Жан Мелье родился 15 июня 1664 г. в Мазерни, в Шампани, в семье ткача. Один из окрестных священников преподавал ему гуманитарные науки и дал возможность поступить в семинарию в Шалоне–на–Марне, где он помимо своих богословских наук занимался еще изучением философии Декарта. В 1692 г. он сделался священником в Этрепиньи, в департаменте Арденов, и здесь прожил до самой смерти, добросовестно выполняя обязанности священника. Его спокойная, однообразная жизнь была нарушена только ссорою с помещиком его деревни. Этот помещик, некто господин де Клери, однажды избил несколько крестьян, и Мелье, вся жизнь которого была посвящена служению этим несчастным, всеми притесняемым людям, возмутился и в ближайшее воскресенье не помянул в молитве благородного сеньора. Дворянин пожаловался архиепископу Рейнскому, кардиналу де Майи; архиепископ потребовал, чтобы Мелье извинился и помянул в молитве де Клери. Снова наступило воскресенье. Мелье взошел на кафедру и усердно помолился за господина де Клери. «Такова судьба бедных сельских священников, — воскликнул он, — епископы, важные баре презирают нас и не заботятся о нас; они слушают только дворянство. Итак, помолимся за хозяина этого села, попросим Бога, чтобы он обратил его, чтобы он не дал ему снова впасть в грех бить бедных и грабить сирот». Новая жалоба и новый приговор были результатом этой странной молитвы. Ссора между священником и дворянином, по–видимому, затянулась, и огорчение вследствие дурного обращения с ним начальства заставило Мелье уморить себя голодом (1729)[698]. Так, по крайней мере, рассказывали в деревне.

Насколько эта жизнь, погибшая в борьбе за справедливость, казалась тихой и спокойной прихожанам, настолько же она была тяжела и мучительна для ее обладателя. Он был атеист — а между тем его долгом и обязанностью было проповедовать величие и Божественность католической религии и церкви; он был коммунистом, питавшим страшную ненависть ко всему строю Французского государства, к его королевской власти, дворянству и духовенству — и в то же время принужден был каждое воскресенье обращаться с молитвой за них к Богу, в которого сам не верил, и наставлять свою общину охотно подчиняться этому строю, который порабощал ее и мучил. Достаточно смелый для того, чтобы разрушить в уме своем все, что в свое время считалось святыней, он не был достаточно смел, чтобы объявить истину всему миру, не был достаточно смел, чтобы перенести за нее гонения[699], и предпочел влачить жизнь при таком мучительном конфликте и удалиться от людей, чтобы не выдать своих чувств и убеждений. В трогательных словах он оправдывает перед своими прихожанами продолжавшееся всю жизнь лицемерие тем, что его еще в юности родители предназначили для священнического звания, желая обеспечить ему спокойную, приятную и почетную жизнь; что он никогда не стремился обогатиться благочестивой торговлей священными обрядами, но всегда старался исправить добрыми делами то зло, которое он вынужден был причинять своими проповедями. Но когда он вспоминает о том, что проповедовал своим крестьянам ненавистное и отвратительное ему, нелепое заблуждение и пустые суеверия, что он служил похожие на идолопоклонство обедни и давал своим крестьянам смешное причастие, которое в душе тысячу раз проклинал, тогда в его словах прорывается страстная, накоплявшаяся долгими годами жгучая ненависть[700]. Но то, что он не осмелился сказать людям при жизни, он хотел возвестить по крайней мере после своей смерти и своему приходу, и всему миру. Поэтому он написал свое сочинение для свидетельства истины, изложил в нем все, что волновало его ум и сердце в течение всей его жизни, и передал его, как драгоценное наследие, своей общине.

После его смерти было найдено три копии с этого сочинения, озаглавленного «Мое завещание», изготовленные им с величайшей тщательностью; две из них найдены в его жилище, а третье — в Сент–Менегульдской канцелярии; и вскоре в Шампани ходило по рукам несколько сотен списков с этого запрещенного, но с тем большей охотой читаемого произведения. Слух о нем достиг Парижа, и уже в 1735 г. Вольтер обратил на него свое внимание. Однако лишь в 1762 г. он привел выдержку из этого «слишком пространного, неуклюжего и возмутительного сочинения, в котором содержится все достойное внимания», т. е. в которой тщательно опущено все то, что Мелье говорит против религии и против социальных условий своего времени; иными словами, вся суть сочинения. Да и мог ли деист Вольтер, автор «Siecle de Louis XIV», утонченный царедворец и легкомысленный насмешник, дать волю этому потоку ненависти против короля и Бога? Какое впечатление произвела на него эта книга, явствует из письма его к д’Аламберу, написанного в феврале 1762 г. «В Голландии напечатано завещание Жана Мелье; оно представляет собой лишь краткую выдержку из книги этого священника. Я содрогался от ужаса, читая его. Свидетельство священника, который, умирая, просит у Бога прощения в том, что он проповедовал христианское ученье, может послужить большим козырем в руках вольнодумцев. Я пошлю вам экземпляр этого завещания антихриста, так как вы хотите опровергнуть его. Оно написано с грубым простодушием, которое, к несчастию, похоже на честность»[701]. Таким образом, книга свыше ста лет была известна только в этом извлечении, и только в 1864 г. Р. Чарльс, издав это «Завещание» полностью, избавил Мелье от жалкой и недостойной роли, на которую осудил его Вольтер[702].

Это завещание написано кровью сердца его автора. На протяжении трех томов перед нами проносится поток сдерживаемой всю жизнь ненависти и все возрастающего озлобления, поток дикий, мутный, пенящийся[703]. Острый, смелый, не пугающийся никаких выводов дух всюду находит камни критики, которыми наносит удар за ударом твердыне религии и государства, и башни и стены этой твердыни с треском повергаются в прах. А далее мы видим, как на очищенной почве возникает новое царство счастья для человечества, и в описании этого царства обнаруживается вся доброта и мягкость этого измученного судьбою и людьми существа, так что мы с трудом узнаем в нем свирепого разрушителя.

«Я познал, — так пишет он на обложке копии своего завещания, предназначенной для прихожан, — заблуждения, злоупотребления, тщеславие, глупость и низость людей. Я ненавидел и презирал их»[704]. Таким образом, его сочинение направлено против заблуждений, злоупотреблений и тщеславия людей. Поэтому его нападки имеют в виду в конечном счете общественную систему, знаменующую собой тиранию правителей и угнетение народа. На религию и Церковь он нападает лишь потому, что они служат главным средством, чтобы держать народ в невежестве и повиновении, хотя все–таки религии и Церкви отведено больше всего места в его сочинении. Религия и политика, в сущности, должны были бы быть противоположны друг другу по своим принципам и основным положениям. Мягкость и благочестие религии должны бы осуждать насилие и несправедливость тиранического правительства; с другой стороны, мудрая политика должна была бы противодействовать злоупотреблениям, заблуждениям и обманам дурной религии. Но то, что должно бы быть, не всегда бывает на самом деле. Слишком часто происходит именно то, что не должно было бы происходить. Религия и политика отлично уживаются друг с другом, как только они вступают в союз и заключают между собою дружбу. Они помогают друг другу, как два вора–карманщика. Религия поддерживает правительство, как бы дурно оно ни было; в на граду за это правительство поддерживает религию, как бы ни были пусты и нелепы ее учения. Священники, служители религии под страхом проклятия и вечного осуждения требуют повиновения властям, правителям и господам на том основании, что они будто бы предназначены самим Богом для управления народом. Правители обеспечивают священникам почет, дают им хорошие места, доставляют хорошие доходы и поддерживают их при выполнении ими пустых и нелепых обрядов, заставляя народ считать священным все, что они делают сами, и все, что они заставляют делать других людей[705].

После критики всех религий вообще, и в особенности догматики христианской религии, сущностью которой Мелье считает низменный и достойный презрения фанатизм и творец которой является для него только «низким и презренным человеком, лишенным ума, таланта, знаний; словом, глупцом, сумасшедшим, жалким фанатиком и несчастным висельником (pendard)»[706], Мелье принимается критиковать христианскую мораль, от которой затем переходит к критике Французского государства и общества[707].

В христианской морали Мелье нашел три заблуждения: полное отрицание плоти, мнение, что верхом добродетели и высшим благом человечества является наслаждение страданиями и муками, и наконец, положение, запрещающее противопоставлять насилию насилие и повелевающее любить своих врагов. Моральные принципы христианства, по мнению Мелье, были прямо–таки роковыми для судьбы народов, угрожали сохранению и продолжению человеческого рода и санкционировали тиранию королей и сильных мира сего в ущерб народам, которые влачат жалкое и несчастное существование под игом их жестокого, тяжелого рабства.

«Куда ни посмотришь, — говорит он, — всюду замечаешь чудовищное несоответствие в состояниях и условиях жизни людей; одни как будто родились лишь для того, чтобы тиранически господствовать над другими и получать от жизни всегда удовольствия и наслаждения; другие же родятся как будто для того, чтобы быть жалкими, несчастными, приниженными рабами и чтобы всю жизнь стонать от страданий и нищеты. Так как соответствие основывается не на заслугах одного класса и не на проступках другого, то оно, очевидно, по самому существу своему несправедливо и достойно ненависти. К этому одному классу, пользующемуся всеми богатствами, всеми благами, всем досугом и удовольствиями, принадлежат король и принцы, дворянство, духовенство и все те богатые и лишние бездельники, которые вместе со своими слугами живут только плодами тяжелого труда другого класса; а этот другой класс, задавленый бременем забот и нищеты, страданий и труда, — это бедный народ, французский крестьянин. О нем справедливо сказано, что нет ничего более испорченного и грубого, ничего более достойного презрения и более убогого, чем он, неустанно трудящийся только для дворянства и духовенства, а сам для себя, несмотря на свой тяжелый труд, едва в состоянии заработать кусок хлеба»[708]. «Все, не исключая и самого ничтожного дворянина, мучают и терзают крестьянина. Подобно тому как паразиты непрестанно беспокоят, пожирают и грызут тело тех, на ком они живут, так и все эти люди только беспокоят, мучат, грызут и пожирают бедный народ. Последний угнетают не только короли и правители — его тираны, но, кроме того, еще все дворянство, духовенство, все монашество вместе со всеми адвокатами, кровопийцами–банкирами и откупщиками и всеми праздными и бесполезными людьми, которые есть на свете»[709]. «Вам говорят о дьяволе, милые друзья мои, вам внушают страх перед самым названием дьявола, заставляя вас верить, что дьявол не только величайший враг вашего счастья, но также самое отвратительное и безобразное существо, какое только можно представить. Однако живописцы ошибаются, когда изображают нам на своих картинах дьявола в виде отвратительного и ужасного чудовища. Они ошибаются и вводят в заблуждение вас, изображая дьявола на своих картинах, так же как и священники в своих проповедях, таким отталкивающим и уродливым. Им следовало бы изображать его вам подобным всем тем прекрасным дамам и девицам, которых вы видите такими прекрасно одетыми, причесанными и напудренными, такими благоухающими и сверкающими золотом, серебром и драгоценными каменьями. Дьявол, которого ваши священники и художники изображают в столь отвратительном и неприятном виде, — только воображаемый дьявол, способный внушить страх лишь детям и невежественным людям и могущий причинить тем, кто его боится, лишь воображаемое зло. Но те, остальные дьяволы, те господа и дамы, о которых говорю я, не воображаемые существа; они видимы и действительно существуют, подобно тому как зло, которое они причиняют бедным народам, даже слишком действительно и ощутительно»[710].

На чем же, спрашивает Мелье, основывается право короля и дворянства присваивать себе все богатство и власть и обращаться с бедным народом, как со своими рабами, раз все люди от природы равны, от природы одинаковы по рождению и происхождению, и раз природа не производит дворян? Он отвечает следующими словами: «Если мы рассмотрим происхождение дворянства и королевской власти, если проследим генеалогию князей и правителей до самого их источника, то мы увидим, что родоначальниками этих людей, которые так хвастают своим дворянством, были жестокие и кровожадные люди — угнетатели, тираны, нарушители общественного мира, воры, братоубийцы; словом, что древнейшее дворянство представляет собою сплошную гнусность, поддерживаемую насилием и беззастенчивостью и прикрываемую почетом»[711]. «Власть, приобретенная таким незаконным способом, в течение целых столетий передавалась по наследству и прикрывалась справедливостью, честью и добродетелью. Было бы самой вопиющей и ужасной несправедливостью основывать на этом фундаменте такое странное несоответствие между различными классами человечества, дающее одним всю власть, все наслаждения и богатство и ставящее других в полную зависимость от них, делая их фактически рабами первых. Гордость и надменность сильных мира сего настолько возросла, что они считают себя совершенно отличной от народа, лучшей и более чистой расой, совершенно иными существами, для удовольствия и услуг которых существует на свете народ. Счастье служить им, по их мнению, уже достаточная награда для тех, кто вынужден к этой службе.

Достойным товарищем дворянства является абсолютная монархия, под игом которой стонет вся Европа. Гордость ее и наглость дошли до того, что она уже приводит в качестве единственной причины своих действий, законов и указов свою волю, свой произвол: ибо так нам угодно; «sic volo, sic jubeo, stat pro ratione voluntas»»[712]. «Льстецы убедили наших королей, что они являются господами тела и имущества своих подданных; поэтому–то короли и жертвуют всем ради своей славы и честолюбия, ради своей алчности и мстительности. Под самыми нелепыми и ложными предлогами они обременяют своих подданных всевозможными налогами и под не менее смешными и лживыми предлогами увеличивают — удваивают и утраивают — эти налоги. Почти ни один день не проходит без новых эдиктов, новых налогов, новых ордонансов, и горе крестьянам, если они не повинуются немедленно, не будучи в состоянии так быстро доставить громадные суммы, которые от них требуют. Тогда к ним посылают жандармов, солдат и тому подобную сволочь, которых они должны кормить и содержать, пока не уплатят своих недоимок. Ибо главным принципом князей, правителей и их первых министров является стремление обессилить народ, сделать его несчастным и нищим для того, чтобы он оставался покорным и неспособным когда–либо предпринять что–нибудь против них. Поэтому–то они и дают войску, ростовщикам и откупщикам, воровство, гнусности, наглость, насилия и мошенничества которых превосходят всякую меру, разрешение обогащаться насчет народа; поэтому они и стараются посеять в народе раздоры и распри. Для достижения этой цели они не могли бы придумать лучшего средства, как taille, распределение которого между отдельными плательщиками постоянно вовлекает всех жителей деревень в споры и преследования и возбуждает в них вражду и ненависть, так что они охотно уничтожили бы друг друга»[713]. В то же время взимание taille дает податным чиновникам превосходный предлог к грабежу и вымогательству. Короли наложили свои пошлины и налоги на все товары для того, чтобы получать прибыль от всего, что покупается и продается. Они облагают пошлиной вино и мясо, водку, пиво и масло, шерсть, ткани и кружева, перец и соль, бумагу, табак и зерновой хлеб всякого рода. Они заставляют платить себе заставные пошлины и целый ряд других, как, например, сборы с браков, крещений, похорон. Они заставляют платить себе за амортизацию имуществ, за сервитутные договоры, за пользование лесами и рощами, за водное право. Еще немного — и они, пожалуй, заставили бы платить себе за ветер и тучи. Кто желает заниматься торговлей в странах, подчиненных королю, тот должен иметь знак апокалипсического зверя — промысловое и разрешительное свидетельство короля, удостоверение его слуг, квитанции, свидетельства об освобождении от пошлин, пропускные свидетельства, морской и сухопутный паспорты, если он не желает подвергаться опасности быть арестованным и разоренным, присужденным к денежному штрафу, тюремному заключению, галерам и даже к смерти стражами и чиновниками «царственного зверя»[714]. С такою же резкостью, как против чрезмерности налогов, восстает Мелье и против способов взимания их, особенно соляного налога и taille. При этом он опирается на пользовавшуюся тогда чрезвычайной известностью книгу «L’Espion Turс». Сочинений Вобана и Буагильбера он, по–видимому, как это ни странно, не знал. Подобно всем оппозиционным писателям, Мелье одной из главных причин разорения Франции считает отдачу налогов на откуп. Взиманием налогов занято от 30 до 40 тыс. чиновников, но из 80 млн, которые они выжимают из народа, едва ли и 30 млн попадают в королевскую казну. Затем Мелье подробно излагает историю соляного налога и tailies, которой мы здесь можем не касаться[715]. Выжатые, таким образом, деньги растрачиваются на безумные празднества и оргии, между тем как целые народы умирают с голоду.

Когда король жаждет славы или когда стремление к территориальным приобретениям заставляет его под самыми ничтожными предлогами вступать в борьбу с соседями, всегда бедному народу приходится удовлетворять ценою своего имущества и своей крови склонности и затеи своих правителей, ибо войско образуется из молодежи бедного сельского населения, которую против ее желания заставляют идти на военную службу, а бедному сельскому населению приходится содержать это войско за свой счет, и оно же во время войны первое подвергается оскорблениям и насилиям одичавших и обнаглевших солдат. Страдает ли от ужасов войны французский или же иностранный крестьянин, для нашего священника это безразлично. «Патриотизм — чувство, совершенно ему чуждое, и ничего он не проклинает так, как французскую королевскую власть с ее военной славой и тиранией. Нигде абсолютизм королей не достиг такой головокружительной высоты, нигде короли не довели свои народы до такой степени нищеты, рабства и нужды, как во Франции; но все правители Франции, убившие такое множество людей, заставившие пролить столько вдовьих и сиротских слез, разрушившие и опустошившие столько городов и провинций, — все далеко превзойдены Людовиком XIV, который назван Великим, во всяком случае, не за великие и славные деяния, ибо таковых за ним не имеется, но за совершенные им на море и на суше великие несправедливости, грабежи и захваты, за великие опустошения и человеческие бойни»[716]. Мелье один из ожесточеннейших врагов монархии, и абсолютной монархии в особенности; и защитники ее возбуждают в нем только ненависть и презрение. Он посвящает целую главу описанию тиранического правления последних королей Франции, которое позаимствовал большею частью из чрезвычайно любопытного сочинения «Salut de l’Europe en l'an 1694»[717], и старается доказать, как сильно злоупотребляли эти короли отданной в их руки властью. Целью всех действий правительства должно быть благосостояние народа, и правителям и королям, невыносимо тиранившим народ, власть и авторитет даны лишь для того, чтобы они мудро и справедливо управляли народом и охраняли мир. Не народы созданы для правителей, а правители для народов, ибо народы существовали уже тогда, когда еще не было правителей, и обязанность правителя — трудиться для того, чтобы обеспечивать народу покой, подвергаться опасностям, чтобы народ был в безопасности, и бодрствовать, чтобы подданные его могли спокойно спать. Словом, обязанность правителя — жертвовать своей личностью отечеству. Хороший правитель любит своих подданных, как отец детей; тиран же обращается с ними, как с рабами. Хороший правитель жертвует собою для блага своего народа, а тиран жертвует всеми народами ради своей гордости, честолюбия и мстительности. Хороший правитель подчиняется закону; тиран желает, чтобы все было ему дозволено. Хороший правитель охотнее спасет жизнь одного из своих подданных, чем убьет тысячи своих врагов, но король Людовик XIV держится иного мнения: он охотно пожертвовал бы тысячами своих подданных, но не простил бы врагу. «L’etat c’est moi» — таков его принцип, и ему нравятся слова льстецов, что он один хозяин всего королевства, что ему одному дана власть объявлять войну и заключать мир, взимать по произволу taille и налагать пошлины, а также издавать по своему произволу законы, эдикты и ордонансы. Льстецы же научили его жестокой политике, научили, что надо заставлять народ умирать с голоду для того, чтобы он был покорен[718], и что реформы противоречат его интересам. Как только народ достигает благосостояния, он становится гордым и непокорным и постоянно готов к восстанию. Благосостояние народа и авторитет королевской власти взаимно исключают друг друга, а так как последняя–де необходима народу, то для него самого было бы худо, если бы положение его ухудшилось. Вот какую софистику нашептывают королю. Никто не осмеливается противоречить ему или порицать его поведение; каждый восхваляет пороки королей, словно добродетели, а немногие свойственные им таланты и добродетели — как чрезвычайнейшее, весьма редкое героическое качество. Судьи и магистраты слишком трусливы для того, чтобы восстать против их пороков и несправедливостей: они с величайшей строгостью преследуют и наказывают мелких преступников, приговаривают к колесованию и повешению мелких воров и убийц, но не осмеливаются сказать что–нибудь крупным и могущественным ворам, крупным и могущественным убийцам и поджигателям, опустошающим всю страну, истребляющим все и заставляющим убивать тысячи и миллионы людей[719].

Но самым ясным доказательством всеобщей испорченности является тот факт, что даже духовенство пользуется всеми прерогативами своей духовной власти для того, чтобы оправдать насильственные действия правительства, и, проституируя себя самым позорным и преступным образом, приводит самые изощренные доводы, чтобы заставить уважать свои беззакония и доказать, что они вполне согласуются со всеми Божескими и человеческими законами. Они, призванием которых является христианская религия; они, которые, как духовные руководители народа и провозвестники христианской любви, должны бы возвышать свой голос против несправедливости великих мира сего и являться наиболее ревностными защитниками народа и его прав против жестокости и угнетения его тиранов; они — папы, епископы, доктора и священники, провозвестники Евангелия, являются величайшими льстецами королей и правителей, трусливейшими предателями народа и величайшими нарушителями своих обязанностей. Они гремят со своих кафедр против самых незначительных заблуждений и преступлений бедного народа, но перед самыми отвратительными пороками и излишествами королей и сильных мира сего они — «немые собаки»[720]. Они учат, что власть королей исходит от Бога и что тот, кто противится им, грешит против Бога и достоин вечного проклятия. Они ежедневно молятся о благоденствии королей и спокойно смотрят на вымирание народа; они молятся о победе своих войск и о поражении врагов; если же, несмотря на это, победа не на их стороне, то причиною такого проявления гнева Божия оказываются грехи народа. Но если победа одерживается их войсками, то они в храмах и церквах восхваляют милость, оказанную Богом его помазаннику, и в великолепных, радостных и хвалебных песнопениях благодарят Господа за победоносное избиение, грабежи и опустошения, которыми этот помазанник осчастливил страну. Они — те лжепророки, которые тысячами жиреют от пота французского крестьянина, которые дали обет бедности, и в прекрасных замках наслаждаются всеми благами жизни, которые слишком ленивы для труда и честной жизни, и поэтому живут нищенством и вымогательством. Именно эта ленивая и бесполезная сволочь лучше кого бы то ни было другого наделена благами жизни. Священники же, которым поручено духовное руководство душ и забота о том, чтобы крестьяне были воспитаны в добрых нравах и в пустых суевериях, называющихся их религией, которые, следовательно, известным образом работают для общего блага и тем самым приобретают право на содержание, получают очень незначительное вознаграждение и живут немногим лучше, чем сами крестьяне.

«Монахи лицемерно говорят, что живут, умерщвляя плоть и дух и постоянно предаваясь покаянию, но в то же время они не оставляют приятного существования и не отказываются от богатств, благ и наслаждения жизнью. Их монастыри похожи на замки сеньоров или дворцы королей; сады их подобны земному раю, и в них произрастают прекраснейшие цветы и плоды; кухни их снабжены в изобилии всем, что может удовлетворить требованиям желудка, — рыбою, так же как и мясом, смотря по уставу ордена. Всюду они имеют значительные имения, сдаваемые в аренду и приносящие им значительные доходы, причем им не приходится прилагать ни малейшего труда и совсем не нужно самим работать. В большинстве приходов они получают значительную десятину и нередко пользуются правами сеньоров. Таким образом, они имеют счастье без труда собирать богатую жатву там, где они не сеяли, и находят там, где ничего не клали. Итак, они богаты, ничего не делая, и по желанию могут жить отлично, предаваясь сладкой и благочестивой лени»[721].

Так, например, самый ничтожный бенедиктинский монашек имеет возможность выбирать между 15 тыс. (а по другим сведениям — даже между 37 тыс.) монастырей, построенных с царской роскошью, куда он может удалиться, чтобы в роскоши и богатстве выполнять свой обет бедности; и все эти лентяи живут трудом других и являются для общества бременем, потому что сами не занимаются никаким полезным трудом. Это вопиющая несправедливость — давать этому ленивому бесполезному народу пищу, которой должны бы пользоваться только хорошие работники, и лишать последних того, что они создали в поте лица, чтобы отдать его толпе бесполезных монахов. Все сказанное относится еще в гораздо большей степени к нищенствующим монахам[722], которые являются еще большим бременем для народа, ибо, не имея, по–видимому, ничего, они фактически обладают всем, и притом с меньшим трудом, заботами и усилиями, чем остальные монахи. Они являются хозяевами всех душ и всех карманов в городах, и им стоит только попросить, чтобы получить желаемое. Они — маленькие боги; все, что они приказывают, совершается. Между тем как государство наказывает трудоспособных нищих по всей строгости законов, Церковь посылает целую армию ленивых негодяев, для которых нищенство представляет почетное занятие. Говорить, что они своими молитвами, обеднями и жертвами отвращают гнев Божий и низводят на народы благословение неба, которое будто бы представляет величайшее благо людей, и поэтому заслуживают хорошего содержания, — говорить это — величайшая глупость. Один час хорошей работы имеет большую ценность, чем все молитвы, обедни и проповеди всех попов и проповедников. Добрый сельский рабочий создает своим плугом больше пищи, чем нужно ему самому. Даже самые мелкие и ничтожные ремесленники полезны и необходимы государству; даже скрипачи и флейтисты имеют за собою заслугу, потому что увеселяют людей, но ремесло священников и особенно монахов есть ремесло, исполненное заблуждений, суеверий, обмана и надувательства. Отнюдь не будучи ни полезным, ни необходимым, оно, наоборот, вредно и гибельно. Зачем нужны все эти священники и попы, аббаты и приоры, каноники и капелланы, все эти благочестивые и смешные ряженые монахи и монахини, раз они не оказывают обществу никакой действительной услуги и не выполняют в приходах даже ничтожнейшей функции? «Я не понимаю, — говорит цитируемый Мелье турок, вероятно, L’Espion Turсe, — по каким политическим соображениям культивируется рассадник духовных кровопийц, которые служат только для того, чтобы высасывать из нации последние капли крови»[723]. Наш священник также не в состоянии понять это, и поэтому он говорит, что можно только присоединиться к желанию человека, сказавшего: «Я желал бы, чтобы все великие и благородные мира сего были повешены на поповских кишках или задушены ими». Выражения эти, правда, несколько грубы и неуклюжи, но зато свободны и наивны; кратки, но ясны, и в немногих словах выражают то, чего заслуживают такого рода люди.

Но королем, дворянством и духовенством еще не исчерпывается число тех, единственной задачей которых является угнетать и мучить своих более слабых ближних и выжимать из них как можно больше. К числу этих людей нужно еще прибавить всех тех, кого обыкновенно называют служителями правосудия, но которые в сущности являются служителями несправедливости, — приставы, прокуроры, адвокаты, актуариусы, советники, нотариусы и прочее бесчисленное множество чиновников, сборщиков податей и пошлин, всю массу негодяев и мошенников, сборщиков соляного и табачного налогов, радующихся разорению народа и под предлогом, что они служат королю, обкрадывающих, грабящих, угнетающих и разоряющих всех бедных и беззащитных[724].

Насилия владык мира сего в соединении с обманом попов создали неравенство среди людей, благодаря тому что попы завладели в исключительную свою собственность благами и богатствами мира и пользуются ими так, как каждому вздумается. Эти злоупотребления, которые царят почти во всем мире, вызывают самые гибельные последствия для человечества; каждый стремится иметь как можно более. Ненасытная жадность — корень всякого зла — видит исполнение своих желаний как бы через открытую дверь и вовлекает человека в борьбу из–за собственности, в которой он стремится приобрести как можно больше для удовлетворения своих потребностей и желаний. Победителями из этой борьбы выходят самые сильные и самые хитрые, которые в то же время нередко являются самыми дурными и недостойными.

Таким образом, этот институт частной собственности делит людей на классы богатых и бедных. Одни хорошо одеты — другие в лохмотьях; одни живут в великолепных дворцах — другие в грязных хижинах; одни пользуются всеми благами мира — другие умирают с голоду; одни ведут жизнь, исполненную радости, — другие живут в постоянной нищете и страданиях; одни осыпаны почестями — другие презираются и избегаются всеми; одни всю жизнь бездельничают — другие трудятся до кровавого пота из–за жалкого куска хлеба; одни в раю — другие в аду, и нередко между этим адом и раем проходит только узкая улица или стена. Такова участь богатых и бедных, таково счастье, которое дает собственность одним, и таковы бедствия, которые бедность посылает другим. Но откуда же все эти богатства, которые дают имущим возможность превращать для себя землю в рай? Кто, как не труд бедного народа, создает их? Народная промышленность создает весь тот блеск и роскошь, которые наполняют дворцы; руки народа создают величие и могущество его угнетателей. То, что последние вымогают у народа, делает их гордыми и надменными и дает им новые средства для угнетения. Из этого разделения людей на два класса — имущих и неимущих — по необходимости вытекает царящая среди них ненависть и зависть, войны и восстания со всею их чудовищною свитой страданий и пороков. Вся жизнь превращается в непрестанную борьбу из–за собственности; богатые живут в постоянном страхе, в постоянных опасениях за свое имущество, за которое им приходится бороться посредством бесконечных, часто их разоряющих процессов. «Те же, которые не имеют ничего, даже самого необходимого, вынуждены пользоваться всевозможными дурными средствами для того, чтобы добыть себе пропитание. Таким образом, возникают обманы, подлости, несправедливости, разбои, грабежи, кражи и убийства, причиняющие человечеству неисчислимые бедствия[725].

Именно здесь яснее всего сказывается двойственность положения, занимаемого Мелье в его критике современного ему общественного строя. Он жил в переходную эпоху, когда современная капиталистическая система хозяйства и современное государство боролись за свое существование с феодальным строем. Все, что прежде было устойчивым, заколебалось. Наряду со старыми возникают новые формы, присоединяющие новые бедствия к старым, традиционным злоупотреблениям. Поэтому и критика Мелье, колеблющаяся, двойственная, направленная и против старого феодального государства, и против нового, победоносно идущего к власти капиталистического строя, которые оба при всех существующих между ними различиях основываются на порабощении народа. Наряду с критикой пользующихся феодальными привилегиями сословий, дворянства и духовенства мы видим не менее резкую критику частной собственности и деление современного общества на классы имущих и неимущих. Таким образом, произведение Мелье носит двойственный характер, представляя собой, с одной стороны, капиталистическую критику социализма, а с другой — социалистическую критику капитализма. Вольтер в своем извлечении тщательно устранил последнюю.

Однако сочинение Мелье не исчерпывается еще критикой Французского государства и христианской религии; он подверг критике самое понятие о Боге, о душе и ее бессмертии, для того чтобы уничтожить всякое представление о вознаграждающем доброго и карающем злого Боге, чтобы удержать на земле заблудившийся в фантазиях о неземном блаженстве человеческий дух, и для того, чтобы доказать людям, что единственным полем деятельности для них может быть земля. В его мышлении личность божества исчезает как лишенное сущности понятие, и вместе с тем исчезает понятие о нематериальности души и о возмездии в будущей жизни. Священники, правда, уверяют народ, что они хотят вести его на небо и уготовить ему там вечное блаженство, но именно этим самым они мешают ему пользоваться истинным счастьем на земле. Под предлогом избавления людей от мнимых кар несуществующего ада, якобы ожидающего их за гробом, священники заставляют людей в этой настоящей и единственной жизни претерпевать поистине адские мучения. Тысячи и тысячи тысяч хороших и справедливых людей не получают награды за свои добродетели и добрые дела; с другой стороны, существуют тысячи и тысячи тысяч презренных и ужасных преступников, которые не несут наказания за свои позорные деяния, ибо нет Бога, который награждал бы земные страдания небесным блаженством. Желает ли народ и впредь отказываться от всякого счастья?

«Я хотел бы, чтобы голос мой прозвучал с одного конца королевства до другого, с одного конца земли до другого. Я кричал бы изо всех сил: вы глупцы, о люди, вы глупцы, ибо позволяете вести себя на помочах и слепо верите такой бездне глупости. Я показал бы людям их заблуждения и разоблачил бы их руководителей, которые в сущности обманщики и кровопийцы!.. Я поставил бы им в упрек их трусость за то, что они так долго позволяют жить тиранам и не сбрасывают ненавистного ига их тиранического правления»[726]. И здесь наш священник пускается в рассуждения об убийстве тиранов, которые сразу переносят нас от начала XVIII в. — к этому времени, несомненно, относится завещание — в эпоху Религиозных войн с их принципами и действиями, направленными к уничтожению тиранов. Мы не удивились бы, если бы встретили нашего священника в эпоху Лиги, к которой он гораздо больше подходит по могучей энергии и необузданности своих слов, мыслей и чувств, чем к периоду fin de siеcle царствования Людовика XIV с его выродившимися бессильными марионетками, вся оппозиция которых сводилась к слезливым причитаниям.

Один из писателей древности однажды сказал, что ничто в мире не встречается так редко, как старый тиран. Такими словами начинает наш сельский священник свой могучий призыв к борьбе с угнетателями народа[727]. Причиной этого было то обстоятельство, что люди тогда еще не были настолько трусливы, чтобы позволить тирану долго жить и править ими, но теперь люди, сами того не замечая, настолько привыкли к рабству, что оно кажется им почти естественным состоянием, а вместе с рабским духом людей возросли надменность и произвол тиранов «благодаря избытку их счастья и обилию жира». Род цареубийц, достойных и благородных защитников свободы, давно уже вымер; нет уже ни Жаков Клеманов, ни Равальяков, у которых некогда хватило смелости убивать этих достойных презрения чудовищ и врагов человеческого рода, нет священников и писателей, у которых хватило бы смелости порицать и клеймить их пороки, несправедливости и дурное управление и воспламенять народ к восстанию против них. К стыду века надо сказать, что на свете существуют уже только трусливые и жалкие рабы, безгласные исполнители злых планов и приказов тирана и ничтожные льстецы. Судьи и чиновники королевства, интенданты и губернаторы провинций, вожди армий, все офицеры и солдаты считают за честь выполнять приказы короля, в чем бы они ни заключались, и не задумались бы предать огню свою собственную отчизну, если бы этого пожелал тиран. От всех этих людей народу нечего ждать спасения; наоборот, они все заключили союз, чтобы держать народ под игом своих тиранических законов, чтобы накинуться на него, как голодные волки, и пожрать его. Спасение народа в его собственных руках, освобождение его зависит только от него одного, ибо в его руках имеются все силы и средства для того, чтобы освободиться и превратить тиранов в своих рабов, ибо тираны получают все свое величие, богатство и могущество только от народа. Дети народа служат им на войне и повсюду. Тираны собственными силами народа порабощают его и держат в рабстве; при помощи его же собственных сил они уничтожили бы один за другим города и провинции, если бы некоторые из них действительно вздумали оказать тиранам сопротивление и свергнуть их иго. Но если бы все народы, все города и провинции объединились и сговорились сообща освободиться от своего общего врага, то тираны скоро оказались бы побежденными и уничтоженными.

И вот Мелье призывает все народы к объединению и к борьбе против их угнетателей. «Unissez–vous–donc, peuples!» — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Соединяйтесь, если у вас хватит мужества освободиться от вашей общей нищеты. Ободряйте друг друга в этом благородном и важном деле! Сообщайте друг другу тайно свои мысли и желания, распространяйте повсюду как можно искуснее летучие листки, выясняющие всему свету пустоту заблуждений и суеверий религии и возбуждающие повсюду ненависть против королей и правителей мира! Помогайте друг другу в этом справедливом и необходимом деле, касающемся общего блага всех народов. Объединившимся народам удастся свергнуть троны тиранов и уничтожить господство дворянства и богачей. Народы должны забыть все распри и всю вражду между собою, они должны обратить всю ненависть и все негодование против своих общих врагов, против надменной и гордой расы людей, которые делают их несчастными и отнимают у них лучшие плоды их трудов. Когда высокомерные тираны с их интендантами, губернаторами, сборщиками податей и чиновниками, с гордым дворянством, великолепными прелатами, епископами, аббатами и монахами вместе со всеми другими богатыми господами и дамами, которые живут только трудами бедного народа, будут изгнаны; когда народы будут освобождены, а все порабощающий общественный строй будет уничтожен, тогда надо будет приступить к созданию нового общества.

Мы попытаемся теперь по некоторым намекам Мелье нарисовать картину этого нового общественного строя. Само собою разумеется, центр тяжести книги Мелье лежит в критике, которая у него местами прямо великолепна. Зато положительная часть книги бедна. Весь план книги, так же как и цель ее, привел к тому, что критика оттеснила положительную часть на второе место. Мелье хотел указать людям на их предрассудки и заблуждения, на несправедливости существующего общества. Поэтому ему пришлось дать, главным образом, критику и ограничиться только в отдельных местах намеками на то, каким он представляет себе лучшее общество; и набросать только основные черты такого общества — общность имущества, равная для всех обязанность трудиться, федерация общин, общественное воспитание детей, новая форма брака и т. д. и т. д. Была, впрочем, еще и другая причина, оправдывающая краткость его в этой области. Мелье писал для крестьян, и прежде всего для французских крестьян, для крестьян своего прихода, и когда он говорил об общности имуществ как об идеальной форме общественной жизни, то он не видел необходимости изображать общность имущества во всех подробностях, как он представлял ее себе, быть может, в уме. Общность имущества отлично была знакома французскому крестьянину по его домашним общинам — communautes agricoles. В Шампани, где находился приход Мелье и где он провел большую часть своей жизни, домашние общины в большом числе существовали еще при Людовике XIV и дольше середины XVIII столетия. Французский крестьянин прекрасно знал их механизм; к чему же Мелье стал бы излагать его подробно? Цель была знакома крестьянам, она представляла собой только распространение уже существующего учреждения на всю Францию. Таким образом, для Мелье были важны пути и средства к достижению этой цели, а их он видел прежде всего в просвещении и воспитании угнетенного крестьянства, которое, «согласно принципам просвещенной политики, держалось в глубочайшем невежестве и страхе перед Богом и вечными мучениями, для того чтобы оно не выходило из повиновения»[728]. Кроме того, Мелье всем существом своим и уровнем своего духовного развития настолько был предан крестьянину, что промышленность и происшедшая или происходящая, благодаря ее развитию, революция всех условий жизни совершенно могла ускользнуть от его внимания, так же как и проблемы, которые тогда представляли большие города, как, например, Лион и Париж.

Основным принципом нового общества Мелье является положение, что люди от природы совершенно равны, и притом не только в юридическом, но прежде всего в социальном отношении. Каждый гражданин имеет право жить, пользоваться своей естественной свободой и своей долей в благах этой жизни. Но это право на обеспеченное существование обусловливается обязанностью выполнять полезный труд для общества. Зло частной собственности уничтожено; все блага и богатства земли составляют общую собственность. Все жители одного города, местечка или деревни объединяются в одну большую семью, «считая себя братьями и сестрами, детьми одного и того же отца, одной и той же матери. Поэтому они спокойно ведут совместную жизнь, питаются одинаковой пищей, одинаково хорошо одеваются, хорошо живут, хорошо спят и хорошо обуваются»[729]. Под руководством лучших и мудрейших людей общины они все — каждый в своем ремесле — занимаются честным и полезным трудом для удовлетворения своих потребностей, ибо хотя все они и равны, все же общество — именно потому, что это человеческое общество, для выполнения своих целей, для поддержания порядка и снабжения своих членов необходимыми средствами к жизни — нуждается в известном распределении людей и подчинении их друг другу. Последнее должно быть безусловно справедливым и хорошо рассчитанным и не должно ни возвышать одних чрезмерно, ни унижать других. Не дети, глупцы и безумцы, не дурные и порочные люди, которые теперь, благодаря случайности рождения, стоят во главе правительства, но мудрецы должны руководить и править другими и издавать хорошие законы, целью которых должно быть всегда общее благо. Если каждый будет исполнять честную работу, если блага земные и плоды трудов и прилежания граждан будут мудро распределяться, то всем будет хватать для довольной и счастливой жизни. Земля всегда почти производит достаточное количество необходимых для пропитания людей продуктов. Нередко она производит их даже в избытке. В таком благоустроенном обществе людям не пришлось бы заботиться ни о себе, ни о своих детях. Обман и надувательство исчезнут; не будет больше процессов из–за имущества, из–за которых никто уже не станет завидовать другому. Мир общины не будет уже нарушаться ни кражей, ни буйством.

Таким образом, общины мирно обрабатывали бы сообща свою землю и сообща наслаждались бы плодами своих трудов. Все эти сельские и городские общины заключили бы между собою вечный мир и союз, ибо без этого общее благо немыслимо.

В этом новом федеративном обществе не будет новой религии, ибо вера в богов и в их изображения снова сделала бы людей несчастными и, если бы к ней присоединилось упразднение общности имущества, снова повела бы к старому рабству. Должно существовать только одно нравственное ученье, основными принципами которого должны быть справедливость и братство; оно дает людям благородство убеждений, научив их трудиться для общего блага и свободы. Но так как один лишь свет истинного разума, а не ханжество, может привести людей к совершенству в науке, искусстве и нравственности, невежество же и недостаток воспитания делают людей порочными и злыми, то Мелье придает величайшее значение воспитанию детей. Между тем как теперь многие из них страдают от бедности и испорченности своих родителей или растут беззащитными сиротами, лишенными всякого воспитания и обучения, и нередко вынуждены выпрашивать себе хлеб у чужих дверей, в государстве Мелье воспитанием и обучением детей занимается общество. Все получают одинаковое образование как в моральном, так и в научном отношении и, таким образом, становятся полезными членами общества. Во взаимных отношениях двух полов также должен произойти полный переворот. Вместо нерасторжимого католического брака, на который Мелье очень резко нападает и пагубное влияние которого на супругов и детей в случае неудачи выбора он остроумно излагает, явится свободное соединение двух совершенно равноправных полов, основанное на взаимной склонности. Так как лишь последняя обеспечивает счастливый брак, то он может быть расторгнут тотчас же, как только склонность эта исчезнет и новая склонность повлечет супругов к вступлению в новый брак.

Этот священник маленькой арденнской деревушки — удивительная личность. Он возмущается тем, что картезианская школа не признает за животными способности ощущения и смотрит на них, как на простые машины, и жалеет о том, что нет больше на свете тираноубийц. Он вступает в спор с дворянином, помещиком своей деревни, потому что последний избил крестьянина, и терпеливо переносит жизнь, которая представляет собой сплошное издевательство над всеми его мыслями и чувствами. Собственные страдания — детство Мелье было очень тяжелое — и сострадание к бедствиям других со всею своей непосредственной силой воздействовали на чуткую натуру, которая не может понять, как Бог любви мог сделать такими несчастными большинство людей. Несправедливость общественного строя, в котором жил Мелье, поразила его смелый и свободный дух, вывела его из равновесия и уничтожила покорность, которую грозила сковать система его воспитания. Таким образом, священническая сутана сделалась для Мелье нессовой одеждой[730], которая жгла его открытую, правдивую натуру огнем и превратила его природную доброту и мягкость в ужаснейшую ненависть и горечь. Состраданье к тем, кто томился под почти невыносимым бременем жизни, внушило ему слова ненависти ко всем угнетателям и эксплуататорам, которые своей демонической силой и теперь еще действуют на читателей. Гейне сказал когда–то про Канта: «Если бы добрые кенигсбергские бюргеры знали, какие разрушительные мысли носятся в мозгу этого человека, с которым они так любезно раскланивались, то они почувствовали бы перед ним гораздо больший ужас, чем перед палачом», — но что такое Кант в сравнении со священником? Сам дьявол не мог бы показаться его прихожанам более ужасным и устрашающим, чем этот священник, который беспощадно сокрушал не только Бога и все небесные силы, но также короля и принцев, дворянство и духовенство.