правду. Поэтому, чтобы истина обнаружилась яснее, вы, правители (дай Бог, чтобы вы это сделали — охотно или нет — все равно), должны держать себя, как сказано в Писании, где говорится, как Навуходоносор поставил св. Даниила судьею, чтобы он судил хорошо и справедливо, как повелевает Святой Дух (псалом 5).Безбожники не имеют права жить, разве только им позволят это избранные»[240].

Это место, по–видимому, противоречит другим, показывающим религиозную терпимость Мюнцера; но противоречие исчезает, если рассмотреть, к чему относится эта терпимость. Она касается толькомеждународныхотношений и вытекает из признания за народом права создавать себе религию по своему произволу; для Мюнцера совершенно безразлично, что коварные римские братья совершают богослужение по–своему, что турки и язычники верят во что им угодно, это его не касается. Он желает только, чтобы позволили сообразовать условия жизни с потребностями, поэтому у него нет вражды к чужим нациям; этому отнюдь не противоречит провозглашение беспощадной классовой борьбы внутри государства.

Это провозглашение борьбы взято, однако, уже из позднейшего сочинения его. Приведенные выше сочинения, в общем, написаны тоном спокойным и насколько может это сделать такая пылкая душа. Это сочинения, написанные с целью пропаганды, занимающиеся преимущественно вопросами религии и церковной организации; в них нет никаких революционных фраз и воззваний. Тогда Мюнцер не был еще бунтовщиком, он не выступал еще открыто противником власти.

Но у него произошел уже разрыв с Лютером; поводом послужило, по–видимому, личное соперничество.

Быть может, никогда не было видно яснее, чем в 1522 и 1523 гг., как мало реформация была делом личной инициативы Лютера.

Он не только следовал по течению, не разбирая ясно внутренней связи событий, но случалось даже, что на пути, на который он вступил, его перегоняли другие. Между тем как он в созерцательном покое сидел в Вартбурге и переводил Библию, энергичные элементы Виттенберга, предводимые Карлштадтом и находившиеся под влиянием цвикауских фанатиков, начали делать практические выводы из разрыва с Римом; они уничтожили безбрачие духовенства, монашеские обеты, посты, поклонение иконам и т. д. Лютеру впоследствии оставалось только принять эти реформы и санкционировать их — в тех случаях, когда он их не отвергал.

И вот через год после этих происшествий в Виттенберге человеку, который уже чувствовал себя вождем в борьбе «за евангельские истины», пришлось увидеть, что Мюнцер перегнал его, введя богослужение на немецком языке, ибо Мюнцер ввел его в Альштэте с таким успехом, что Лютеру оставалось только подражать ему. Но перед людьми он не желал являться подражателем; надо было устроить, чтобы они ничего не узнали о новшестве Мюнцера, пока он сам не начнет подражать этому новшеству. Для этого существовало простое средство.

Сам Мюнцер писал в своей «твердо обоснованной защитительной речи», о которой мы еще будем говорить ниже: «Действительно вся страна может свидетельствовать о том, что бедный, нуждающийся народ сильно стремился к истине, что все улицы были полны народа, собравшегося со всех сторон, чтобы послушать, как в Альштэте было установлено богослужение, как пелись стихи Библии и как проповедовали. Если бы он [Лютер] даже лопнул, то ему не удалось бы сделать этого в Виттенберге. По этому интересу к богослужению на немецком языке видно, как благоговейно народ относится к нему; это так рассердило Лютера, что он прежде всего добился от своих князейзапрещения печатать мое богослужение».

На это обвинение Лютер никогда не отвечал.

Соперничество между двумя реформаторами, конечно, не сделало их отношения более приязненными. Но причина их разрыва была глубже.

Лютер, правда, не принял еще тогда определенного положения по отношению к демократии. Он еще не знал, на чьей стороне будет перевес, но одно было для него ясно; его буржуазный инстинкт был слишком развит, чтобы он ошибся в этом:ни в каком случае нельзя было допустить распространения коммунистических сект.

В этом он убедился уже в 1522 г., когда цвикауские фанатики начали приобретать влияние в Виттенберге. Когда ни Меланхтон, ни курфюрст не решились занять по отношению к ним определенное положение, Лютер не усидел в Вартбурге. Весной 1522 г. он отправился в Виттенберг и разогнал опасных людей. Шторх пошел в Южную Германию, где и затерялся; Карлштадт, которого Лютер хотел лишить свободы слова, как и Мюнцера (он заставил власти конфисковать его сочинения), ушел сначала в деревню возле Виттенберга, купил там имение и хотел жить крестьянином, причем крестьяне должны были звать его не доктором, а соседом Андреем. Однако вскоре мы снова находим его, с успехом занимающегося агитаторской и организаторской деятельностью в Орламунде, где он дал церковной общине совершенно демократическое устройство и уничтожил все традиционные католические обряды.

Когда Мюнцер появился в Альштэте, Лютер, знавший о его связи с цвикаускими фанатиками, конечно, с самого начала должен был смотреть на него с недоверием. Последнее возрастало по мере того, как возрастала известность Мюнцера; жало ревности должно было окончательно привести в бешенство Лютера, но Мюнцера трудно было поймать. Напрасно Лютер вызывал его в Виттенберг на допрос — Мюнцер объявил, что явится только в безопасное для него место.

Так как Мюнцер не желал явиться в Виттенберг, то саксонские князья — Фридрих, его брат и соправитель герцог Иоанн — сами отправились в Альштэт. Их побудили к этому беспорядки, происшедшие вблизи этого города.

24 марта 1524 г. толпа альштэтцев уничтожила капеллу в Меллербахе, очень часто посещаемую богомольцами, чтобы положить конец «безбожному поклонению иконам», против которого Мюнцер тогда проповедовал. После этого альштэтские власти получили от курфюрста Фридриха приказ наказать разрушителей капеллы. Но власти долго не осмеливались исполнить приказ, потому что боялись бунта. Когда они, наконец, 13 июня хотели арестовать подозреваемых, намерение их стало известным. «Не только мужчины, но даже женщины и девушки, которым Мюнцером было приказано «вооружиться вилами и граблями», стали собираться толпами. Колокола били набат, говорят, что Мюнцер сам звонил. На другой день «альштэтцы», быть может, по их требованию, получили помощь извне, они доложили властям, что к ним явилисьчернорабочиеи другие люди, чтобы посмотреть, не было ли нападения на учителя (Мюнцера) и не обидели ли горожан из–за Евангелия; может ли быть лучшее доказательство влияния и популярности Мюнцера»[241].

Таким образом, намерения княжеских властей остались невыполненными, и главным виновником этого считался Мюнцер.

Но когда оба князя прибыли в Альштэт (вероятно, в начале июля), чтобы водворить порядок, они не только ничего не предприняли против Мюнцера, но разрешили ему даже сказать в своем присутствии речь, смелее которой, вероятно, никто не говорил еще в присутствии владетельных князей. Одной этой речи достаточно для опровержения болтовни о трусости Мюнцера, повторяющейся во всех «благонамеренных» историях мюнцеровского движения — от Меланхтона до Лампрехта включительно.

Мюнцер взял темой своей речи вторую главу книги Даниила, где говорится о видении Навуходоносора и о толковании этого видения Даниилом. Мюнцер говорил, что такие откровения бывают и в настоящее время. «Ученые книжники утверждают, правда, что Бог в настоящее время не открывается уже Своим избранникам в видениях и словах; теперь надо будто бы держаться Писания. Они насмехаются над предостережениями тех, которые получили Откровение Божие, как евреи насмехались над Иеремией, пророчившим вавилонский плен». Но путем отказа от всяких наслаждений и умерщвления плоти, путем искреннего стремления к истине и в настоящее время можно иметь видения. «Воистину нужен настоящий апостольский и пророческий дух, чтобы ожидать видений и принимать их со скорбию и смирением; поэтому не удивительно, что брат «откормленная свинья» (Mastschwein) и «брат смиренник» (Santfleben) (Лютер) их порицают»… Мне несомненно и достоверно известно, что Св. Дух теперь открывает сознанию многих избранных благочестивых людей страшную необходимость в совершенной и окончательной будущей реформации; она должна произойти, хотя бы все противились этому изо всех сил; пророчество Даниила все–таки останется верным. Мы теперь находимся в пятом царстве мира. «Теперь отлично видно, как угри и змеи совокупляются между собою на одной куче. Попы и все злое духовенство, это змеи… а светские властители и правители — это угри… Ах, господа, как хорошо Господь Бог разобьет старые горшки железной палкой». Теперь дело евангелических князей напасть на противников Евангелия. «Если вы хотите быть настоящими правителями, то вы должны приняться основательно за дело». Надо уничтожить корень безобразий; средство же для уничтожения безбожников — меч. «Но, чтобы все произошло, как следует и подобает, это должны сделать наши дорогие отцы, князья, исповедующие вместе с нами Христа. Если же они этого не захотят сделать,то меч будет отнят у них(Дан. VII гл.), ибо это докажет, что они исповедуют Христа на словах, но отрицают его на деле»… После этого Мюнцер обращается против лицемерной терпимости — мы выше цитировали характерный отрывок его рассуждений по этому вопросу — и заканчивает призывом: «Будьте смелы, этого хочет Тот, Кому дана вся власть на небесах и на земле. Конец близок. Пусть Бог вечно хранит вас. Аминь».

Поистине смелая речь. Далекий от отрицания своих революционных намерений, Мюнцер объявлял, что революция необходима. Князья должны стать во главе ее, иначе возмущенный народ раздавит их. В речи не видно особенной уверенности, что правители последуют этому призыву, но она все–таки доказывает, что Мюнцер не считал невозможным привлечь на свою сторону по крайней мере курфюрстов.

Тогда классовые противоречия в реформационном движении не выразились еще с такою ясностью и резкостью, как через год. Притом нельзя забывать, что абсолютизм был тогда еще революционною силой, так что союз с ним не мог казаться невозможным, по крайней мере в принципе. Ведь даже в прошлом столетии законные государи заигрывали с восстанием, когда династические интересы склоняли их к революционной политике. Таким образом, одно время, а именно до 1866 г., действовали особенно Гогенцоллерны. К этому присоединилось еще то обстоятельство, что курфюрст Фридрих относился к народным движениям крайне снисходительно, иногда даже с известной симпатией, как мы это видели в случае с цвикаускими фанатиками и как опять увидим ниже в начале крестьянской войны.

Вот этому обстоятельству, а быть может, и популярности, которою пользовался Мюнцер в Альштэте, можно, пожалуй, приписать, что правители отпустили его целым и невредимым.

Брат Фридриха герцог Иоанн имел гораздо больше классового сознания: когда Мюнцер напечатать свою речь[242], тот так рассердился, что изгнал из Саксонии Николая Видемара из Эйленбурга, печатавшего сочинение Мюнцера. Напрасно Мюнцер протестовал против этого письмом от 13 июля. Ему запретили печатать что–либо без разрешения саксонского правительства в Веймаре.

В ответ на это запрещение непреклонный Мюнцер выпустил новое агитационное сочинение «Обличение ложной веры безбожного мира», напечатанное в соседнем Мюльгаузене, где как раз завершалось победоносное народное движение[243].

В заглавии он называет себя «Мюнцер с молотом», намекая на одно место у Иеремии (XXIII, 9), где Господь говорит: «Разве Мое слово не подобно молоту, разрушающему скалы?» «Милые друзья, — пишет Мюнцер на обложке, — будем расширять дыру, чтобы весь свет увидел и понял, что за люди наши богачи, которые святотатственно сделали из Бога какого–то расписного идола».

На второй странице поставлены в виде эпиграфа два изречения из Иеремии, который Мюнцер приноровил к данному случаю: «Услыши, я вложил мои слова в уста твои, я тебя поставил ныне над людьми и над царствами, чтобы ты искоренял, сокрушал, рассеивал, опустошал, созидал и насаждал»… и затем: «против царей, князей, попов и народа поставлена железная стена. Пусть они борются; победа чудесным образом обратится на погибель сильных, безбожных тиранов». Это введение уже выясняет характер всего сочинения.

Оно начинается полемикой с учеными книжниками, обманывающими бедный народ. Народ должен освободиться от них; кто стремится к богатству и почестям, тот не может служить Богу. «Почему же «брат Занфтлебен» и «брат Лейзетритер»[244]становится столь страстным и даже крикливым? Он воображает, что может предаваться всем своим страстям, может сохранить свою роскошь и богатство и все–таки иметь истинную веру, между тем Сын Божий ясно порицал за это ученых книжников… нельзя служить Богу и мамоне. Кто берет себе почести и богатство, тот в конце концов навеки оставляется Богом, ибо в 5–м псалме Бог говорит: «их сердце суетно»».Поэтому упрямые и насильники должны быть свергнуты со своих мест.«Правители и власти безбожных, сумасбродных людей страшно злобствуют и свирепствуют против Бога и Его избранников»; некоторые даже теперь только начинают хорошенько «бить, всячески изводить и грабить свой народ, притом же они угрожают всему христианству, позорно мучают и убивают своих и чужих, так что Бог после всей этой борьбы избранников не будет в состоянии и не захочет смотреть на все эти ужасы». Бог налагает на сынов Своих больше, чем они могут вынести. Этому скоро должен прийти конец, и он придет.

Князья — это бич, которым Бог в гневе наказывает людей. «Поэтому–то они не что иное, как палачи и живодеры. Таково уж их ремесло».

Бояться следует не их, но Бога. Однако в Боге отчаиваться нельзя, для Него возможно все, даже победа коммунистической революции. «Да, бесчисленному множеству людей это кажется невероятным мечтанием; они не в состоянии представить себе, что было подготовлено и выполнено такое дело, благодаря которому безбожники будут лишены права судить, и право это получат униженные и простые люди». Невозможное сделается возможным; «но это все–таки спасительная вера, и она еще сделает много добра.Она создаст, вероятно, благородный народ, как предполагал философ Платон(De republica) и Апулей (о Золотом осле)».

В остальной части брошюры — только повторение уже изложенного. Если сравнить ее с прежними альштэтскими изданиями Мюнцера, то между ними окажется очень резкая разница. Толкование второй главы Даниила представляет переход от этих изданий к последней брошюре. Теперь для Мюнцера менее важно убедить и уговорить противников; он скорее стремится подстрекнуть своих единомышленников. Теперь для него на первом плане стоит уже не церковная, а политическая и социальная революция. «Толкование» является еще попыткой привлечь на сторону революции князей; теперь же, напротив, главный враг не папа, а князья. Дело идет не о смутном понятии евангелия, но просто о коммунизме, «как полагал философ Платон», книгу которого «О государстве» Мюнцер, судя по этому, знал.

Это изменение в тоне и содержании агитации Мюнцера, несомненно, вызвано отчасти его разрывом с правительством, которое ясно показало, что он может провести свои идеи только посредством борьбы с ним. Но отчасти и, вероятно, преимущественно причина этого изменения гораздо глубже, и заключается она в том, что как раз в это время начало вспыхивать первое пламя крестьянской войны: надо было уже непроповедовать, а действовать.

VIII. Причины Великой крестьянской войны

Еще раньше — при описании восстания Дольчино, английского народного мятежа 1381 г. и таборитского движения — нам приходилось говорить о противоречиях, приведших к крестьянской войне. Не станем повторять уже сказанного, а укажем лишь на те пункты, в которых положение немецких крестьян начала XVI в. отличалось от положения их предшественников.

Вышеназванные мятежи все произошли в эпоху, когда положение крестьян стало вообще улучшаться; в Германии же дело дошло до крупного восстания крестьян лишь тогда, когда положение их значительно ухудшилось.

Время Гуситских войн можно приблизительно считать границей, за которой тенденции к угнетению крестьянства стали преобладать не только случайно и в отдельных местах, но повсеместно, над тенденциями, благоприятными его подъему. Главную причину этого мы видим в усилении значениякапитала(прежде всего капитала торгового) и связанного с нимабсолютизма.

Усиление власти капитала явилось естественно необходимым последствием развития товарного производства и товарного обмена. Капитал, и прежде всего торговый капитал, нуждался в крепкой государственной власти, которая обеспечила бы ему внутренний рынок и облегчила бы конкуренцию на рынке мировом. Капиталисты поэтому всеми способами содействовали развитию абсолютизма и его обоих важных органов — бюрократии и наемного войска; они помогали также абсолютизму — если не лично, то своими деньгами — в его борьбе против свободных классов, старавшихся укрепить приобретенные вольности и права. Классами этими были дворянство и духовенство, с одной стороны, и с другой — крестьяне и мещане. При этом для князей и капиталистов было очень выгодно то обстоятельство, что враждебные им классы находились в сильном антагонизме друг с другом и вели жестокую борьбу между собою.

Капитал в лице купцов и ростовщиков и князья сумели постепенно подчинить себе эти классы. Каждый из этих классов старался свалить с себя на других свое бремя, и таким образом, в конце концов оно с удвоенной силой пало на низшие слои народа — на городской пролетариат и в особенности на крестьян как главную массу населения. Революция в области цен, о которой мы уже говорили, лишь усилила действие этой тяжести.

Одновременно с увеличением давления на низшие классы уменьшалась и их способность к противодействию. Если положение крестьян в XIII и XIV столетиях улучшилось, то произошло это отчасти благодаря расцвету городов и в особенности многочисленных провинциальных городков, в которых крестьяне нашли опору и союзников против общего врага. Но в XV столетии германские города стали попадать все в большую зависимость от князей; самостоятельность большинства немецких городов к концу XV в. была уже сломлена. Сравнительно немногие из них сумели отстоять свою свободу; это были большею частью крупные города, в которых господствующие классы были крайне заинтересованы в эксплуатации крестьян. Эти города–республики, между которыми самым значительным был Нюрнберг, склонялись на сторону князей, подобно тому как в Богемии во время Гуситских войн Прага стояла на стороне крупной аристократии. Опорой демократии было население мелких городов: по мере того как эти последние теряли свою самостоятельность, исчезала и сила демократического движения.

Но склад городской жизни в XV столетии еще и в другом отношении ухудшил положение крестьян; до самого конца XIV в. города представляли из себя убежища, открытые для них. Это заставляло землевладельцев, если они не желали лишаться работников, привязывать к себе крестьян, где было можно, силою, но также и хорошим обращением.

Теперь же положение изменилось. Припомним то, что мы говорили во втором отделе о развитии цехового строя. В XV столетии замкнутость ремесел достигла, благодаря слишком большому наплыву работников, значительного развития. Это повело к принижению не только городского неорганизованного пролетариата, но также и крестьянства. В городах путь к благосостоянию был для них закрыт; между городским мелким мещанством и крестьянством возник антагонизм, который хоть и сдерживался совместной борьбой против общих врагов — Церкви, дворянства, князей и капиталистов, но в то же время делал союз их слишком ненадежным.

По мере того как город переставал служить прибежищем для крестьян, и для помещика исчезла необходимость церемониться с ними. Они были теперь вполне к его услугам, так как в городах они не могли ничего выиграть, прежде чем не были доведены до полной нищеты. Но и для пролетариата города становились все более недоступными; поэтому наряду с городским возникает пролетариат сельский, растущий благодаря сокращению и полному уничтожению феодальныхдружин,которое является естественным последствием вторжения в страну товарного производства и зависящей от него жадности к деньгам. Мы уже видели, что благодаря этому исконное гостеприимство населения уменьшалось все более и более. Все это только усилило сокращение дружин, владетельные же князья со своей стороны содействовали ему, как только могли, чтобы уменьшить неприятную для себя самостоятельность дворянства.

Но развитие товарного производства придавало также ценность земле и усиливало, с одной стороны, замкнутость сельских общин, а с другой — побуждало землевладельцев захватывать в частную собственность их достояние.

Если принять во внимание, что убежища для людей безземельных в городах и деревнях закрылись; между тем как наряду с натуральным приростом населения увеличению числа безземельных содействовало распущение дружин, равно как и все растущая тяжесть государственных налогов на крестьян и взимаемого землевладельцами оброка, а ростовщиками — процентов, то нечего удивляться быстрому росту сельского пролетариата.

Состоял он сначала преимущественно из босяков, законно–и незаконнорожденных, поставлявших из среды своей нищих и мошенников, грабителей и солдат.

В XIV столетии наемниками были еще большею частью жаждущие приключений и добычи младшие сыновья крестьян, которые после нескольких лет службы снова превращались в крестьян, разделяли их классовые интересы, которыми трудно было пользоваться против крестьян, по крайней мере в собственной стране, и которые по возвращении своем на родину лишь увеличивали способность крестьян к противодействию. В XV столетии в войсках на первый план начинает выдвигаться люмпен–пролетарий, не знающий никаких классовых интересов, готовый пойти Для своего хозяина в огонь и в воду, ни перед чем не отступающий для него — пока тот платит.

Уже одно это должно было оказать неблагоприятное влияние на боевую способность крестьян. Но еще больше повлияло в этом направлении развитие военного искусства. Мы уже видели, какой переворот в нем произвели табориты; оно продолжало развиваться в намеченном ими направлении. Наряду с уменьем каждого владеть оружием все большее значение приобретали обучение всей массы войск искусным маневрам, дисциплина, планомерное и точное совместное действие отдельных частей войска. Эта новая тактика, когда ее практиковали табориты, сделала непобедимой демократию; теперь же она дала перевес противникам последней. Толькосолдат по профессиимог выполнять эту тактику, а у восставших во второй половине XV и в XVI в. крестьян и мелких мещан не было достаточно времени, как у таборитов, чтобы создать обученную армию. Победа была на стороне того, кто могплатитьсолдатам–профессионалам.

Такое же влияние оказало и употреблениепорохадля военных целей, сделавшее со времени Гуситских войн значительные успехи. Изобретение пороха называют изобретением демократическим, так как оно положило конец рыцарству; мы же видим мало «демократического» в действии этого изобретения. Независимо от того, что влияние пороха на уничтожение могущества мелкого дворянства часто слишком преувеличивается (его экономическое и военное банкротство стало неизбежным, прежде чем огнестрельное оружие получило заметное распространение в военном деле), совершенно независимо от этого следует заметить, что употребление пороха в такой же мере помогло сломить сопротивлениекрестьянского войска,как ирыцарского.Распространение огнестрельного оружия было последним звеном той цепи, которая заключалась XVI в.; начиная с этого времени самым действительным средством для ведения войны сделались деньги, деньги и деньги. Употребление огнестрельного оружия для военных надобностей и целесообразное приспособление его к этому сделалось привилегиейбогатых властелинов —больших городов и князей. Они помогли уничтожить рыцарство не для пользы крестьянства и мещанства, но для целей капиталистической и княжеской эксплуатации.

Стоимость военного разложения дворянства должны были принять на себя также крестьяне. В XIV в. дворяне терпели одновременно притеснения сверху и снизу: сверху от князей (в союзе с капиталистами), снизу от крестьян. Долго пытались они бороться с теми и другими, но в конце концов подчинились князьям, принявшим за то на себя обязанность держать в повиновении крестьян. Дворяне продали свою независимость, чтобы поставить на более прочную ногу эксплуатацию крестьян.

Развитие этой эксплуатации произошло не везде одинаково и не в одно время; так, в Северной Германии, именно в восточной ее части, оно обнаружилось лишь позднее, в Южной же и Средней Германии крестьяне начали испытывать его подавляющее действие уже в XV столетии и тем сильнее, чем ближе подходило время к XVI в., в начале которого положение их сделалось, по тогдашним понятиям, невыносимым, хотя оно во всех отношениях выгодно отличалось от современного положения рабочих классов в городе и деревне.

Это угнетение, увеличение повинностей — как натуральных, так и денежных, установление большей зависимости от землевладельцев, конфискация общественных крестьянских пастбищ и лесов в пользу землевладельцев (конфискация частной крестьянской собственности, обезземеление крестьян наступили позже) — все это совершилось, разумеется, не без энергичного сопротивления со стороны крестьян; в течение всего XV столетия крестьянские восстания в Германии следовали одно за другим; чем ближе к концу столетия, тем они были чаще и грознее.

Наиболее важные из этих предшествующих Великой крестьянской войне восстаний описаны уЦиммермана,на книгу которого мы обращаем внимание каждого желающего ознакомиться с крестьянским восстанием 1525 г. основательнее, чем это возможно в рамках нашего сочинения. Все эти восстания потерпели неудачу; о них можно сказать то же, что о восстании Дольчино, — это были только местные движения.

Тогда началось реформационное движение; оно взволновало весь народ и хоть на время объединило все местные классовые противоречия в классовые противоречия национальные, простирающиеся на все государство или по крайней мере на большую его часть. Благодаря ему и различные местные крестьянские движения слились в одно громадное движение, в последнее могучее напряжение крестьян европейского континента сбросить гнетущее их ярмо. Если оставить в стороне Англию, то другое такое же значительное крестьянское движение мы найдем лишь в 1789 г. во Франции, но там оно совершилось при совершенно иных, более благоприятных обстоятельствах; и насколько непобедимо было последнее, настолько движение 1525 г. носило смерть уже в самом своем зародыше.

Вместе с крестьянами поднялись также и другие классы, так как буржуазное общество слишком сложно, чтобы большое революционное движение до сих пор могло быть делом одного какого–либо класса; грядущая революция, вероятно, также будет совершена не одним только классом — промышленным пролетариатом, но также мелкой буржуазией и мелкими собственниками — крестьянами. Однако начинает борьбу всегда один класс; теперь это пролетариат, в 1789 г. это была мелкая буржуазия, а в 1525 г. — крестьяне.

Союзников крестьян мы уже знаем; в 1525 г. сражались совместно по большей части те самые классы, которые группировались вокруг знамени таборитов. Здесь, как и у таборитов, к восстанию присоединилась часть обанкротившихся дворян, занявших преимущественно выдающееся положение предводителей войска, положение, создавшее из них частью настоящих героев, как Флориан Гейер, частью же предателей, каков Гец фон Берлихинген. Точно так же и население городов, преимущественно небольших, большею частью примкнуло к крестьянам, и прежде всех, конечно, примкнул к ним пролетариат. Но положение немецких городов в начале XVI в. было иное, чем положение городов богемских в начале XV в. В интеллектуальном отношении они шагнули очень далеко, но политическую свою самостоятельность потеряли, и лишь городской пролетариат был более или менее надежным союзником крестьян; ремесленные мастера и даже подмастерья были им чужды. Таким образом, тяжесть ведения войны в 1525 г. лежит на крестьянах полнее, чем во время Гуситских войн. Города помогали весьма мало, и движение не находило себе опорного пункта, каким за сто лет перед этим был в Богемии Табор. Симпатии горожан к крестьянам выразились не в виде военного подкрепления, но лишьввиде интеллектуальной помощи, а именно при выработке ихпрограммы.

Зато мятежники 1525 г. нашли себе союзников, каких не было у таборитов, в лице горнорабочих. Вспомним, что мы говорили во втором отделе об их способности защищаться и об их жизни большими массами. Они были опытны в военных эволюциях и привыкли подчиняться дисциплине. В боевом отношении они стояли далеко выше всех других слоев рабочего класса того времени. Где они принимали энергичное участие в борьбе, там восстание в военном смысле осталось непобежденным[245].

Что дело должно дойти до бунта и дойдет, стало ясно ещевтечение 1524 г. каждому, кто находился в близких отношениях к крестьянам;вособенности это не могло укрыться от такого человека, как Мюнцер. Все эти люди проделали тот же опыт, что и он: они радостно приветствовали Лютера, который добился популярности, возбудив ожиданиявсехклассов. Но когда общий враг казался побежденным, когда папа и его покровитель император в 1521 г. в Вормсе обнаружили свое бессилие, когда старые авторитеты были свергнуты, когда дело шло о том, чтобы ввести новый порядок вещей, и классовые противоречия сталкивались все резче и резче, когда, наконец, надо было решить вопрос, кто воспользуется плодами церковной реформы — высшие классы или низшие, тогда Лютер не принимал определенного решения, пока его к этому не принудили[246]; он энергично противился всякой попытке низших классов извлечь практические выгоды из реформации и в то же время поддерживал все действия князей в этом направлении. Церковные имущества должны были отойти к князьям, а не к крестьянам. «Нам надо только оторвать свои сердца от монастырей, — писал он (вероятно, в конце июля) в 1524 г., — но мы не должны нападать на них. Если сердца наши будут оторваны, так что церкви и монастыри опустеют, пусть тогдакнязъяделают с ними что хотят»[247].

В 1524 г. становилось все яснее, что низшим классам нечего ждать от лютеранской реформации; они могли освободиться от своего ярма только собственными силами, путем вооруженного восстания.

IX. Приготовления Мюнцера к восстанию

Как только стало очевидным, что низшим классам народа остается одно — поднять оружие противвсехэксплуататоров, революционных и реакционных, Мюнцер усерднее всех принялся готовить восстание. Его благоразумие, энергия и отвага сделали его центром революционного движения эксплуатируемых классов Тюрингена и доставили ему влияние далеко за его пределами.

О его деятельности можно судить по доносам на него, которые получали саксонские правители. Так, например, некто Фридрих Вицлебен жаловался, что его подданные из Виндельштейна, Вольмерштадта и Рослебена отправили к Мюнцеру послов и спрашивали, нельзя ли им заключить союз против их господина, который препятствует посещать Мюнцерово богослужение. Мюнцер на этот вопрос ответил утвердительно и разъяснил им также, как надо организоваться; точно так же он содействовал организации многочисленных и воинственных мансфельдскихрудокопов.К подданным герцога Георга Саксонского в Зангерсгаузене он обратился с письмом, в котором побуждал их встать на сторону Евангелия — иначе говоря, на сторону дела демократии, и восстать против его врагов.

Он обратился также к жителям Орламунда, где Карлштадт занимал такое же положение, как сам он в Альштэте, с приглашением принять участие в союзе. Но Карлштадт со своими последователями принадлежал к направлению, которое не признавало насилия. В ответе своем «der von Orlemund schrifft an die zu Alstedt, wie man Christlich fechten soll» (напечатано в Виттенберге в 1524 г.) он писал: «Мы не хотим прибегать к помощи ножей и копий, против врагов следует быть вооруженным панцирем веры. Вы пишете, что мы должны примкнуть и соединиться с вами; если бы мы поступили так, то не были бы более свободными христианами, но стали бы в зависимость от людей. Это причинило бы Евангелию истинное горе, а тираны начали бы торжествовать и говорить: они хвастают служением единому Богу, а теперь соединяются друг с другом, так как Бог их недостаточно силен, чтобы защитить их»[248].

Опубликование этого письма не помогло Карлштадту. Лютер все–таки обвинил его в сношениях с Мюнцером; по отношению же к последнему письмо представляло донос.

Но хуже всего было то, что князьям сделалось известно через предателя Николая Ругкерта о существовании в Альштэтетайного союза,основанного, по словам Меланхтона, Мюнцером: «Он составил список, в который внес всех соединившихся с ним и обязавшихся наказать безбожных князей и ввести христианское управление». Союз имел приверженцев и за пределами Альштэта, например «в долине Мансфельда», в Зангерсгаузене и даже в самом Цвикау. Цель этой организации Мюнцер излагает в своем «признании»: «Союз основан против тех, кто преследует евангелие». Что следует понимать под словомевангелие,он сказал на допросе под пыткою: «Одним из основных принципов общества, осуществить который оно стремилось —omnia sunt соттипиа(все общее), и каждому все должно даваться по мере его потребности. Если бы какой–либо князь, граф или господин не захотел поступать так, когда этого потребуют, то его решено было обезглавить или повесить».

Были ли уже тогда цели союза вполне понятны саксонским князьям, мы не знаем; но и того, что было им известно в связи с другими обвинениями, оказалось достаточно, чтобы заставить их призвать опасного человека в Веймар на допрос, тем более что и Лютер натравливал их на Мюнцера.

В открытом письме к саксонским правителям (конец июля)[249]«брат Занфтлебен» (Лютер) доносил:«Янаписал это письмо Вашим княжеским светлостям лишь по той причине, что услышал, а также и понял из их писаний, что этот дух не хочет остаться при словах только, но думает пустить в дело кулаки, силою восстать против власти и, таким образом, устроить настоящий бунт. Хотя я понимаю, что Ваши светлости сумеют держаться в этом деле лучше, чем я мог бы посоветовать, но все–таки мне, как усердному подданному, следует сделать возможное с моей стороны, и потому я всеподданнейше прошу и предостерегаю Ваши светлости посмотреть на это дело серьезно и, исполняя долг правителя, не допускать до такого беспорядка и предупредить восстание… Поэтому, Ваша светлость, здесь нельзя ни раздумывать, ни медлить, ибо Бог потребует ответа в таком предосудительном употреблении заповеданного меча. Невозможно было бы оправдать перед людьми и перед целым светом, что Ваши светлости могли терпеть такую мятежную и святотатственную силу»[250].

Выдержки эти показывают основной тон письма и характерны как для Лютера, так и для положения вещей в то время. Остальная часть письма заключает в себе полемику с Мюнцером, немалую дозу самовосхваления; наконец, вероятно, чтобы сгладить дурное впечатление от доноса, далее еще следует указание на то, что он требует подавления не альштэтскогодуха,но его материальной силы; если бы он не стремился к насилиям, то пусть бы себе проповедовал спокойно. В ответе своем, в «Защитительной речи», Мюнцер указал, сколько лицемерия заключается в этом произведении. Пламеннейшим желанием Лютера было заставить Мюнцера раз навсегда замолчать.

Мюнцер был настолько неустрашим, что принял приглашение в Веймар и явился туда 1 августа. Герцог Иоанн допросил его, но пока отпустил невредимым. «Так как было установлено, что он призывал народ к объединению и совершил еще другие подобные бестактные поступки, то герцог хотел посоветоваться с курфюрстом о мерах, которые следовало принять против него, «и ему скоро объявят, что их княжеской милости будет угодно решить». До тех же пор Мюнцер должен был сидеть спокойно»[251].

Но Мюнцер не стал ожидать приговора курфюрста. Его положение в Альштэте сделалось невозможным: городу грозила немилость князей, и городской совет теперь высказался против Мюнцера. Тогда он бежал (в ночь с 7 на 8 августа). Он сам рассказывает в своей «Защитительной речи»: «Когда я вернулся с допроса в Веймаре, я думал проповедовать грозное слово Божие; тогда явились члены городского совета и хотели выдать меня величайшим врагам Евангелия. Услышав об этом, я не мог оставаться долее; я отряс прах с ног своих, ибо увидел собственными глазами, что они гораздо больше почитали свою присягу и обязанности, чем слово Божие».

Малодушный ренегат Меланхтон и здесь, как всюду, старался навлечь на Мюнцера подозрение в трусости: «Тут Томас позабыл о своей смелости, бежал искрывалсяполгода».

Насколько уход Мюнцера из Альштэта зависел от трусости и как мало думал он скрываться — об этом свидетельствует факт, что он непосредственно из Альштэта отправился на новый театр военных действий в Мюльгаузен, где мы находим его уже 15 августа. В этом случае со стороны Меланхтона не могло бытьошибки,а быласознательная ложь,ибо в 1525 г. он еще очень хорошо должен был помнить страх, охвативший Лютера и его друзей в августе 1524 г., когда они узнали, что Мюнцер отправился в Мюльгаузен.

Лютер тотчас же написал мюльгаузенцам и предложил им изгнать Мюнцера; пусть, мол, городской совет призовет его и спросит, кто призвал его проповедовать. «Если он тогда скажет, что послан Богом и Св. Духом, как апостолы,то пусть докажет это знамениями и чудесами;но не позволяйте ему проповедовать, ибо где Бог хочет изменить порядок вещей,там он всегда дает чудесные знамения»[252].

Энергичные нападки Лютера на коммунистического агитатора имели основательную причину. Кроме того, признаки приближающегося восстания все умножались; Мюнцер в Мюльгаузене был опаснее, чем в Альштэте. Мюльгаузен был больше Альштэта, имел около 6 тыс. жителей и господствовал над округом, в котором было приблизительно 220 кв. километров[253]. Ремесла и торговля процветали в нем, особенно сильно развиты былиткачество сукна и торговля им.«Особенно много в Мюльгаузене ткали сукон, и он вел выгодную торговлю ими с Россией и другими странами на востоке»(Галетти.Geschichte Thüringens, IV, 91). Но Мюльгаузен был не только богат и силен, он также не зависел от саксонских князей. Это был один из немногих имперских городов Тюрингена, сохранивших еще свою независимость. Если бы этот город попал в руки коммунистических фанатиков, то последние получили бы точку опоры, которая сделала бы их очень опасными.

Условия внутренней жизни города не были неблагоприятны для восстания. Сильное расп ространение шерстяного ткачества для экспорта должно было создать благоприятную почву для мятежных и коммунистических течений. К этому присоединялось еще то обстоятельство, что в Мюльгаузене «процветало угнетающее аристократическое правление:вэтом свободном имперском городе было не более 96 человек, которые на самом деле были свободными гражданами. Это были члены городского совета, которые пополнялись по выбору их же самих, итолько из патрициев»[254].

Поэтому в Мюльгаузене бунтовали не только городской пролетариат, население предместий и окрестных деревень, зависящих от города, но и Цеховые ремесленники, которые в других местах принадлежали к привилегированным классам. Не удивительно, что реформационное движение в Мюльгаузене вызвало целый ряд ожесточенных восстаний граждан против господства патрициев. Руководителем народа в этой борьбе был Генрих Пфейфер, монах, бросивший, как и многие другие в это время, свой монастырь. Пфейфер был вождем оппозиционной части состоятельных граждан, цеховых ремесленников и купцов, поскольку последние не принадлежали к патрициату. Но патриции были слишком сильны в Мюльгаузене, чтобы Пфейфер мог обойтись без помощи крестьян и пролетариев. Поэтому он обратился к ним и позвал их на борьбу с городской аристократией.

Пфейфер имел еще другого союзника, а именно саксонских князей, которые давно уже желали завладеть сильным имперским городом и которым внутренние смутыв немказались очень удобными[255]. Тот же герцог Иоанн Саксонский, который позднее, когда Пфейфер стал ему неудобен, казнил его как бунтовщика, теперь относился к его бунту благосклонно.

Несмотря на всех этих противников, городской совет Мюльгаузена все–таки имел, вероятно, и много приверженцев в городе, потому что демократам не удалось добиться прочного успеха. В 1523 г. Пфейфер со своими приверженцами впервые одержал победу, плоды которой достались одним только состоятельным гражданам, ибо только они получали право участвовать в городском управлении; пролетариат и мелкие ремесленники предместий, особенно же крестьяне, остались ни при чем.

Не известно, вызвало ли это переменувнастроении низших классов; достоверно лишь, что городскому совету скоро удалось прогнать Пфейфера и герцог Иоанн Саксонский напрасно хлопотал о его возвращении. Все–таки мы вскоре находим его опять в Мюльгаузене в ожесточенной борьбе с городским советом, причем счастье бывало то на одной стороне, то на другой. В самый разгар этой борьбы в Мюльгаузене появился Мюнцер. Совет был тогда слишком бессилен, чтобы последовать предложению Лютера, хотя охотно исполнил бы его. «Хотя почтенный совет был так же мало доволен им, как и Пфейфером, но чернь силой отстояла его. А он как раз в это время со своим помощником Пфейфером вызывал один мятеж за другим»[256].

Как раз в это же время мы видим, что партия Пфейфера предпринимает движение влево. Она выставляет требования также для крестьян и жителей предместий и одерживает при этом победу 27 августа 1524 г. Был ли причастен Мюнцер к этому перевороту и насколько — этого нельзя точно установить.

Но теперь, как, вероятно, уже и в 1523 г., среди победителей снова произошел раскол. Тогда не были удовлетворены жители предместий и крестьяне, а теперь мещане, ремесленники и купцы стали бояться крестьян и пролетариев, самоуверенность которых, наверно, не убавилась с появлением Мюнцера. Мещане перешли на сторону городского совета, и уже 25 сентября Мюнцер и Пфейфер потерпели поражение. Мюнцер был изгнан, а вскоре за ним последовал и Пфейфер.

Мюнцер отправился в Южную Германию, следуя в этом примеру многих политических изгнанников из Саксонии, напримерКарлштадту,которого Лютер заставил изгнать за то, что во время одного агитационного путешествия, предпринятого им против Карлштадта, орламундцы приняли его очень дурно. Но и теперь уход Мюнцера не означал еще его удаления от движения хотя бы к временному покою; он просто искал нового поля для деятельности. Он, вероятно, хорошо был знаком с событиями, подготовлявшимися в Южной Германии, ибо Германия, по крайней мере Средняя и Южная, была тогда покрыта сетью более или менее тайных революционных обществ, находившихся в постоянных сношениях между собою. Особенно много странствующих агитаторов выставляли коммунистические секты; эти агитаторы, как в Англии во времена Джона Бэля, так и теперь в Южной и Средней Германии, поддерживали постоянные сношения между различными союзами. Мы уже знаем, что с возникновением секты вальденсов «доверенные люди» коммунистов, «апостолы», «нищие священники» и многие другие обыкновенно находились в непрестанных странствованиях лишь с небольшими перерывами. Развитие среди подмастерий обычая странствовать с места на место послужило дальнейшим средством, чтобы сделать связь между представителями этих слоев населения, рассеянными по всей стране, более тесною, чем во всяком другом слое общества. «Все странствующие ремесленники, принадлежавшие к этим обществам, как мастера, так и подмастерья, сделались апостолами»[257].

Таким образом, Мюнцер, отправляясь в Южную Германию, был, вероятно, хорошо осведомлен о тамошнем положении дел; он должен был знать, что там повсюду грозило восстание; он знал, вероятно, также и о том, что (в конце августа) крестьяне в Штюлингене фактически уже восстали и что восстание на границе Швейцарии быстро разрасталось. Это было для Мюнцера достаточным стимулом, чтоб пойти туда, как только в Саксонии всякая деятельность сделалась для него невозможной, пока не произойдет изменений в правительственных сферах.

ВНюрнбергеМюнцер оставался лишь короткое время и вовсе не для того, чтобы вызвать восстание, как это думают многие. Он, впрочем, нашел бы достаточно последователей в этом древнем центре беггардского движения, в этом имперском городе, патрициат которого был таким недоверчивым и своевольным, что запрещал даже цеховые организации ремесленников[258]. Мюнцер остался там лишь для того, чтобы тайно напечатать свое сочинение; ему казалось, что обстоятельства не благоприятствуют восстанию.

Свое пребывание в Нюрнберге Мюнцер лучше всего характеризует сам в письме к Христофу Н. из Эйслебена[259]. Насколько печально было тогда его положение, показывает следующее место из этого письма: «Если вы можете, то помогите мне чем–нибудь; но если это вас затруднит, то я не хочу ни гроша». Ясно, что Мюнцер в Альштэте и Мюльгаузене не разбогател… Далее он пишет: «Я выпустил в Нюрнберге книгу, содержащую мое учение, и они хотели выслужиться перед Римом, задержав ее; я оправдан… Я мог бы сыграть хорошую штуку в Нюрнберге, если бы хотел, как меня обвиняют, вызвать восстание; но я докажу всем своим противникам, что это неправда, и они не смогут возражать мне. Многие из нюрнбергцев советовали мне проповедовать, но я ответил им, что пришел не для этого, а чтобы ответить печатно. Когда они узнали об этом, у них зашумело в головах. Им нравится хорошая жизнь, пот ремесленников сладок, но сладость эта может сделаться горькой, как желчь. Тут не помогут никакие размышления, никакие увертки, истина должна открыться; им не поможет, что они цитируют стихи из Евангелия; люди голодны, они хотят есть».

Этими словами кончается письмо.

Результаты его пребывания в Нюрнберге кратко переданы древним летописцем Иоанном Мюльнером (цитировано уШтробеля,стр. 64). «Типограф в Нюрнберге осмелился напечатать книжонку Томаса Мюнцера; городской совет отнял у него все издание и заключил подмастерье, который напечатал книгу без ведома Лютера, в тюрьму».

В довершение всего Лютер и его последователи систематически замалчивали это сочинение и никогда о нем не упоминали; о возражении на него не было, конечно, и речи, хотя, или, пожалуй, именно потому, что оно содержало самые резкие нападки на Лютера и князей. Это последнее сочинение Мюнцера было наиболее страстным и наиболее революционным его произведением.

Если нюрнбергцы и Лютер с его последователями думали выиграть что–либо путем конфискации и замалчивания этого сочинения, то они ошиблись, как и до настоящего времени ошибались и ошибаются многие государственные люди, держащиеся той же политики. Премудрому совету удалось завладеть отнюдь не всеми экземплярами; сочинение распространилось не только еще до крестьянской войны; даже до сих пор сохранились экземпляры этого памфлета, несмотря на жестокие преследования всех революционных сочинений, свирепствовавшие после крестьянской войны. Это сочинение есть «Твердо обоснованная защитительная речь»[260]. С тонкой насмешкой над раболепством тогдашних ученых толкователей Св. Писания оно посвящено «светлейшему первородному князю и всемогущему Господу Иисусу Христу, милостивому царю царствующих, храброму вождю всех верующих, моему милостивейшему господину и верному защитнику и Его опечаленной единственной невесте, бедной христианской Церкви».

После ряда нападок на Лютера, «доктора Людибрия», и ученых толкователей Св. Писания он упоминает о том, что в Альштэте он предлагал князьям взяться за меч для защиты Евангелия. Он говорит, что основывался на Библии. «Несмотря на это, является «кум–тихоход» (Leisetreter Лютер), этот смиренник, и говорит, что я хочу учинить восстание, в чем он убедился из моего послания к горнорабочим. Он говорит только одно, и умалчивает о самом ничтожном: о том, что я уже ясно изложил князьям,что целая община имеет власть поднять мечи обладает ключом к разрешению грехов; тогда я сказал по тексту Даниила 7, Апокалипсис 6 и послания к Римлянам 13, 1, что князья не владыки, а слуги меча (общественной власти), они должны делать не так, как им хочется, но поступать по справедливости. Поэтому по старому хорошему обычаю, народ должен присутствовать, когда кого–либо судят по закону Божию. Для чего же это? Для того, что если бы власти захотели постановить неправильный приговор (Исаия, 10), то присутствующие христиане должны не признавать его и не допускать его выполнения, ибо Бог потребует отчета в неповинной крови (Псал. 78). Самое ужасное на земле то, что никто не хочет помочь несчастной бедноте, сильные делают что хотят… Посмотрите!Главной поддержкой ростовщичества, воровства и грабительства являются наши владыки и князья. Они присвоили себе в собственность все живущее.Рыбы в воде, птицы в воздухе, растения на земле — все принадлежит им (Исаия, 5). А потом они распространяют среди бедных заповедь Господню и говорят: Бог сказал: не укради; но сами они не следуют этому. Таким образом они притесняют всех людей, они грабят всех живущих, бедных земледельцев и ремесленников (Мих., 3). Но когда человек берет самую ничтожную вещь, его вешают за это, а «доктор Лгун» (Лютер) приговаривает при этом: «Аминь». Эти господа сами восстановляют против себя бедных людей, они не хотят устранить причину возмущения, и поэтому продолжительное спокойствие невозможно. За эти слова меня называют бунтовщиком; и пусть»[261].

Далее Мюнцер полемизирует с Лютером, которого, между прочим, упрекает в зависти к нему за то, что он предупредил его введением немецкого богослужения. Он доказывает Лютеру, что тот лицемерит, утверждая, будто борется только против дел Мюнцера, а против его проповеди не имеет ничего. «Дева Мартин», «целомудренная вавилонская жена» не проклинает Мюнцера, а только доносит на него. Мюнцер издевается над Лютером, который ставит себе в большую заслугу свое мученичество. «Меня очень удивляет, как истощенный монах выносит ужасные преследования, попивая хорошую мальвазию в доме терпимости». Еще более, чем эта рисовка мученичеством при веселой и спокойной жизни, достойно презрения раболепство Лютера и его низкопоклонничество. «Бедные монахи, попы и купцы не могут защищаться, поэтому тебе нетрудно бранить их. А безбожных правителей никто не должен судить, хотя они и попирают Христа ногами». При этом Лютер не прочь изобразить из себя и демагога, чтобы не испортить отношений с крестьянами. Что он хвастает своею храбростью — просто смешно. Ни в Лейпциге, ни в Вормсе он ничем не рисковал (мы выше цитировали место, касающееся Вормса). Остальное содержит кроме сообщения об уходе Мюнцера из Альштэта забористую ругань по адресу Лютера в стиле, который последний любил и сам: «Спи спокойно, милая скотина; я охотно познакомлюсь с твоим запахом, когда ты будешь изжарен гневом Божиим на огне, в горшке или на сковороде в твоем собственном соку, чтоб черт тебя побрал. Ты ослиная туша, ты изжарился бы медленно и был бы жестким кушаньем для твоих ханжей».

Выпустив эту парфянскую стрелу в своего противника, Мюнцер оставил Нюрнберг и отправился на швейцарскую границу, где и провел зиму. О его пребывании там ничего не известно. По Кохлеусу, он якобы доходил в своих путешествиях до Галя в Тироле; это был горнозаводский округ, сделавшийся впоследствии одним из центров анабаптистского движения. Многие предполагали, что Мюнцер быль составителем знаменитых 12 тезисов, в которых восставшие крестьяне формулировали свои требования. Некоторые утверждали даже, что он вызвал южногерманское восстание. Два последних мнения безусловно неверны; то же, вероятно, можно сказать и о сообщении Кохлеуса.

Сам Мюнцер говорит в своем «Признании» о пребывании на швейцарской границе только следующее, причем, вероятно, и передает самые существенные моменты своей тогдашней деятельности: «В Клетгау и Гегау, возле Базеля, он указал некоторые тезисы из Евангелия для руководства, как следует поступать; из этих иные люди вывели другие тезисы. Они охотно оставили бы его у себя, но он отказался; восстания он там не вызывал, ибо оно началось раньше его прихода. Эколампадиус и Гуго Вальдус предложили ему проповедовать народу; он и сделал это».

Таким образом, не Мюнцер составил пресловутые 12 тезисов, но он повлиял на их возникновение. Он смотрел на свое пребывание в этой местности как на временное, но не оставался в бездействии, а вел агитацию. Он сам говорит, что «проповедовал народу», а по выражению Буллингера, он «сеял отравленное семя крестьянского бунта».

Здесь же, на швейцарской границе, Мюнцер имел случай встретиться с вожаками швейцарскиханабаптистов.Хотя отношения Мюнцера к последним весьма характерны для них, однако они имеют весьма мало значения для выяснения характера самого тюрингенского коммуниста и его деятельности. Выяснение этих отношений обусловило бы необходимость изложить возникновение анабаптизма вообще. Но чтобы не прерывать хода изложения, мы обойдем здесь этот вопрос и вернемся к нему в следующей главе.

X. Крестьянская война

В начале 1525 г., чуть ли не в январе уже, Мюнцер оставил Швабию и отправился в Тюринген. Он шел туда не наобум, ибо знал, что предстоит начало открытого движения.

Как в Англии в 1381 г. крестьянское восстание началось в один и тот же день, так и теперь среди восставших крестьян днем общего взрыва повсюду было назначено 2 апреля, хотя в некоторых местностях, благодаря нетерпению участников или под давлением обстоятельств, восстание началось уже раньше. Поэтому мы не можем сомневаться в том, что восстание основывалось на обширном заговоре, было организовано и руководилось им.

Теперь, когда тайный союз, как бы незначительно ни было число членов, может остаться неизвестным массе населения, на которую он хотел бы опираться, но не укроется от правительства — теперь, вероятно, нет уже ни одного серьезного революционного деятеля, который вздумал бы организовать большое, охватывающее целую нацию восстание путем заговора. В XIV и даже еще XVI столетиях обстоятельства были гораздо благоприятнее. Политическая и государственная полиция тогда не была еще особенно развита, по крайней мере севернее Альп, а почта со всем к ней относящимся не сделалась государственным учреждением; письма не были еще тогда в безопасности, «как Библия на престоле»; всякие сообщения в более отдаленные местности посылались с нарочными, и «полевая почта» революционеров действовала также, а иногда и более быстро, чем почта правительств. Происходило это, главным образом, благодаря странствующим подмастерьям и «апостолам», на роль которых в этом отношении мы уже указывали.

Так, например, даже во время крестьянской войны Мюнцер, находясь в Мюльгаузене, поддерживал оживленные сношения со Швабией. Буллингер рассказывает в своей книге об анабаптистах: «И хотя его уже не было в этой местности [в Клетгау] и он отправился в Тюринген, где жил в Мюльгаузене, он все–таки писал письма сюда к своим доверенным и непрестанно разжигал беспокойных людей и восстановлял их против их господ и начальников. А незадолго до вспышки крестьянского восстания в ландграфстве и в окрестных странах он послал туда нарочного с письмами и чертежами, на которых была изображена величина ядер и калибр тех орудий, которые были уже отлиты для целей восстания в Мюльгаузене. Этим он успокаивал и ободрял сомневающихся»[262].

Но более всего успеху заговора благоприятствовало то обстоятельство, что каждый член низших классов жил в небольшом замкнутом кругу, от которого он вполне зависел в общественном, а большею частью также и в экономическом отношении, который знал всю его жизнь и с которым он вполне сросся. Марка и деревенская община, цех и союз подмастерий создавали тогда дисциплину, солидарность, но также и замкнутость по отношению к другим кругам, которые в высшей степени способствовали сохранению тайны, а также возникновению и существованию тайных союзов. Время, когда цеховые тайны в течение целых столетий могли оставаться достоянием одного цеха, было также временем процветания тайных союзов. Эти союзы не только распространяли сектантские учения (вспомним грубенгеймеров), они вели также к политическим переворотам в городах и целой стране. Многие из этих тайных обществ достигли большого значения, например «Bundschuh» и «Arme Konrad», которые подготовили крестьянскую войну.

Наконец, в эпоху реформации заговоры облегчались еще невероятным недоверием правителей друг к другу. Разрозненность Германии вообще мешала планомерной совместной деятельности властей различных местностей; затруднение это еще увеличилось во время реформации, когда не только низшие классы поднялись, но и большая часть высших спекулировала на революции, и когда духовные не верили светским, католики — евангеликам, и наоборот. Они соединились в «реакционную массу» только тогда, когда нож был уже приставлен к их горлу.

Отсюда понятно, что восстание, признаки которого выяснились в различных местностях уже осенью 1524 г. и которое усердно подготовлялось зимою, явилось для господствующих классов неожиданностью, так что бунтовщики вначале почти повсюду одерживали верх.

Хотя Мюнцер тронулся с места очень рано, он по пути уже наталкивался на восставших крестьян. Однажды ему чуть было не пришлось плохо из–за этого: в округе Фульда он был арестован вместе с толпою взбунтовавшихся крестьян. Альштэтский сборщик податей Ганс Цейс, всегда хорошо осведомленный о Мюнцере, писал тогда, 22 февраля, Спалатину: «Уведомляю Вас, что Томас Мюнцер был в Фульде, содержался там некоторое время в тюрьме, и арнштетский аббат сказал у Шварцбурга, что если бы он знал, что это Томас Мюнцер, то не выпустил бы его».

Немного спустя, 12 марта, Мюнцер снова в Мюльгаузене, куда Пфейфер пришел уже раньше (в декабре). Через несколько дней они, благодаря удачному восстанию, сделались господами города почти в тот же самый день, в который спустя более трехсот лет — в 1848 г. берлинцы и в 1871 г. парижане — подняли победоносное восстание (17 марта). Упомянутый уже Ганс Цейс писал об этом Спалатину, чрезвычайно превознося Пфейфера и игнорируя Мюнцера, но обнаруживая в то же время правильное понимание элементов, благодаря которым одержана была победа: «Я мог бы целый день рассказывать Вам о жестоких раздорах и мятеже, который подняли в Мюльгаузене один проповедник, по имени Пфейфер и Мюнцер. В конце концов господин Omnes [народ] отнял власть у совета; этот последний не может против его воли никого наказать, не может ни управлять, ни вести переписку, ни заключать договоры.

После того как Пфейфер и Мюнцер были изгнаны советом, они побывали несколько раз в Нюрнберге, но Пфейфер вернулся и жаловался, расхаживая подеревнямв окрестностях Мюльгаузена, что его насильно изгнали только потому, что он стоял за истину и проповедовал и хотел освободить их от совета, от всяких властей и всяких тягостей. Он собрал крестьян этих деревень, заставил их вооружиться и пошел с ними впредместьеМюльгаузена, где выступил перед народом и самовольно проповедовал. Когда городской совет заметил, что Пфейфер насильно врывается в город, он собрал цехи и толпы народа и повел их навстречу Пфейферу, чтобы опять изгнать его. Перед началом сражения народ, оставшийся верным совету, изменил ему и устроил неслыханное предательство. Предводитель народа, увидав, что последний отпал от совета, с большим трудом прекратил шум, но лишь под условием,что они[Пфейфер и Мюнцер]останутся проповедниками.Совет принужден был согласиться ничего не предпринимать и не делать без ведома общины. Таким образом, у городского совета была отнята власть, и в Мюльгаузене происходят странные вещи».

Поистине странные вещи:там была устроена коммунистическая община.

«Это было началом нового христианского управления, — пишет Меланхтон. — После этого они изгнали монахов, упразднили монастыри и их имущества; там, между прочим, иоанниты имели большое подворье и крупные доходы. Подворьем этим завладел Томас… Он учил также, что все имущество должно быть общим, как написано в Деяниях Апостольских, где рассказывается, что апостолы соединили свои имущества. Благодаря этому чернь сделалась так дерзка, что не желала больше работать. Когда кому–либо нужен был хлеб или сукно, он шел к одному из богачей и требовал, чтоб ему дали нужное, основываясь на праве христианина, ибо Христос учил, что надо делиться с нуждающимся. А когда богач не давал добровольно что у него требовали, то требуемое отнималось силою. Это случалось часто; так поступали и те,которые жили у Томаса в подворье иоаннитов».

Бехереррассказывает: «В этом правительстве Мюнцер был главою и диктатором и устроил все по своему усмотрению. Особенно он настаивал на общности имущества, благодаря чему народ бросил свои занятия и ремесла, полагая, что пока он потребит имущество дворян, князей и господ, монастырей и приютов, Бог приготовит ему новую добычу; таким образом, они научились грабить и воровать. Эти безобразия Мюнцер продолжал несколько месяцев»[263].

Хозяйничанье революционнойкоммуны в Мюльгаузенепродолжалось немногим большедвух месяцев(почти столько же, сколько существованиепарижской коммуны1871 г., — первая от 17 марта по 21 мая, вторая от 18 марта по 28 мая). Мюнцер оставил Мюльгаузен еще до 12 мая, и в эти–то несколько недель коммунизм, конечно, не мог произвести заметное влияние на производство, тем более что это был самый разгар войны, когда каждый способный к борьбе рабочий призывался к оружию.

Меланхтон, правда, рассказывает нам, что коммунизм в Мюльгаузене просуществовалцелый год.Представьте себе, что современный писатель осенью 1871 г. написал историю Парижской коммуны, в которой говорится, что последняя просуществовала целый год. Не знаешь, чему больше всего удивляться, — наглости «мягкого и застенчивого» Меланхтона или недомыслию его читателей.

На основании таких–то современных «источников» буржуазные писатели до сих пор обыкновенно составляли историю коммунистических движений.

Однако при некотором внимании нетрудно раскрыть все эти подлоги. Гораздо большую смуту внесло совершенно неверное изображение роли, которую Мюнцер играл в Мюльгаузене. Как Бехерер, так и Меланхтон изображают его диктатором, имевшим неограниченную власть в Мюльгаузене; в том же роде выражался и Лютер. Он писал в одном письме: «Müntzer Mulhuzi Rex et imperator est. Мюнцер — царь и повелитель Мюльгаузена»[264].

В действительности положение Мюнцера было отнюдь не из приятных. Он победил не силою своих приверженцев, но благодаря компромиссу с направлением Пфейфера, которое не было коммунистическим, но резко буржуазным. Он не стал во главе управления, совета, но остался простым проповедником; проповедь его в Мюльгаузене, однако, не имела решающего значения. Политика города отнюдь не соответствовала его политике. В важных делах он наталкивался на противодействие Пфейфера, имевшего за собой большинство.

Мюльгаузен не был Табором; последний действительно можно назвать коммунистической колонией; это было новооснованное поселение, куда стекались коммунисты, из которых и образовалось его население. В старом же имперском городе обстоятельства были совершенно иные. Там главнейшей опорой коммунистов был пролетариат, а кроме него только небольшая часть мелких самостоятельных ремесленников предместья и крестьян. Эти слои населения были тогда слишком слабы, чтобы принудить различные слои буржуазии к исполнению своей воли. Благодаря счастливому стечению благоприятных обстоятельств и умению выгодно и энергично воспользоваться ими коммунисты в Мюльгаузене могли добиться известного влияния. Но направление, которое с их помощью одержало победу, только терпело их. Мы не должны представлять себе положение дел в Мюльгаузене так, как будто весь город был организован на коммунистических началах. «Братья» добились во всяком случае лишь того, что им разрешили превратить свою тайную организацию в явную и образовать «коммуну»внутригородской общины. Центром коммуны служило, вероятно, подворье иоаннитов.

Как мало приверженцев было у Мюнцера в Мюльгаузене, видно из того, что при уходе его оттуда на помощь крестьянам за ним последовали только 300 человек[265].

Мы можем поверить Меланхтону, что коммуна Мюнцера, «которая существовала у Томаса в подворья иоаннитов», в течение немногих недель своего существования получала доход не только от труда своих членов, но главным образом от добычи, которая бралась в монастырях, церквах и замках. Табориты поступали точно так же, и вообще в эту эпоху церковные имущества были res nullius, которыми и завладевал всякий, у кого хватало на это силы. Обыкновенно их забирали князья, иногда же это удавалось каким–нибудь «бедным чертям». Мы уже указывали, что Мюнцер и Пфейфер находились в принципиальном противоречии друг к другу, а из этого вытекали также противоречия тактического характера. Пфейфер, как истый мелкий буржуа докапиталистического периода, чувствовал себя представителем лишь местных интересов; Мюнцер же, как и все коммунисты того времени, не приурочивал своей деятельности к определенному месту. Пфейфер смотрел на восстание в Мюльгаузене как на дело, касающееся исключительно Мюльгаузена; для Мюнцера же оно было лишь звеном большой цепи революционных движений. Чем прежде Табор был для Богемии, тем теперь должен был сделаться укрепленный город Мюльгаузен для Тюрингена, т. е. точкой опоры для всего восстания, которое должно было сохранять самые тесные сношения с движением в Франконии и в Швабии.

Пфейфер — когда мы говорим здесь о Пфейфере и Мюнцере, то подразумеваем не только личности каждого из них, но и направления, главнейшими представителями которых они являлись — Пфейфер с готовностью принимал участие в некоторых хищнических походах на соседние округа, но только на католические. Он думал только о мелких городских распрях. Мюнцер, напротив, ясно сознавал, что победа в Мюльгаузене не означала конца революционной борьбы, но ее начало. Ввиду этого надо было приготовиться и организоваться, надо было вооружить массы и объединить восстание в различных областях для совместного действия.

Особенно плохо обстояло дело в Тюрингене с боевою способностью крестьян. Быть может, нигде в Германии крестьяне не были так малоопытны в обращении с оружием и так безоружны, как именно там. Вооружить их и приучить к обращению с оружием требовало очень много времени[266].

Мюнцер делал все возможное; особенно заботился он об артиллерии. В монастыре «босоногих» (Barfüsser) он отливал пушки. Какое значение он им придавал, считая это, быть может, скорее нравственным, чем тактическим средством для достижения власти, видно из того, что он послал уведомление об этом даже в Швабию. Но уже один этот факт показывает нам также, как усердно он поддерживал сношения с южногерманскими инсургентами.

Еще с большим усердием занимался он подстрекательством и объединением бунтовщиков в Тюрингене. Он проявлял прямо лихорадочную деятельность словесно и письменно; во все стороны он рассылал письма для увещания и ободрения. Одно из этих писемЗейдеманнапечатал в приложении к своей книге. Мы приводим его здесь.

«Моим братьям во Христе в Шмалькальдене, находящимся в настоящее время в лагере в Эйзенахе.

Прежде всего, дорогие братья, должен быть истинный страх Божий; знайте, что мы хотим прийти вам на помощь и на защиту со всеми силами и средствами. Недавно наши братья, Эрнст фон Гонштейн и Гюнтер Шварцбург, просили помощи, которую мы обещали им и которую теперь склонны оказать. Если вы будете бояться, то мы и весь здешний отряд придем в ваш лагерь. Во всем, что в наших силах, мы придем вам на помощь. Но потерпите немного; наших братьевнам чрезвычайно трудно обучить, ибо между ними чрезвычайно много простого народа.Вы во многом уже сознали оказанную вам несправедливость,наших же братьев при всем стараньи мы не можем научить сознавать это.Но мы должны поступать так, как Бог внушит им. Я, конечно, прошу Бога явиться посоветовать и помочь вам, я охотнее помог бы вам в ваших страданиях,вместо того чтобы иметь дело с невеждами,однако Бог желает избрать глупых и отвергнуть умных. Поэтому очень стыдно, что вы так боитесь; вам хочется увидеть написанным на стене, что Бог помогает вам; вы можете быть вполне уверены в этом и петь вместе с нами. Я не убоюсь сотен и тысяч, и народа их, хотя они и окружили меня. Дай Бог вам сильный дух — и он не преминет сделать это — чрез Иисуса Христа, который да хранит вас, дорогие мои. Аминь.

Дано в Мюльгаузене 7 мая 1525 года. Томас Мюнцер и вся община Божия в Мюльгаузене и в различных местах».

Письмо характерно не только для отношения Мюнцера к восставшим вне Мюльгаузена, но и для его положения в этом городе; видно, как мало он был доволен тамошними «братьями», «невеждами», «простым народом», которых чрезвычайно трудно было обучить и которые «еще не вполне сознали свое дело».

Горнорабочиеказались Мюнцеру гораздо важнее ненадежных мюльгаузенцев и плохо вооруженных крестьян. Горнорабочие составляли самую способную к борьбе и самую задорную часть населения Саксонии. Поэтому Мюнцер сразу же обратил на них свое внимание. Он вошел в сношения с рудокопами в Рудных горах, но больше всего старался поднять ближайших к нему горнорабочихМансфельда,с которыми у него сохранились хорошие связи еще со времени его пребывания в Альштэте.

Письмо, которое он отправил тогда своим союзникам в мансфельском округе Балтазару, Варфоломею и другим, побуждая их приняться за агитацию среди горнорабочих, напечатано в собрании сочинений Лютера как одно из «трех отвратительных, крамольных сочинений Томаса Мюнцера». Это письмо публиковалось несколько раз и впоследствии, например, уШтробляиу Циммермана(русское изд.). Оно гласит:

«Страх Божий прежде всего. Дорогие братья, как давно вы уже спите. Вы забыли волю Божию, говоря, что Бог забыл вас. Но разве не учил я вас много раз, что так и должно быть. Бог не может более открываться людям. Вы сами должны быть стойки. В противном случае напрасны все ваши раздирающие сердце жертвы. Вы должны будете претерпеть еще страдания. Если не захотите пострадать по Божьей воле, то пострадаете по воле диавола. Опасайтесь этого. Не унывайте, будьте добры. Не льстите безумным мечтателям и безбожным злодеям. Боритесь за дело и выходите на борьбу. Время настало, убеждайте ваших братий не презирать слова Божия, иначе им грозит погибель. Вся Германия, Франция и Италия поднялись. На Святой неделе разрушено четыре монастырские церкви на Фульде. Крестьяне Клетгау, Гегау и Шварцвальда восстали в числе 30 тыс., и рать их прибывает с каждым днем.Ябоюсь только, чтобы глупых людей не увлеклифальшивыми договорами,в которых они не разглядят злого умысла. Если вас будет хоть трое твердо верующих в Бога, одушевленных одним желанием прославить Его имя и честь, вы не побоитесь и сотни тысяч человек. Итак, за дело, за дело! Пора, злодеи струсили, как псы. Возбуждайте ваших братьев к согласию и уговаривайте их снаряжаться. Давно, слишком давно пора, скорей же, скорей, за дело, за дело, и не поддавайтесь, если даже враги будут обращаться к вам с добрым словом. Не трогайтесь бедствиями безбожников. Они будут молить вас и плакать перед вами, как дети, но не жалейте их. Сам Бог приказал так через Моисея (Моисей, кн. 5, 7). Нам он открыл то же. Возбуждайте села и города, в особенности же горцев и других добрых людей. Мы не должны более спать. Смотрите, пока я писал эти слова, ко мне пришло известие из Зальца, что народ хотел выбросить из замка атамана герцога Георга за то, что он замышлял тайно погубить троих. Крестьяне Эйхсфельда справились со своими дворянами, они не хотят жить их милостию. Со всех сторон перед вами много примеров, принимайтесь же за дело; пора, Балтазар и Бартель! Крумиф, Фельтен и Бишоф, беритесь каждый за свою работу. Передайте это письмо вашим товарищамгорцам.Хотел бы так наставить всех братьев, чтобы их мужество было тверже всех замков безбожных злодеев во всей стране. За дело, за дело! Железо горячо, куйте его!

Пусть ваши мечи не остывают от теплой крови. Пока злодеи живы, вы не освободитесь от человеческого страха. Вам нельзя говорить о Боге, покуда вами управляют. Итак, за дело, покуда еще не ушло время. Вами предводительствует Бог, следуйте за Ним.

Прочитайте, что сказано у Матфея. Не робейте же, с вами Бог, написано во 2–х хрон. Бог говорит нам: не бойтесь, вам нечего пугаться этой толпы. Не ваша идет война, а Господня. Не за себя вы боретесь. Мужайтесь! Вы увидите над собою руку Господню. Когда Иосафат услыхал эти слова, он пал ниц. Не страшитесь же и вы людей, а веруйте, крепко веруйте в Бога — он подкрепит вас. Аминь.

Писано в Мюльгаузене, в 1525 году. Томас Мюнцер, Божий воин против безбожников».

Письму Мюнцера оказан был хороший прием. В мансфельдском округе собралась большая толпа, и дело дошло до беспорядков(Штробель,стр. 96). Толчок, данный в мансфельдском округе, отозвался и в горных округах Мейсена. «Еще прежде, чем безумные бунтовщики довели дело до кровавого столкновения в Франкенгаузене, — говоритГеринг, —несколькорабочихиз охваченного восстанием графстваМансфельдскогобежали в наши горы, либо потому, что дома не ожидали ничего хорошего, либо потому, что надеялись сыграть в этой местности значительную роль благодаря новому учению»[267].

Им удалось добиться влияния и содействовать попытке к восстанию в окрестностях Цвикау, где фанатики под предводительством Шторха и самого Мюнцера пользовались уже прежде влиянием и подготовили почву.

В апреле дело в Рудных горах действительно дошло до восстания крестьян и горнорабочих. Лишь после поражения при Франкенгаузене движение там, как и повсюду в Саксонии, остановилось.

Но в общем стремление Мюнцера добиться объединения революционного движения в различных местностях Саксонии имело лишь незначительный успех.

Крестьянский и мещанский партикуляризм был слишком силен. Равномерность экономического гнета во всех местностях, возбуждение всей нации реформационным движением и last but not least — неустанная повсеместная деятельность коммунистических «апостолов» были достаточны именно для того, чтобы сделать восстание крестьян и их союзников вначале национальным, захватывающим большую часть нации, так что оно началось повсюду почти одновременно. Но впоследствии, когда пришлось обеспечивать плоды первых побед и пользоваться ими, местный партикуляризм стал обнаруживаться все резче и резче. Он слишком глубоко коренился в условиях тогдашней жизни, поэтому его нельзя было преодолеть иначе как на короткий срок, да и то лишь с трудом.

К партикуляризму присоединялась роковая наивность крестьян. Эти простые люди думали, что княжеское слово имеет не меньшую, если только не большую ценность, чем слово каждого честного человека. Они не имели ни малейшего понятия о новейшей политике, которая сделала бесчестность и лживость важнейшими добродетелями князей, к той политике, которую еще за сто лет до этого мальчишки Ричард практиковал с такой виртуозностью по отношению к английским крестьянам.

Вместо того чтобы действовать сообща, каждый округ, каждый город, примкнувши к восстанию, действовал на свой собственный риск и страх, и обыкновенно каких–нибудь вздорных обещаний их господ, дававших им надежду получить удовлетворение своих требований, было достаточно, чтобы убедить бунтовщиков положить оружие и разойтись. Благодаря этому князья имели время собрать войско, соединиться и без труда разбивать одну толпу крестьян за другой; между тем им пришлось бы плохо, если бы крестьяне соединились. В то время, когда среди крестьян беспорядочность все увеличивалась, опасность объединяла князей и увеличивала их солидарность.

Вскоре не могло быть сомнения, на чьей стороне в конце концов окажется победа, вначале же это было далеко не столь очевидно. Еще 14 апреля курфюрст Фридрих Саксонский выражался о восстании весьма пессимистически и осторожно. В Страстную пятницу он писал своему брату, герцогу Иоанну Саксонскому: «Ужасно плохо, что приходится действовать насилием.Бедным людям, пожалуй, дали повод к этому возмущению,особенно запрещением пользоваться словом Божиим.Бедные во многих отношениях терпят от нас, духовных и светских властителей.Да отвратит Бог свой гнев от нас. Если Бог захочет,то может случиться, что править станет народ».

Под влиянием подобного же взгляда на положение дела написано первое сочинение, в котором Лютер определенно высказывается о крестьянском восстании, и именно его «Ermahnung zum Frieden auf die zwölf Artikel der Bauernschaft in Schwaben». Оно начинается выражением надежды, что все еще уладится,если крестьяне отнесутся серьезно к своим двенадцати тезисами если они не захотят большего. Таким образом, он принимает эти тезисы как основу для соглашения.

Прежде всего Лютер обращается к господам и князьям: «Никто на свете не был в такой мере причиной настоящих беспорядков и возмущения, как вы, князья и господа, особенно же вы, ослепленные епископы, сумасбродные попы и монахи… Меч приставлен к вашему горлу, вы же все еще думаете, будто так крепко сидите в седле, что никто не может вас выбить из него. Эта уверенность и ожесточенная самонадеянность приведет вас к тому, что вы сломите себе шею, — вы это увидите… Знайте, так как вы причина гнева Божия, то, без сомнения, он постигнет вас, если вы не исправитесь со временем. Знамения на небе и чудеса на земле относятся к вам, господа; они не предвещают вам ничего хорошего, и ничего хорошего с вами не произойдет…Знайте, Бог сделал так, что народ не может и не хочет дольше терпеть вашего злодейства.Вы должны измениться и следовать слову Божию; если не сделаете этого добровольно и охотно, то должны будете сделать по принуждению и с потерями для себя…Против вас, господа, восстали не крестьяне, а сам Бог, который хочет наказать вас за ваши злодейства».«Но, Боже упаси, — говорит Лютер дальше, — чтоб он стал на сторону крестьян. Он просит князей в их собственных интересах сделать крестьянам уступки. По его мнению, можно вести переговоры на основании двенадцати тезисов. Некоторые из них совершенно справедливы, например первый, требующий права выбирать священников и читать Евангелие. Другие тезисы, требующие материальных облегчений, также справедливы, ибо власти поставлены для того, чтобы приносить подданным пользу и творить благо.Но теперь эксплуатация сделалась невыносимою.Разве помогло бы крестьянину, если бы на его поле росло столько гульденов, сколько на нем стеблей и зерен? Для того чтобы бедному человеку осталось что–нибудь, следовало бы ограничить роскошь и сократить расходы».

Затем Лютер обращается к крестьянству и соглашается, что князья достойны, «чтобы Бог свергнул их с престола», но крестьяне должны приниматься за дело с толком, «иначе они, даже одержав победу в этом мире и убив всех князей, могут повредить своим душам». Он увещевает крестьян, называя их «дорогие господа и братья», оставить меч и не подниматься против властей, ибо они тогда только имеют право на восстание, когда Бог повелевает им это посредством знамений и чудес. «Страдать и нести свой крест, нести крест и страдать — вот право христианина, иного у него нет».

Сочинение кончается «общим увещанием по адресу властей и крестьян». Обе стороны не правы; и там, и здесь язычники, а не христиане. И тем и другим грозит кара Божия. Души их сделаются добычей ада, а Германия будет уничтожена. «Поэтому я с добрым намерением советовал бы выбрать из среды дворян нескольких графов и господ, от городов — нескольких советников и обсудить и уладить дело мирным путем. Вы, господа, должны оставить свое высокомерие; все равно, добровольно или нет, вам придется расстаться с ним, вам надо бы немного ограничить свою тиранию и свой гнет, чтобы бедные люди также получили достаточно воздуха и места для жизни. С другой стороны, крестьяне дали бы себя уговорить и отказались бы от некоторых тезисов, предъявляющих слишком большие требования, так что дело хоть и не было бы сделано по–христиански, но все–таки было бы улажено по законам человеческим. Итак, совесть моя спокойна, потому что я дал вам христианский и братский совет. Дай Бог, чтоб совет этот помог вам. Аминь».

Если бы те, кто предполагает, что реформацию сделала сверхъестественно могучая личность Лютера, были правы, то это сочинение должно было бы дать крестьянской войне совершенно другое направление. Фактически же оно не произвело никакого впечатления. При первой же своей попытке плыть против течения Лютер оказался бессильным.

Но он был не из тех, которые защищают безнадежное дело, и ему не пришлось долго раздумывать, на чью сторону склониться. Его миролюбивый покровитель курфюрст Фридрих умирал. Он скончался 5 мая, и его место занял его брат Иоанн, не хотевший даже и слышать о примирении.

Кроме того, князья повсюду соединялись, чтобы потопить восстание крестьян в их крови. За последнюю неделю апреля военачальник швабского союза Трухзес фон Вальдбург уже совсем почти подавил восстание в Швабии. В то же время ландграфу Филиппу удалось подавить восстание в Гессене. Против тюрингенских и франконских повстанцев собирались многочисленные, хорошо обученные войска.

Впрочем, Лютер имел еще и личный повод выступить против крестьян. Во второй половине апреля он предпринял агитационное путешествие по Тюрингену, чтобы успокоить народ. При этом Лютер сделал открытие, что он, считавший себя идолом населения, уже потерял всякое влияние на него. Теперь с характерной для него страстной злобой Лютер набросился на бунтовщиков[268]. Еще недавно он говорил с ними как с «господами и братьями», теперь же они превратились в разбойников, убийц и бешеных собак, которых надо убивать. Признав сначала, что крестьян заставил подняться невыносимый гнет властей, он теперь в своем сочинении «Против разбойников и убийц крестьян», появившемся 6 мая, через день после смерти Фридриха, заявляет, что власти правы[269].

В этом сочинении сказано, что крестьяне начали нападение, «одним словом, они творят дело диавола, особенно же отличаетсяархидиавол,царствующий в Мюльгаузене и учиняющий только разбой, убийства и кровопролитие. О нем именно Христос (Еван. Иоанна, 8) и сказал, что он убийца искони. Ввиду действий крестьян он принужден писать иначе, чем в «предыдущей книжечке». Восстание хуже, чем убийство; «поэтому всякий, кто в силах, должен помогать душить и резать явно и тайно, всякий должен думать, что нет ничего более ядовитого, вредного и диавольского, чем восставший человек. Он подобен бешеной собаке, которую надо убивать. Если ты не убьешь ее, то все равно она искусает тебя и целую страну… Поэтому теперь нельзя дремать. Теперь не нужны терпение и милость, теперь время меча и гнева, а не милосердия». «Кто падает, сражаясь за власти, тот будет мучеником перед Господом… Умирающие же на стороне крестьян обречены на вечные муки ада… Теперь настали такие странные времена, что князь лучше может заслужить Царствие небесное кровопролитием, чем другие молитвами… Пусть всякий, кто в силах, режет, бьет и душит. Если ты умрешь при этом — благо тебе, ибо ты не можешь иметь более блаженной кончины, так как умрешь, слушаясь Божьего слова и повеления (Римл. 13) и служа делу любви (!!), для спасения твоего ближнего от ада и от уз диавола»[270].

«Служа делу любви», Лютер и в частных письмах, писанных около того времени, высказывался в том же духе[271].

Уже позднее Лютер хвастался, что он «в восстании убил всех крестьян, ибо велел их умерщвлять. Вся их кровь на мне». Однако в этом случае мания величия заставила его принять на себя большую вину, чем следовало на самом деле. Насколько его поведение в крестьянской войне было характерно для него и для отношения между буржуазной и крестьянско–пролетарской ересью — поэтому мы и остановились на нем так подробно, — настолько же мало имел он влияние на исход войны; насколько его призывы к миролюбию были бесполезны, настолько же было излишне с его стороны возбуждение князей к беспощадной резне крестьян. Это они производили и без него с достаточной кровожадностью; делали это как противники Лютера, так и его последователи, и притом в братском согласии между собою. Перед лицом эксплуатируемых прекратилась борьба эксплуататоров из–за добычи. Католики и протестанты действовали сообща для подавления бедного народа.

В начале мая «истинный протестант» ландграф Филипп Гессенский соединил свои войска с войсками ультракатолического герцога Георга Саксонского и нескольких более мелких князей для того, чтобы покончить с тюрингенским восстанием. Немного спустя к ним присоединился еще новый саксонский курфюрст Иоанн. Центром восстания оказалсяФранкенгаузен —город, известный своими соляными варницами, с многочисленным населением, состоявшим из рабочих солеварен, и находившийся на расстоянии нескольких миль от мансфельдских рудников[272]. Главные силы повстанцев собрались там, а не в укрепленном, хорошо снабженном оружием Мюльгаузене или где–нибудь южнее, например в Эрфурте или Эйзенахе, которые также были в руках бунтовщиков и откуда легче было бы поддерживать сношения с восставшими в Франконии.

Как повстанцам, так и князьям лагерь возле Франкенгаузена казался самым важным пунктом. Чтобы добраться до него, Филипп Гессенский предпринял совершенно неслыханное движение. Он пошел на Эйзенах и Лангензальц, оставив Мюльгаузен по левую, а Эрфурт по правую сторону, и прошел между этими двумя занятыми сильным войском городами прямо к Франкенгаузену. Если это доказывает значение последнего, то факт, что Филипп мог сделать это движение, не подвергшись ни малейшей опасности или хотя бы неприятности со стороны мюльгаузенцев и эрфуртцев, ясно показывает, как велик был у повстанцев недостаток в сплоченности и единодушии, а также в определенном плане.

Значение Франкенгаузена мы можем объяснить лишь близостью мансфельдских рудников с их многочисленными, способными к борьбе рабочими. Если бы удалось поднять там восстание, то княжеским войскам пришлось бы выдержать жестокую борьбу.

Мюнцер также очень хорошо понимал значение Франкенгаузена и сделал все зависящее от него, чтобы направить туда со всех сторон все бывшиев егораспоряжении силы. Он писал также и эрфуртцам, но они не двинулись. Даже мюльгаузенцев он не мог заставить пойти на помощь войску, стоявшему возле Франкенгаузена. Какое дело было мещанам вольного имперского города до собравшихся там крестьян? Превознесенный всеми за свою энергию, Пфейфер оставался в бездействии. Мюнцер один вышел со своими приверженцами, которых было 300 человек. С большим трудом мюльгаузенцы ссудили ему восемь пушек.

Не лучше обстояло дело и с горнорабочими Мансфельда. К сожалению, у нас совершенно нет подробных известий о событиях в Мансфельде. В мансфельдской хроникеШпангенберга[273]мы нашли только следующую заметку, которуюБирингенв своем «Beschreibung der Mansfeldischen Bergwerks» передает еще короче: «Крестьяне восстали также и в графстве Мансфельдском. Граф Альбрехт Мансфельдский очень затруднил их движение, ибо он приложил все старания инадавал горнорабочим разных обещаний,чтобы удержать их в графстве и не дать им уйти в лагерь к восставшим крестьянам».

Это, по–видимому, и удалось ему. Опасения, высказанные Мюнцеромвего вышеприведенном письме к горнорабочим, что «глупые люди» могут согласиться «на обманный договор», были не напрасны. Масса горнорабочих успокоилась, как только их требования были исполнены, и не заботилась больше о восставших крестьянах. Отдельные же добровольцы или небольшие отряды попадаливруки войска графа Альбрехта, занявшего все дороги.

Оставалось ещеодно —перенести восстаниевсамый Мансфельд и, таким образом, увлечь за собой горнорабочих. Но и этим средством бунтовщики не воспользовались. Крестьяне, собравшиеся возле франкенгаузена, были настолько наивны, что вступили в переговоры с Альбрехтом Мансфельдским. Этот пройдоха оттягивал переговоры со дня на день, пока войска князей не очутились под Франкенгаузеном.

Сначала Альбрехт назначил свидание с крестьянами на 12 мая. Но он не явился, отговариваясь важными делами, и вызвал крестьян на следующее воскресенье, 14 мая. «Между тем Бог, — рассказывает Лютер, — послал Томаса Мюнцера из МюльгаузенавФранкенгаузен»[274]. Мюнцер тотчас же заставил крестьян прервать переговоры с графом, поняв его намерения, и употребил все усилия, чтобы вызвать сражение между ним и крестьянами до прихода князей. Мы рассматриваем как вызов беспримерно грубые письма, которые он писал тогда графу Мансфельдскому, письма эти понятны именно только как вызов.Циммермансчитает их продуктом отчаяния Мюнцера, старавшегося обмануть самого себя, продуктом безумия. Однако распоряжения Мюнцера указывают, что рассудок его оставался совершенно ясным.

Альбрехту он писал: «Страх и трепет да охватят всякого, кто делает зло (Римл. 2, 9); мне жаль, что ты так сильно злоупотребляешь посланием Павла. Ты хочешь оправдать этим злодейство властей, подобно тому как папа превратил Петра и Павлавпалачей. Разве ты думаешь, что Бог не может поднять свой неразумный народ, дабы «свергнуть во гневе тирана» (Иосия 13, 8)? Не о тебе ли и тебе подобных мать Иисуса Христа говорила, пророчествуя от Духа Святого: «Он свергнул могучих с престола и возвысил низких, презираемых тобою».

Разве твоя лютеранская и виттенбергская размазня не научила тебя, о чем пророчествует Езекииль в 37 гл.? Не раскусил ты разве, водя компанию с Мартином, что тот же самый пророк говорит в 39 главе, что Бог требует от всех птиц поднебесных, чтобы они клевали мясо князей, и от всех неразумных зверей, чтобы они пили кровь богачей, как сказано в Апокалипсисе 18 и 19? Неужели ты думаешь, что вы, тираны, ближе к Богу, чем Его народ? Ты хочешь, прикрываясь именем Христа, быть язычником и прятаться за Павла. Но знай, что тебя поймут, и сообразуйся с этим.

Если ты хочешь признать (Даниил, 7), что Бог дал власть народу, если ты явишься перед нами и изменишь свои убеждения, то мы охотно примем тебя и будем считать тебя наравне со всеми прочими братьями. Если же нет, так мы не посмотрим на твою глупую кривую рожу и будем бороться против тебя, как против злейшего врага христианской веры. Прими это к сведению и руководству.

Писано в Франкенгаузене, в пятницу, 12 мая 1525 года.

Томас Мюнцер с мечом Гедеона».

Еще гораздо более «грубое и дерзкое письмо», как выражаетсяШтробель,Мюнцер написал в тот же день графуЭрнсту Мансфельдскому,занимавшему в это время крепость Гельдрунген, вблизи Франкенгаузена. Этот крепкий опорный пункт Мансфельда предполагалось взять прежде всего. Мюнцер пишет графу: «Несчастный… ты должен покаяться и сделать это, как сказано в первом послании Петра, 3. Ты, ручаюсь тебе, можешь безопасно явиться к нам, чтобы высказать свое убеждение. Это обещано тебе на собрании всей общины; ты должен извиниться в своем явном злодействе и указать, кто довел тебя до того, что ты в ущерб всем христианам, прикрываясь христианским именем, хочешь быть таким язычником–злодеем. Если ты не явишься и не исполнишь возложенного на тебя, то я буду кричать на весь мир, что все братья могут со спокойным сердцем идти на борьбу. Тогда тебя станут преследовать и уничтожать. Если ты не смиришься перед малыми сими, то я скажу тебе: вечный живой Бог повелел свергнуть тебя с престола данною нам властию, ибо ты не принесешь пользы христианству. Ты вредное орудие против друзей Божьих. О тебе и о тебе подобных Бог сказал, что гнездо твое должно быть вырвано и уничтожено.Мы требуем ответа еще сегодня.Если ты его не дашь, мы нападем на тебя во имя бога брани. Мы немедленно сделаем то, что повелел нам Бог, делай же и ты все, что можешь. Я кончаю».

Графы Мансфельдские не поддались, однако, на вызов Мюнцера; Мюнцер же чувствовал себя слишком слабым, чтобы перейти к наступательным действиям, а быть может, и крестьяне не желали этого.

Скоро сделалось уже слишком поздно переходить в наступление. 12 мая Мюнцер пришел в Франкенгаузен, 14–го туда явились герцог Генрих Брауншвейгский и ландграф Филипп Гессенский; 15–го же прибыл герцог Георг Саксонский со своим войском.

Теперь судьба бунтовщиков, собравшихся возле Франкенгаузена, была решена, а вместе с нею и исход тюрингенского восстания. На одной стороне было 8 тыс. недисциплинированных, плохо вооруженных крестьян, почти не имеющих артиллерии; на другой же стороне было приблизительно столько же хорошо вооруженных и обученных воинов с многочисленной артиллерией.

Битва при Франкенгаузене описывается обыкновенно по рассказу Меланхтона. По его словам, сначала якобы Мюнцер держал прекрасную речь к крестьянам, потом ландграф Гессенский сказал еще более прекрасную речь своему войску, которое перешло затем в наступление… А эти бедные люди стояли и пели: «Ныне мы просим Св. Духа…» —словно помешанные и не делали попытки ни бежать, ни защищаться.Многие утешались также великим обещанием Томаса, что Бог окажет им с небес помощь, ибо Томас сказал им, что он уловит все пули врага в свой рукав. Когда чудо не совершилось, а напротив, солдаты ожесточенно набросились на них, обманутые крестьяне обратились в бегство и были избиты массами. Удивительная битва!

Неужели же Мюнцер и крестьяне действительно были такими единственными в своем роде дураками?

Рассмотрим прежде всего речи. Речь Мюнцера совсем не в его стиле. В ней много совершенно не свойственного ему пафоса. Но при ближайшем рассмотрении речь ландграфа кажется еще более странною. Это просто ответ на речь Мюнцера, как будто ландграф слышал последнюю и возражал по пунктам на выставленные ею обвинения. Сравним, например:

Мюнцер:Ландграф:«Но что делают наши князья? Они не заботятся об управлении, не выслушивают бедных людей, не судят, не охраняют дорог, не препятствуют убийствам и грабежу, не наказывают преступлений и произвола»… и т. д.«Ибо ложь и вымысел, что мы не заботимся о спокойствии страны, не заботимся о судах, не препятствуем убийствам и грабежам. Мы по мере своих сил стараемся мирно управлять»… и т. д.

Чем ближе мы рассматриваем эти речи, тем яснее становится, что они в действительности не были сказаны, а придуманы ученым «шульмейстером» по образцу речей государственных людей и полководцев, о которых нам повествуют Фукидид и Тит Ливий. Это не более как риторическое упражнение, написанное с совершенно определенной целью. Лекции ландграфа о нравственности и праве, о необходимости и полезности налогов и т. д., с трогательным заключением, что дело идет о том, чтобы обеспечить безопасность женам и детям, — подобная речь не могла произвести ни малейшего впечатления на безнравственных, собранных со всех концов земли ландскнехтов. Но зато она должна была увеличить значение ландграфа в глазах образованного мещанства, для которого писал Меланхтон. Для последнего, а не для солдат, предназначалась эта речь.

С другой стороны, речь Мюнцера составлена именно так, чтобы выставить его в смешном виде. Меланхтон заставляет его сказать в конце речи: «Не поддавайтесь страху слабой плоти и смело наступайте на врагов. Вы не должны бояться пушек,ибо увидите, как я буду ловить в рукав все ядра, которые они будут бросать в нас»и т. д.

Таких абсурдов по практическим вопросам Мюнцер никогда не говорил в своих сочинениях; его мистицизм заключался лишь в убеждении, что он имеет непосредственные сношения с Богом и что его учение исходит от Духа Божия. Мюнцер никогда и нигде не говорил, что он может совершать чудеса. Мы поэтому, не колеблясь, назовем эту речь наглой выдумкой Меланхтона.

Кроме того, эта выдумка и неудачна. Настолько неудачна, что уже сто лет тому назадШтробельпришел к убеждению, что не Мюнцер,«а наверное,Меланхтон был автором» речи. Несмотря на это, и до сих пор некоторые авторы, например Янсен, пользуются ею для характеристики Мюнцера.

Циммермантакже говорит в одном примечании: «Что эта речь… есть Дело рук Меланхтона — вполне ясно; в ней нет и тени мюнцеровско–Γθ приема». НоЦиммермантак же, как иШтробель,предполагает, что Речь действительно была сказана и только в извращенном виде передана Меланхтоном.

Нам даже и это кажется невероятным; для разговоров слишком мало было времени, если сражение шло так, как описановсочинении «Полезный диалог, или Разговор между мюнцеровским фанатиком и набожным евангеликом–баварцем, касающийся наказания, которое понесли восставшие фанатики возле Франкенгаузена», Виттенберг, 1525. Там фанатик говорит: «Ну скажите, разве это честно со стороны князей и господ, что они обещали нам три часа на размышление, а не дали даже и четверти часа; как только они переманили от нас на свою сторону графа Штольбергского и нескольких дворян, они тотчас же направили орудия и напали на нас».

Это значит, что князья вели переговоры с крестьянами, требовали их подчинения и дали три часа на размышление. В то же время они убедили дворян, находившихсявкрестьянском войске, перейти к ним и тотчас же, задолго до назначенного срока напали на не ожидавших этого крестьян и принялись резать их.

Это было не особенно честно, и мы понимаем, почему Меланхтон старался выдумать другую версию. Но между тем как последняя совершенно бессмысленна, изложение делавдиалоге вполне соответствует образу действия, которого князья в то время вообще держались по отношению к крестьянам. Несмотря на свое превосходство в силах, они все–таки прибегали к измене и вероломству, чтобы осилить крестьян. Это, а не бессмысленные надежды последних, что Мюнцер действительно будет ловить пули в свои рукава, послужило причиной того, что на стороне повстанцев было перебито огромное большинство — от 5 до 6 тыс. человек из 8 тыс.! Между тем княжеское войско понесло совсем незначительные потери.

После победы войска вошливфранкенгаузен и, по свидетельству самого ландграфа Филиппа, «все находившиеся в городе мужчины были перебиты, а все имущество разграблено».

Мюнцер с частью разбитой толпы бежал в город и, преследуемый неприятельской конницей, бросилсяводин из первых домов города. Здесь, чтобы не быть узнанным, он повязал голову платком и легвпостель, притворяясь больным. Но хитрость его не удалась. Пришедшийв этот домландскнехт узнал его по содержимому находившейся при нем сумки. Его тотчас схватили и повели к ландграфу Гессенскому и герцогу Георгу. «Когда его привели к князьям, последние спросили его, зачем он вводилвзаблуждение простой народ. Он дерзко ответил,что поступал хорошо, желая наказать князей».Меланхтон, который передает нам это, забывает здесь на минуту, что он всегда выставлял Мюнцера как величайшего труса.

Князья немедленно велели подвергнуть его пытке и наслаждались его мучениями. Потом они подарили его, как часть добычи, графу Эрнсту Мансфельдскому. Если его уже раньше «сильно пытали», то теперь, через несколько дней в тюрьме в Гельдрунгене, «с ним обошлись ужасно»(Циммерман).

Тогда из него вымучили те признания, протокол которых мы уже несколько раз цитировали. Он ни от чего не отрекался и относительно своего тайного общества говорил лишь о таких вещах, которые не могли никому вредить. Из членов этого общества, которых он назвал, ни один не был казнен. Вероятно, он называл именно только тех, которые уже пали.

Сражение при Франкенгаузене надломило силу тюрингенского восстания. Князьям оставалась только кровавая месть, которую они и выполнили чрезвычайно добросовестно.

Мансфельдских горнорабочих покамест оставили в покое. Князья были рады, что они не нарушали мира. Лишьвследующем году, как рассказывает намШпангенберг,«горнорабочих стали сильно донимать работой, на что они очень жаловались», но не только не получили облегчения, а напротив, к ним прислано было войско, которое «успокоило» их. У них отняли свободу слова и свободу собраний.

Еще более пострадал Мюльгаузен, как бы за то, чтоврешительную минуту покинул дело восстания. Из Франкенгаузена союзные князья немедленно отправились в Мюльгаузен. Напрасно город обращался за помощью к повстанцам Франконии; франконцы поступили с Мюльгаузеном так же, как этот последний с войском под Франкенгаузеном. Среди недавно еще бунтовавших мещан имперского города быстро распространился страх, когда 19 мая началась осада. Пфейфер увидел, что дело потеряно, и 24 мая тайно ушел из города с 400 приверженцами, чтобы пробиться в Верхнюю Франконию. Но конница князей настигла его и взяла в плен вместе с 92 приверженцами.

Мюльгаузен сдался 25 мая, получив письменное обещание помилования. Последнее выразилосьвказни целого ряда граждан и в разграблении города, терявшего теперь свою независимость. Саксонские князья достигли результата, который они надеялись получить от восстания в Мюльгаузене, — они сделались хозяевами города. Оба бунтовщика, которые помогли имвэтом деле, были обезглавлены — как Пфейфер, так и Мюнцер, тоже приведенныйвМюльгаузен.

Пфейфер умер непокорным и нераскаянным. Об этом все летописцы свидетельствуют единогласно. Относительно же Мюнцера Меланхтон, конечно, утверждает, что он «обнаружил большое малодушие в последние свои минуты». В доказательство этого он рассказывает, что Мюнцер от страху не мог проговорить ни слова, так что невсостоянии был произнести Символа веры, и герцогу Генриху Брауншвейгскому пришлось подсказывать ему слово за словом. Но сейчас же вслед за этим наш повествователь заставляет безмолвного от страха человека держать одну из тех прекрасных речей, которые так любил классически и риторически образованный «шульмейстер».

Другие летописцы того времени ничего не говорят о малодушии Мюнцера(Циммерман).Существует только одно свидетельство, кроме совершенно не имеющего цены свидетельства Меланхтона, указывающее на уныние Мюнцера в последние дни его жизни, — это его письмо к городскому совету и общиневМюльгаузене, написанное 17 маявтюрьме в Гальдрунгене. В нем он убеждает их не озлоблять властей, говорить, что смерть его заслуженна и может служить уроком для «неразумных!»; он просит далее не оставить его бедной жены, затем еще следует увещание не озлоблять властей желанием улучшить свое положение, как они делали это раньше,оставить восстание и просить князей о помиловании.

Несомненно, в этом письме обнаруживается малодушие. Мы не можем согласиться с Циммерманом, который толкует еговболее благоприятном смысле.

Но, спрашивается, подлинное ли это письмо? Оно написано не рукою Мюнцера. В этом письме сказано, что ондиктовал егонекоему Кристофу Лау.Почему же Мюнцер диктует его, почему не пишет сами кто был заинтересован в том, чтобы оно дошло до Мюльгаузена? Никто иной, как князья. Письмо написано 17–го, а 19 мая началась осада Мюльгаузена. Письмо должно было облегчить осаду, должно было вызвать упадок духа у осажденных. Не напрашивается ли здесь предположение, что имя Мюнцера было употреблено князьями для одной из военных хитростей, столь часто практиковавшихся в ту эпоху?

Во всяком случае, письмо, писанное не рукою Мюнцера, в высшей степени подозрительно и не может служить подтверждением рассказа Меланхтона.

Таким образом, мы считаем себя вправе сказать, что о конце Мюнцера ничего достоверно неизвестно и рассказы о его малодушии голословны.

Для нашего суждения о Мюнцере и его деле, конечно, совершенно не важно, владел ли он своими нервами до последнего момента или нет. Вопрос интересен лишь потому, что характеризует противников Мюнцера.

Физическая храбрость, так же как и физическая сила или красота, отнюдь не свидетельствует о нравственном совершенстве обладателя этих качеств. Но мы так уже созданы, что трус нам не симпатичен за одно это качество, так же как многим несимпатичны некрасивые и слабые люди. Поэтому мы отлично понимаем стремление Меланхтона непосредственно после борьбы унизить этого страшного противника его дела обвинением в трусости.

Но это обвинение и поныне усердно повторяется, хотя для него нет никакой реальной почвы; иногда оно даже преувеличивается[275].

И это отрадный признак. Сколько бы времени ни прошло с тех пор, как Мюнцер пожертвовал жизнью для своего дела, это последнее — дело пролетариата — живо и страшно врагам, страшно еще больше, чем во времена Мюнцера. Клеветы, которые и доныне еще попы и профессора единодушно распространяют о великом противнике княжеской и буржуазной реформации, были бы бесцельны, если бы направлялись только против мертвого человека, а не против живого коммунистического движения.

Но именно озлобленные нападки, которым Мюнцер подвергался больше, чем всякий другой коммунист и революционер его времени (анабаптисты в Мюнстере появились позже) со стороны защитников господствующих классов, начиная от Лютера и Меланхтона и до наших дней, — именно эти нападки оказались наилучшим средством сохранить в народе память о нем и неугасающую симпатию к нему.

В народной памяти Мюнцер был и остался доныне самым блестящим воплощением революционного еретического коммунизма.