В Италии и Южной Франции цивилизация Римской империи укоренилась глубже, чем во всех других странах христианско–германского культурного мира. Там традиции этой цивилизации менее пострадали от переселения народов, там и сношения со сравнительно высокоцивилизованными странами Востока, с Египтом, Сирией, Малой Азией и Константинополем сохранились живее всего. Даже в самые мрачные эпохи варварства, следовавшие за переселением народов, в Италии и Южной Франции городская жизнь не вполне прекратилась; там города раньше, чем где бы то ни было, снова достигли богатства и могущества, и социальные противоречия, созданные товарным производством в Средние века, обнаружились прежде всего именно в этих странах. Или, вернее, там они из древности прямо были перенесены в Средние века.

Пролетариат там никогда не переводился. В городах Италии и Южной Франции он прежде всего снова сделался социальным фактором, и потому вполне естественно, что в Средние века именно здесь проявились первые коммунистические стремления.

Но подобно тому как итальянский и южнофранцузский городской быт того времени был очень сродни римскому, как в нем живее всего сохранились традиции римской эпохи, так и выросший в нем пролетарский коммунизм сохранил формы, перешедшие к нему из эпохи упадка Римской империи. Пролетарская оппозиция буржуазному обществу принимает первоначально совершенно монашеский характер, а в Италии и Южной Франции она никогда не могла избавиться от него, разумеется, до Новейшего времени.

Но для того чтобы охарактеризовать монашество, мы еще раз должны бросить взгляд на первые века христианства. Мы уже видели, что стремления древнего христианства осуществить коммунизм разбились об условия жизни современного ему общества. Но мы видели также, что те же самые условия, которые исключали возможность сделать коммунизм постоянным состоянием общества, создавали все большее число пролетариев, а вместе с тем постоянно поддерживали потребность в коммунистическом строе.

Чем больше распространялось христианство, тем очевиднее оно отказывалось от всеобщего проведения коммунизма. Но в той же мере росло зато стремление основать отдельные коммунистические корпорации внутри христианства.

Прообраз свой они нашли в единственной коммунистической организации, от которой тогда сохранились по крайней мере остатки, — всемьеили, лучше сказать, вдомашнем союзе.В древности и даже еще во времена империи каждое хозяйство представляло из себя замкнутое целое, само создававшее все существенно ему необходимое и продававшее как товар только излишек. Первоначально эти хозяйства были исключительно домашними союзами, большими семьями из 40–50 человек, жившими в полном коммунизме, сообща владевшими и пользовавшимися средствами производства и потребления. Эти домашние союзы уступили место рабскому хозяйству, в котором средства производства и потребления были собственностью одного человека, владевшего также рабочими — рабами. Но все же в первые века христианства домашний союз был еще достаточно жизненным, чтобы служить образцом для социальных новообразований.

Этими новообразованиями былимонастыри,искусственные домашние союзы; кроме общих интересов связующим звеном в них служил не кровный союз, но определенные, произвольно выдуманные правила и обеты.

Те же слои народа, которые дали первых христиан, явились и материалом для большинства новых домашних союзов — монастырей. С одной стороны, это были богатые люди, получившие отвращение к богатству и к обществу, в которое это богатство их вводило. С другой стороны, это были (притом в большинстве) бедняки, находившие в монастыре приют, в котором им отказывало «мирское», т. е. буржуазное, общество. «Но, — жалуется св. Августин, — службе Божией (servitutis Dei) посвящают себя большею частью рабы или вольноотпущенники, люди, освобожденные для этого своими хозяевами, или получающие за это свободу крестьяне, ремесленники и прочие плебеи»[97].

Семья может добывать пропитание различнейшими способами — работой, нищенством, эксплуатацией других. Монастыри также пользовались различнейшими способами для добывания средств к жизни. В одних монастырях преобладали наклонности босяков–пролетариев, являвшихся его членами, эти занимались преимущественно нищенством. Другие пользовались счастием иметь богатых членов или покровителей, даривших им деньги, имущество, рабов или колонов; в таком случае благочестивые люди могли жить, эксплуатируя их. Но огромное большинство монастырей представляло собой союзы бедных людей, соединившихся, чтобы облегчить себе борьбу за существование. Эти (по крайней мере вначале) кормилисьфизическим трудомсвоих членов.

Первые известные нам монастырские уставы IV в. предписывали физический труд; его требовали главнейшие основатели монастырей того времени Антоний, Пахомий, Василий в IV в., Бенедикт из Нурсии, основатель бенедиктинского ордена, в начале VI в.

Первоначально всякий член домашнего союза по желанию мог выйти из него. Члены его не отличались также от прочего населения особенною одеждой.

По своему характеру и цели монастыри на этой ступени развития очень похожи на производительные товарищества пролетариев нашего времени. Те и другие представляют попытку разрешить «социальный вопрос» данного времени для ограниченного круга людей их собственными силами.

Но при всем сходстве организации эти все–таки представляют значительные различия, соответствующие различиям между обществом современным и римским.

Капиталистический способ производства превратил почти все производство в товарное. Поэтому производительные товарищества рабочих должны производить товары. Они приготовляют предметы потребления не для себя, а для рынка. Им приходится бороться со всем риском и деморализующими влияниями, обусловленными системой свободной конкуренции и кризисов.

До появления капиталистического способа производства производство ограничивалось преимущественно созданием предметов потребления для собственных нужд. Подобно тому как всякое крестьянское хозяйство, всякая латифундия и поместье сами производили все (или по крайней мере почти все), что им было нужно, и лишь излишек выносили на рынок в виде товара, так сначала было и с монастырями. Излишек, соединявший их с рынком, с миром, являлся обыкновенно большим соблазном, за которым следовало грехопадение. Излишек должен был принадлежать бедным, но выгоднее было продавать его и пользоваться им для себя.

В более позднюю эпоху Средних веков, когда начала развиваться городская промышленность, монастырское производство для рынка успешно конкурировало с ремесленным. Но производство для собственного потребления все–таки оставалось важнейшим занятием. В монастырях оно дольше, чем где бы то ни было, сумело противостоять влиянию возникавшего капитализма; в них дольше, чем где бы то ни было, сохранилось натуральное хозяйство. Эта система хозяйства обусловила их консерватизм, но вместе с тем сообщила им такую живучесть и такую способность к противодействию, какие мы напрасно стали бы искать у современных производительных товариществ.

Второе огромное различие заключается в том, что основой производительных товариществ нашего времени является общность средств производства, но не общность средств потребления. В монастырях, напротив, важнейшее значение имели совместная жизнь, общее хозяйство, а общность средств производства имела второстепенное значение, ее приходилось допускать, чтобы придать коммунистическому хозяйству прочность, ибо опыт показал, что общее хозяйство несовместимо с частной собственностью отдельных лиц на средства производства и что долго оно не может существовать там, где эта частная собственность сохраняется.

Между современными производительными товариществами и монастырями есть еще одно различие. Первые не уничтожают семьи. Общая собственность на средства производства очень легко совместима с этим учреждением, чего нельзя сказать об общности средств потребления. Поэтому монах или монахиня не должны были иметь семьи, кроме домашнего союза. Монастыри, однако, должны были пойти еще дальше. Первобытные домашние союзы не исключают единобрачия отдельных своих членов, но эти союзы опирались на кровные узы, освященные тысячелетней привычкой, а не на произвольно придуманные, искусственные правила, и существовали они в обществе, в котором еще не было частной собственности и права индивидуального наследования, по крайней мере на важнейшие средства производства. Монастыри, напротив, возникли в эпоху, когда эти права собственности и наследования были уже вполне развиты. И как бы далеко в пустыню они ни уходили, чтобы жить вне буржуазного мира, все–таки они оставались под его влиянием.

Для того чтобы сохранить свой коммунизм, а вместе с ним и самих себя, монастырям оставалось только запретить брак. Просвещенный либерал видит в безбрачии монахов и монахинь результат полного идиотизма. Но историк, не понимая какого–либо исторического массового явления, должен искать причину этого непонимания в недостаточном знакомстве с действительными условиями жизни данной эпохи и должен исследовать их внимательно, а не винить глупость масс, что, конечно, удобнее, а кроме того, еще и возвышает самого писателя. Безбрачие монахов доказывает не то, что основатели монастырей были идиотами, а что при известных условиях экономические отношения могут оказаться сильнее законов природы.

Впрочем, безбрачие вовсе еще не обусловливает целомудрия; мы уже говорили, что оно может быть осуществлено при внебрачных половых сношениях. Этого выхода и искал Платон. Но в римском обществе брак был все–таки слишком крепок, чтобы монастырям подобный исход показался доступным. И они тем легче подчинялись требованию целомудрия, что всеобщее уныние, царствовавшее в ту эпоху, очень благоприятствовало склонности к аскетизму.

В пользу верности предположения, что безбрачие возникает в монастырях благодаря коммунизму средств потребления, говорит тот факт, что оба эти явления всегда встречаются наряду друг с другом. Отсюда ясно, что наше предположение не простое умозрение. В древности нам это показывают Платон и Ессеи. Мы можем, кроме того, сравнить монастыри с колониями в Соединенных Штатах, стремившимися провести в жизнь примитивный коммунизм в последние десятилетия XVIII и первые — XIX в. Их не следует, однако, смешивать с колониями, которые намеревались реализовать идеи новейших утопистов, исходивших уже из понимания капиталистического способа производства и положивших поэтому в основу своих попыток коммунизм в средствах производства; таковы Р. Оуэн, Фурье и Кабэ[98].

Между различными религиозными общинами Соединенных Штатов, описанными Чарлзом Нордгофом в его сочинении о коммунистических обществах этого государства[99], нетни одной,которая не была бы настроена враждебно против брака, хотя возникали они различнейшими путями и при различнейших условиях, без всякой взаимной связи. Следовательно, это совпадение не случайность.

Правда, две из этих сект допускают брак: а именно община Аманатов (основана в 1844 г.) и сепаратисты (сущ. с 1817 г.); но и они считают безбрачие высшим и похвальнейшим. Зоарские сепаратисты сначала запретили брак, но с 1830 г. он у них допускается. Однако девятый из двенадцати пунктов, содержащих их основные принципы, гласит: «Всякое сношение между полами, кроме необходимого для продолжения рода, мы считаем греховным и противным заповеди Божьей. Полное целомудрие достойнее, чем брак».

Другие секты прямо воспрещают брак. Рапписты первоначально с 1803 г. допускали его, но в 1807 г. они пришли к заключению, что безбрачие необходимо. В 1832 г. 250 раппистов, наскучив безбрачием, отделились от общины и образовали отдельную секту. Ноона быстро исчезла,имущество же ее было разделено между отдельными семьями.

Шекеры, древнейшая американская коммунистическая секта, возникшая еще в XVIII в., считает первой из своих пяти главных догм коммунизм, а второй — безбрачие.

Лишь одна из этих сект осмелилась стремиться к требуемому ею безбрачию не путем целибата, а платоновским способом, конечно, еще более отвратительным для современных чувств и идей, чем пожизненное целомудрие. Секта эта — перфекционисты из Онеиды и Валлингфорда, соединившиеся в 1848 г. Они считали, что Христос учил не только общности имущества, но и общности жен и мужей. Никто не имеет права совокупляться с кем–либо против его воли, но «исключительную и безбожную привязанность» между двумя лицами они считают доказательством греховного самолюбия, и где таковая, по–видимому, возникает, ее уничтожают «выговорами» (kritiken) и другими мероприятиями. Как в платоновском государстве, так и у перфекционистов, деторождение регулируется в интересах общества и должно происходить на «научных основаниях».

Замечательно, что именно перфекционисты экономически и интеллектуально стоят выше всех примитивно–коммунистических сект. Они единственные правильно ведут книги, а также выказывают интерес к литературе и искусству.

На основании всего этого мы можем сказать, что безбрачие в монастырях не было продуктом неразумного каприза или самоистязующего безумия, но что оно коренилось в материальных условиях, среди которых возникли монастыри.

При взгляде на коммунистические колонии Америки мы видим еще и нечто другое:коммунизм создает необыкновенное прилежание, чрезвычайную охоту к труду.Нет ничего смешнее опасения, что в коммунистической общине не стали бы работать. Оно давно опровергнуто опытом.

Цитированная выше книга Нордгофа дает, между прочим, также целый ряд доказательств в пользу этого. «Я часто спрашивал, — рассказывает он, — что вы делаете с ленивцами?Но в коммунистической общине совсем нет бездельников;поэтому я полагаю, что человек по природе неленив. Даже «зимние шекеры», эти беспокойные люди, ищущие с приближением холодного времени года приюта у шекеров и в других общинах, выражая притворное желание сделаться их членами, о которых мне один старшина шекеров говорил, что они приходят в начале зимы «с пустым желудком и с пустой сумой, а когда начинают цвести розы, уходят, наполнив тот и другую», — даже эти жалкие существа подчиняются влиянию систематичности и порядка и выполняют свою часть труда без отвращения, пока теплое весеннее солнце не начнет снова манить их на свободу».

Поэтому мы можем предположить, что требование физического труда, выставленное основателями монастырей, было вполне серьезно и что рассказы о прилежании монахов нельзя приписать одному бахвальству, хотя мы и знаем, что церковная риторика в выдумках и преувеличениях искони затмевала всякую другую, даже адвокатскую[100].

И еще одну особенность представляют примитивные коммунистические колонии Северной Америки: именно огромное экономическое превосходство этой социальной формы над крестьянской и мелкобуржуазной, внутри которых она возникла.

Рассмотрение причин этого явления завело бы нас слишком далеко[101]. Достаточно того, что существование его установлено и лучше всего доказывается быстрым возрастанием благосостояния этих общин.

Это превосходство сказывалось еще сильнее во время упадка Римской империи, не имевшей цветущего крестьянства и цветущего мелкобуржуазного сословия, как Соединенные Штаты в первой половине прошлого века. Крестьянство было разорено, латифундии с рабами постигла та же участь, их место заняло убогое мелкоарендное хозяйство — колонат. В сравнении с ним монастырские производительные товарищества оказались стоящими экономически очень высоко. Не удивительно, что монастыри очень быстро распространились в христианском мире и сделались носителями остатков римской техники и римской культуры вообще.

Не удивительно также, что после переселения народов германским князьям и землевладельцам монастыри казались самыми подходящими учреждениями для введения в их государствах высшего способа производства и что они поэтому благоприятствовали основанию монастырей, часто даже наталкивали на него так же, как, например, в XVIII в. европейские государи поддерживали капиталистические мануфактуры. Между тем как к югу от Альп главная цель монастырей заключалась в том, чтобы давать приют пролетариям и разоренным крестьянам, на севере главной их задачей сделалось развитие земледелия, промышленности, сельского хозяйства и торговых сношений.

Но именно экономическое превосходство монастырей над всеми другими хозяйственными организациями того времени раньше или позже приводило всякий монастырь, сумевший вообще сохраниться в тогдашних ужасных условиях, к богатству и могуществу, если он не получил их уже раньше от какого–нибудь знатного покровителя. А могущество и богатство обеспечивают власть над трудом других людей. Монахи и монахини перестали зависеть от своего собственного труда, для них явилась возможность жить трудом других людей, и они естественно воспользовались этой возможностью. Изпроизводительных товариществмонастыри превратились втоварищества эксплуататоров.

Это неизбежный результат всякой удачной попытки провести коммунизм в небольшой корпорации внутри общества, в котором господствует частная собственность и эксплуатация. Это верно относительно коммунизма на средства производства так же, как и относительно коммунизма на средства потребления или же и обоих вместе. Для первого многочисленные примеры дает история производительных товариществ, а для последнего — примитивно–коммунистические колонии в Америке.

Те, как и другие, обыкновенно при успешном развитии и при расширении производства предпочитают брать наемных рабочих вместо того, чтобы принимать равноправных членов, с которыми прежним членам пришлось бы делиться.

Освобождение от ручного труда не означает еще непременно прекращение всякого труда. Оно дает возможность заниматься умственной работой, и в этом отношении монастыри также сыграли большую роль.

Вначале они, разумеется, не имели никакого значения для искусства и наук. Производительные товарищества, набранные из бывших крестьян, ремесленников, рабов, всякой голытьбы, основанные большею частью вне городов, в глухих местностях, где буржуазное общество и государство не могли коснуться их, эти товарищества не были особенно подходящими учреждениями для занятия искусством и науками; последние в Римской империи даже и при господстве христианства оставались сконцентрированными в городах.

Но с прекращением рабства, доставлявшего такой излишек продуктов, прекратились также мало–помалу не только роскошь, но наука, искусства, ремесла и вообще цивилизация. Сельское хозяйство все более опускалось до примитивного, арендного хозяйства полудиких колонов, дававшее лишь небольшие доходы, местами оно совсем погибло. За разорением сельского хозяйства последовало разорение городов, население, размеры и благосостояние которых все более и более уменьшались. Переселение народов разорило их окончательно или отняло у них всякое значение.

Тогда–то монастыри, сделавшиеся между тем богатыми, стали лучшими, почти единственными убежищами науки и искусства. В четвертом веке начинается развитие монастырской жизни, но лишь начиная с шестого центр тяжести духовной жизни постепенно переходит в монастыри, где и остается до нового расцвета городов.

Однако люди, уходившие в монастырь для того, чтобы употребить доставляемый им досуг на занятия науками и искусствами, составляли лишь меньшинство монастырской братии. Огромное большинство пользовалось приятною жизнью и досугом, доставляемыми эксплуатацией для гораздо более грубых наслаждений. Лень, жадность и пьянство монахов вошли в поговорку.

Рука об руку с этим шла другая эволюция. Как только одно из монастырских производительных товариществ расширялось и богатело, оно поднималось над массой прочего населения. Такое привилегированное положение оно могло сохранить, лишь изолируясь от массы, стремящейся принять участие в этом улучшении экономического положения. Как в былое время марки (Markgenossenschaften) и цехи, как в нашем столетии многие цветущие коммунистические колонии и производительные товарищества, так и монастыри сделались замкнутыми, лишь только достигли благосостояния. Бедняки, желавшие сделаться членами их, оттеснялись по возможности дальше. Зато охотно принимались люди, положение или состояние которых обещали монастырю какие–либо выгоды. Переставая быть с возрастанием богатствапроизводительными товариществами и превращаясь в товарищества эксплуататоров,монастыри перестали также служитьубежищем для бедных и угнетаемых.Они сделалисьприютамидля младших сыновей и не вышедших замуж дочерейдворянства.

Но потребность в производительных товариществах, с одной стороны, и убежищах для бедных и угнетенных — с другой, сохранилась в течение всей средневековой эпохи, и монастырь тогда представлял единственную форму, могущую удовлетворить этой потребности. Поэтому через всю эту эпоху наряду с непрерывными жалобами на упадок монашеского быта и нравственности тянутся также непрерывные попытки помочь злу преобразованием существующих орденов или отдельных монастырей и основанием новых.

Методы реформ употреблялись самые разнообразные. Простейшим и выгоднейшим для реформатора способом была конфискация всего излишнего монастырского имущества[102]. Но реформация не всегда удавалась, ибо воинственные монахи того времени часто очень энергично защищали свою шкуру. Они открыто убили не одного склонного к реформам аббата и нередко избавлялись от таких людей даже при помощи наемных убийц.

Там же, где реформация удавалась, она приносила мало пользы. Через короткое время мы снова встречаем прежние порядки.

Так было и с основанием новых монастырских орденов. Чтобы изгнать все мирское из монастырей, основатели орденов становились все изобретательнее в выработке своих монастырских правил — правил, которые ныне назвали бы образцовыми статутами. Мирские страсти должны были изгоняться искусственно, путем разнообразнейших самоистязаний. Аскетизм становился все строже, отделение от внешнего мира все резче. Но так как никто не касался корней зла, да и не мог коснуться их, а противодействовали лишь симптомам его, то все истязания оставались безрезультатными и, к счастию, в большинстве случаев не применялись вовсе.

Больше всего орденов было основано в XII и XIII вв. Тогда города Италии и Южной Франции быстро расцветали. Однако экономический расцвет вел за собою также и рост пролетариата как рабочего, так, главным образом, и босяков. Последний элемент в некоторых городах усилился настолько, что мог вызвать социальные движения. Движения эти выразились прежде всего в том, что влечение к монастырской жизни усилилось и снова приняло более пролетарский характер, чем оно имело в промежуток от шестого до одиннадцатого века. Монашеские тенденции не всегда бывали благоприятны господствующей Церкви. Часто они соединялись с враждебными Церкви еретическими тенденциями, появившимися в это время в Италии и Южной Франции.

Но нередко и папству удавалось пользоваться этими монашескими пролетарскими тенденциями для своей выгоды. Особенное значение в этом отношении приобрелинищенствующие ордена доминиканцев и францисканцев.Чтобы приостановить безмерную страсть к «грюндерству», Латеранский собор (1215 г.) запретил учреждение новых орденов. Но не успело запрещение выйти, оно было нарушено папою для вышеназванных двух орденов, основанных в это же время.

Особенно характерно возникновение францисканского ордена. Его основатель св. Франциск Ассизский родился в 1182 г. и был сыном богатого купца; Франциск бурно прожил свою молодость, а потом, во время обычного похмелья, его охватило отвращение к богатству и желание помогать нуждающимся. Он продал свое имение, роздал вырученные деньги неимущим и решил посвятить свою жизнь служению бедным. Собрав несколько человек единомышленников, он организовал орден, устно утвержденный в 1215 г. Иннокентием III, а письменно — в 1223 г. Гонорием III.

Св. Франциск думал, что ему удастся воспрепятствовать учрежденному им ордену сделаться товариществом эксплуататоров, какими были его предшественники. Он думал достигнуть этого обетом постоянного бессребренничества, распространив его на самый орден, не ограничиваясь, как это было до него, обетом для всякого отдельного члена. Орден францисканцев не должен был ни приобретать, ни заниматься каким–либо ремеслом для приобретения, он должен был существовать для служения больным и бедным и довольствоваться подаваемой ему милостыней.

Однако именно потому, что орден принес такую пользу в борьбе с нищетой, и потому, что своей деятельной помощью он заслужил доверие беднейшего класса, удерживал этот класс от революционных стремлений и поддерживал его симпатии к церкви, — именно поэтому ему скоро стали дарить даже слишком много. Еще при жизни Франциска в его ордене возникло стремление уничтожить правило, запрещавшее приобретение имущества. «Великий основатель нищенствующего ордена покоился уже в блиставшем золотом и мрамором храме»(Gregorovius.Geschichte der Stadt Rom, V, стр. 114). Около двадцати лет спустя после смерти св. Франциска стремление устранить обет отречения от собственности было уже так сильно, что Иннокентий IV изменил в 1245 г. правила и определил, что францисканцы могут приобретать имущество ипользоватьсяим если не на правахсобственников,то все же на правахвладельцев.Право собственности на их имущество принадлежало папе.

После этого орден францисканцев быстро пошел дорогою всех своих предшественников. Он сделался товариществом эксплуататоров. Та же участь постигла и доминиканцев[103].

Это смягчение уставов имело еще другое последствие; часть францисканцев, представителей интересов бедняков, смотрели на свою задачу очень серьезно. Таковыми были особеннотерциарии.Св. Франциск сделал демократическое постановление: кроме первого, мужского, монастырского ордена и женского, считавшегося вторым[104], он образовал третий ордентерциариев,содействовавших задаче ордена, не отказываясь от брака и от своих мирских занятий. Терциариями были большею частью ремесленники или другие представители народа, и их собрания можно, пожалуй, назвать рабочими собраниями. Они–то сильнее всех протестовали против превращения орденавобщество эксплуататоров. Между двумя партиями возникла ожесточенная борьба, продолжавшаяся в течение десятилетий. Чем больше папский престол благоприятствовал эксплуататорскому направлению, тем больше последователи более строгого направления (спиритуалы или фратичеллы) восстановлялись против папы и самой Церкви, тем чаще они старались примкнуть к враждебным церкви организациям. Когда, наконец, папа Иоанн XXII, чтобы образумить их, применил против них инквизицию, особенно в Южной Франции (в 1317 г., в Нарбонне, Безьере), то это повело к их полному разрыву с Церковью. С тех пор они причислялись к еретическим коммунистическим сектам, беггардам, среди которых мы находим предшественников анабаптистов.

Таким образом, строгие францисканцы представляют середину между монашеским коммунизмом, служившим в Средние века одной из основ общества, и пролетарским коммунизмом того времени — коммунизмом, стремившимся уничтожить существующее общество.

В эту эпоху впервые появился и теоретик коммунизма (конечно, только монашеского) аббатИоахим Фиорийский,родившийся около 1145 г. в Калабрии, в деревне Целиуме, близ Козенцы. После путешествия в Святую землю он вернулся в Калабрию, сделался монахом, затем около 1178 г. — аббатом монастыря цистерцианцев Кораса. Впоследствии он основал собственный монастырь в Фиоре и умер в 1201 или 1202 г.

Взволнованный социальными неурядицами своей эпохи, особенно же ужасным эксплуататорством и испорченностью, господствовавшими в Церкви, он искал выход из этого невозможного положения и думал найти его во всеобщем распространении коммунизма — разумеется, в форме, соответствовавшей той эпохе, в форме коммунизма монастырского. Он предвидел приближение революции и нового общества — тысячелетнего царства, о котором говорит Апокалипсис.

Он различает три эпохи: «Сначала было время, когда люди служили плоти. Затем настало время, когда люди служат как плоти, так и духу; оно длится до сего дня. Но совсем иной век тот, в который люди живут только для духа, начало его приходится в эпоху жизни св. Бенедикта». Это третье социальное состояние — монашеское (status monachorum). Монастырское устройство распространится на все человечество. «Необходимо, чтоб мы дошли до истинного подражания жизни апостолов, не стремясь к обладанию земными благами, но лучше отдавая их» и т. д. Полное осуществление третьего социального состояния должно было наступить через 22 поколения после св. Бенедикта, т. е. в ближайшем будущем. Римская церковь должна погибнуть под тяжестью Божьей кары, а на ее развалинах возникнет новое общество, орден праведных, который упразднит частную собственность. Тогда–то наступит эпоха полной свободы и полного познания.

Учение Иоахима производило огромное впечатление. Особенно среди последователей строгого направления францисканского ордена, фратичеллов, считавших себя «орденом праведников», призванным обновить общество; чрез них это учение получило широкое распространение. Оно имело влияние на итальянского Мюнцера — Дольчино, да и сам Мюнцер также не избежал его воздействия[105].

Впечатление, произведенное пророчествами Иоахима не только в Италии, но и в Германии, было так глубоко, и они отвечали столь назревшей потребности масс, что, когда факты опровергали пророчество, народ предпочитал переделывать первые, чем потерять веру во второе. Иоахим предсказал, что социальный переворот закончится к 1260 г. Когда это время приближалось, между папским престолом и императором Фридрихом II как раз происходила жестокая борьба. Последователи Иоахима ожидали, что императору удастся победить папу и основать после его падения новое общество. Однако вышло совсем иначе.

«Смерть Фридриха (1250 г.) противоречила пророчеству Иоахима Фиорийского, ибо по этому пророчеству Фридрих должен был уйти из мира, лишь совершив свое дело. Так, в этих кругах общества впервые возникло верование, что Фридрих II не умер, а лишь скрылся, чтобы некогда возвратиться, взяться вновь за свое неоконченное дело и довести его до конца… Так возник своеобразный круг представлений немецкой императорской легенды, которая лишь впоследствии по недоразумению была отнесена к Фридриху I (Барбароссе) и к ожидаемому с его возвращением возобновлению славы царства»[106].

Мы уже видели, что народ понимал под этим выражением.