I. Арнольд Брешианский

Мы уже в начале этого отдела указывали на то, что городской быт Средних веков развился раньше всего в Италии и Южной Франции, что там мы находим первые движения средневекового коммунизма. Там же возникли и первые еретические движения, первые реформационные попытки.

Немецкие ученые выставили дикое положение, будто лишь германским народам свойственна проникновенность и истинная религиозность, необходимые для того, чтобы создать стремление к преобразованию Церкви. Но в Италии мы встречаем реформационные движения еще задолго до того, как в Германии начали думать об этом.

Прежде всего они возникли в самом Риме, столице христианства. В Средние века Рим был «сердцем Европы», подобно тому как сердцем Европы от Великой революции до войны 1870–1871 гг. был Париж, но еще в гораздо большей степени. Не только все церковные дела, наполнявшие жизнь в Средние века, велись под руководством Рима и решались им как последней инстанцией; Рим был, кроме того, также очагом искусства и наук, высшим судьею во всем, даже светских спорах и — last but not least — средоточием утонченных наслаждений и увеселений. В Рим шел тот, кто чувствовал себя угнетенным и не мог добиться справедливости на родине; кто желал приобщиться высшей мудрости, испытать утонченное художественное ощущение; кто скучал на родине и имел лишние деньги. Все они сходились в Рим, и как бы ни были различны их побудительные причины, как ни различны результаты, достигнутые ими, в одном судьба их была одинакова — все они растрачивали свои деньги и нередко также деньги других.

В Средние века Рим так же, как и теперь (пожалуй, даже еще в большей степени), был городом чужеземцев, он жил чужестранцами, он рос на их счет. Увеличение притока чужестранцев было одною из важнейших задач пап.

Всемирные выставки как средство привлекать иностранцев тогда еще не были изобретены. Папы придумали другое, не менее действительное средство — юбилейное отпущение, или священный год. Кто в известный год предпринимал путешествие в Рим, тот получал полное отпущение грехов. Это подействовало. Как в 1889 г. люди отправлялись тысячами в Париж под предлогом чему–нибудь научиться, а на деле повеселиться, так они в священный год путешествовали в Рим, где могли предаваться всем известным тогда грехам и порокам, и после этого возвращались домой безгрешнее, чем были перед уходом. Первое юбилейное отпущение было объявлено на 1330 г. папою Бонифацием VIII. Определение числа иностранцев, прибывавших тогда в Рим, «не могло быть ни легким, ни точным, и, вероятно, число это преувеличивалось ловким духовенством, отлично знавшим заразительность примера. Однако добросовестный историк, присутствовавший при этом торжестве, уверяет, что в Риме никогда не было меньшедвухсот тысячиностранцев, а другой очевидец определил весь приток вдва миллиона.Небольшой дар со стороны каждого в общем должен был образовать огромную сокровищницу; два священника днем и ночью с граблями в руках, не считая, сгребали серебро и золото, приносимое на алтарь св. Павла. К счастию, время было мирное и изобильное, и хотя существовал недостаток в кормах, а гостиницы и квартиры были дороги, все–таки политика Бонифация и жадное гостеприимство римлян позаботились о неистощимом запасе хлеба и вина, мяса и рыбы» (Гиббон.Verfall und Untergang des römischen Weltreichs. Перев. на немец. Sporschil, Лейпциг, 1837 г., стр. 2573).

Первоначально только каждый сотый год должен был считаться «священным», но дело шло слишком успешно, и у папы, и у римлян явилось желание повторять его почаще. Промежуток между юбилейными отпущениями уменьшался все больше и больше, сначала до 50, затем до 33 и наконец до 25 лет.

Это только образчик средств, служивших для привлечения иностранцев и их денег. Но уже задолго до изобретения юбилейного отпущения Вечный город в Средние века возвысился из своего унижения и раньше, чем какой бы то ни было другой средневековой город, достиг могущества и значения. Но свойство, присущее другим городам, было также присуще и Риму; вместе с благосостоянием и могуществом росло также самосознание и дух независимости его населения. И как все другие горожане, так и римляне пытались освободиться от своих повелителей — то от папы, то от императора, иногда же одновременно от обоих. Рим Средних веков походил на Париж эпохи 1769–1871 гг. не только тем, что он был сердцем Европы, но также и тем, что, подобно Парижу, был столицей революций.

«Кому неизвестны надменность и непокорность римлян, — восклицал в XII в. св. Бернгард Клервоский, ужасаясь при виде мятежного народа, — народа, не знающего покоя, выросшего в смуте, дикого и необузданного, презирающего послушание, когда он способен к сопротивлению. Обещая служить, они стремятся повелевать; давая клятву верности, они ждут случая возмутиться, и все же они громкими криками выражают свое неудовольствие, когда перед ними закрываешь двери и отказываешь им в совете. Обреченные злу, они никогда не учились делать добро.

Ненавистные земле и небу, преступные против Бога, склонные к смутам в своей собственной среде, ревнивые к своим соседям, они никем не любимы, и, стараясь внушить страх, они сами живут в низком и непрестанном страхе. Они не хотят подчиняться и не умеют повелевать, они неверны своим повелителям, неуживчивы с равными, неблагодарны благодетелям и одинаково дерзки как в своих требованиях, так и в своих отказах»[115].

Читая это, так и кажется, что слышишь ругань нашего буржуа по адресу парижан 1871 г.!

В то время, когда могущество пап в христианском мире достигло наибольшего расцвета, в самом Риме они сделались бессильными. «Папы, страшившие своей анафемой князей и народы, повелевавшие западной Церковью с полным сознанием своей неограниченной силы, редко бывали в безопасности в самом Риме; нигде их могущество не имело меньше значения, чем в их собственном городе, в их собственном приходе. Большею частью они, как изгнанники, бродили по свету, преследуемые проклятиями своего народа»[116].

Самый поразительный и известный, но далеко не единственный пример бессилия повелителей мира перед населением их города представляет Григорий VII, заставивший германского императора Генриха IV прийти на покаяние в Каноссу, но не сумевший справиться с римлянами. Он оставил Рим, не чувствуя себя в нем в безопасности, и умер в добровольном изгнании в Салерно.

Лишь в XV в., отмеченном повсеместным усилением княжеского абсолютизма, папам удалось одолеть своих мятежных подданных. Евгений IV был последним папой (исключая Пия IX, в 1848 г.), которому пришлось бежать вследствие восстания римлян (1433).

У такого необузданного и враждебного Церкви населения легко могло возникнуть желание возвратить духовенство к евангельской бедности, т. е. присвоить себе сокровища, собранные Церковью и сохранявшиеся в Риме. Но вполне понятно, что нескольких лет отсутствия папы было достаточно, чтобы показать им, в чем заключается постоянный источник их существования.

Не удивительно, что первая серьезная попытка реформировать Церковь была сделана в Риме уже в середине XII в. Попытка эта связана с именемАрнольда Брешианского,последний, будучи учеником Абеляра, выступил решительным противником мирских имуществ духовенства и, как все позднейшие реформаторы, опирался при этом на древнее христианство. Но он отнюдь не был коммунистом; церковное имущество, по его учению, должно было перейти к светским повелителям, а не быть распределенным между народом.

Изгнанный за свою «ересь» из Франции, где он в Париже слушал Абеляра, Арнольд укрылся в Швейцарию. В 1145 г. он отправился в Рим, где его взяла под свою защиту восставшая в это самое время демократия, в интересах которой он начал работать.

Однако это движение продолжалось едва 10 лет. Римляне скоро поняли, что если они не хотят зарезать курицу, несущую золотые яйца, то не должны слишком притеснять папство. Ибо величие и богатство Рима основывалось не на его промышленности и торговле, а лишь на эксплуатации христианства папою. Римляне Средних веков, как и римляне античной республики, жили эксплуатацией всего мира, только способы эксплуатации сделались иными. В 1154 г. римляне заключили с папой мир и изгнали Арнольда Брешианского. Достохвальный Фридрих I Барбаросса захватил Арнольда в свои руки и выдал его папским палачам, которые без дальнейших околичностей сожгли его как явного еретика.

II. Вальденсы

Более глубокие корни ересь пустила в городах Северной Италии и главным образом в Южной Франции. В Средние века именно там раньше, чем на всем Западе, развились торговля и городская промышленность[117], там прежде всего возникла буржуазия, там прежде всего развилось ремесло не только для удовлетворения местных потребностей, и вскоре стала нарождаться вывозная промышленность, а вместе с тем возникал капиталистически эксплуатируемый пролетариат.

Богатство этих городов уже давно возбуждало жадность пап. Но это же богатство вскоре дало городам силу стремиться к самостоятельности, которой они очень часто достигали, и сбросить иго папства.

Однако в жизни городов Северной Италии существовали некоторые условия, делавшие их благосклонными к папству; на богатство итальянских городов точили зубы не только папы, но также и их конкуренты в эксплуатации Италии — германские императоры. Чем меньше последние могли взять с экономически отсталой Германии, тем более они старались содрать для себя с богатых итальянских городов. И как бы бессильны они ни были в самой Германии, для своих набегов на Италию, так называемых Romerzüg'oв, разукрашенных нашими национальными историками всеми прелестями идеализма, находящегося в их распоряжении в больших количествах, для этих набегов они могли рассчитывать в большинстве случаев на многочисленную дружину.

Таким образом, североитальянские города имели двух эксплуататоров, которые боролись между собою. Пока эти города не были достаточно сильны для того, чтобы защищаться от обоих, им приходилось заключать союз с одним из эксплуататоров, чтобы оградить себя от другого.

Важное значение имел вопрос: который из эксплуататоров опаснее — бедный оружием, но близкий папа, имевший во всех городах твердый оплот в зависимом от него духовенстве, или сильный оружием, но большею частию находящийся далеко император? Города, смотря по обстоятельствам, относились с симпатией то к одному, то к другому; сегодня они соединялись с императором, а завтра нападали на него или его друзей, и наоборот. Но и внутри самих городов существовали две партии — императорская, получившая с XIII в. название тибеллинской, и папская гвельфская партия. Классовые и партийные противоположности сводились в городах, по–видимому, к противоположности между императорским и папским; ибо, когда класс или партия переходили на сторону императора или искали у него защиты, то можно было быть уверенным, что враждебная им партия возьмет сторону папы.

Одно это способствовало тому, что в североитальянских городах симпатии к папству становились иногда очень сильными и никогда не исчезали вполне. К этому присоединялось еще другое обстоятельство: путь богомольцев в Рим лежал через Северную Италию, во время Крестовых походов путешественники в Иерусалим также предпочитали этот путь. Те и другие путешественники немало содействовали экономическому развитию североитальянских городов, но как те, так и другие зависели от господства папы над всем христианским миром. И вскоре в городах Северной Италии возник еще новый интерес к эксплуатации Европы папством. В этих городах появились зачатки вексельного и банковского дела; североитальянские купцы сделались первыми банкирами пап. Все богатства, выжимаемые папами, стекались к ним; они управляли ими для пап, а также и в собственных интересах. В их руках богатства эти превратились в огромные капиталы, ростовщические и купеческие; они давали их взаймы королям и городам, князьям и монастырям, они торговали и спекулировали ими.

Таким образом, папская эксплуатация сделалась одною из основ экономического расцвета Северной Италии.

Поэтому города ее были так же заинтересованы в усилении господства папы, как и римляне; подобно последним, они нередко бунтовали против папства, ибо им было бы приятнее эксплуатировать его, чем самим подвергаться эксплуатации; но, как и римляне, они остерегались доводить свои бунты до уничтожения папского эксплуатационного механизма, выгодами которого сами пользовались.

Поэтому в Северной Италии, как и в Риме, мы очень рано встречаем реформационные движения, еретическую борьбу против папской власти, но нигде не видим всеобъемлющей реформации. Духовная независимость от учения католической Церкви скоро была там достигнута, гораздо раньше германской реформации, но экономических условий, необходимых для отречения от папства, еще не было.

Поэтому первое серьезное возмущение не против одних только отдельных проявлений гнета, а против папского владычества вообще произошло не в Северной Италии, а в Южной Франции, которая экономически была так же высокоразвита, как и первая, но не была заинтересована в могуществе папства.

«В прекрасной стране между Альпами и Пиренеями, — говорит Шлоссер в своей «Южной Франции до альбигойских войн», — сохранились многие остатки римской, и особенно греческой культуры, которая процветала с основания Марселя в течение всех древних веков. Там в Средние века раньше всего получили своеобразное развитие науки, изящные и полезные искусства, а также учреждения гражданской жизни, там впервые столкнулась романская, латинская и испанская поэзия с арабской, и вследствие этого получилась своеобразная смесь. Известно, что так называемое веселое искусство и судилища дам о любви, песнях, благородстве и ловкости имели своим очагом именно эту страну, что там поэзия, как и в гомеровские времена в Греции, была не раздельна с празднествами и пирами; что там певцы отваги и любви получали свое образование и искали себе образцов; что, наконец, Данте и Петрарка пили из этого источника, прежде чем им удалось возвыситься над средним уровнем своей нации. Из наук особенно процветала в Южной Франции медицина, и притом, за исключением Салерно, она процветала только там. Кроме того, в Южной Франции существовал целый ряд еврейских ученых учреждений… Города Южной Франции давно уже пользовались свободой и независимостью, еще совсем неизвестными в остальных странах Европы. Даже в Тулузе, столице могущественного графа, управлением города руководил независимый магистрат и свободная комиссия из граждан. В Муасаке князь торжественно должен был клятвенно подтвердить права города, прежде чем его признавали князем. При таких обстоятельствах не удивительно, что в Южной Франции раньше, чем где бы то ни было, обнаружилось всеобщее отвращение к вырождению христианства, что реформа культа и перевод Евангелия на туземный язык сделались там господствующей потребностью и что это повело к страшной борьбе с Церковью, которая, наконец, не только уничтожила свободу страны, надолго превратила самую цветущую часть Европы в пустыню и распространила господство короля Франции до Средиземного моря, но повела также к введению инквизиции на Западе»[118].

Уже в начале XII в. ересь в Южной Франции приобрела такое значение, что в 1119 г. папа Каликст II нашел нужным на соборе в Тулузе принять против нее меры. Но в течение этого века ересь все росла и укоренялась все глубже и глубже.

Как и во всяком крупном реформационном движении, в этом принимали участие различнейшие классы, имевшие разнообразнейшие интересы и цели и объединенные одним только общим чувством — ненавистью к римской эксплуатации. Но все они хотели достигнуть своих различных целей одним и тем же путем — путем возврата к древнему христианству. Разумеется, каждое еретическое направление понимало древнее христианство по–своему, но, пока надо было держаться вместе против общего врага, естественно подчеркивались общие, а не индивидуальные черты; последние часто даже не сознавались борющимися. Если прибавить к этому, что названия отдельных направлений вовсе не были постоянными, но изменялись сообразно времени и месту; что, наконец, исторические данные тогда были недостаточнее, чем когда–либо (а недостаточными они были до сих пор почти всегда, ибо всегда занимались больше иллюзиями и аргументами борющихся в данный момент партий, нежели фактическими условиями, из которых они возникали, и фактическими целями, которые они преследовали); если принять все это во внимание, то нечего удивляться, что взгляды на стремления южно–французских еретиков очень расходятся. Между тем как одни утверждают, что еретики — die Katharer[119], как их называли (отсюда название «ketzer» — еретик) — все без исключения проповедовали коммунизм и общность жен, другие переходят в противоположную крайность и говорят, что у еретиков вовсе не было коммунистических тенденций. Первое воззрение, без сомнения, ошибочно, но и второе нам кажется ни на чем не основанным. Особенно у вальденсов можно найти явные следы коммунизма.

Основание этой секты обыкновенно приписывают Петру Вадьдусу, но некоторые ученые предполагают, что она существовала уже и до него[120]. Хронологический вопрос не имеет для нас особенного значения. Достоверно, что Вальдус был богатым лионским купцом, но устыдился своего богатства при виде окружающей его ужасной нищеты и роздал свое имение бедным (около 1170). Вокруг него собрался кружок последователей, живших, как и он, в добровольной бедности и посвятивших себя служению бедным и несчастным. Если даже он и не основал секты, получившей его имя, то, по крайней мере, он очень способствовал ее организации и распространению и первый сделал ее общественной. Члены этой секты, называвшиеся гумилиатами (униженными), или лионскими бедняками (Povres de Lyon), вербовались преимущественно средиремесленников,особенно же средиткачей[121].

Сначала секта не обнаруживала намерения отделяться от Церкви. Когда архиепископ лионский запретил им проповедовать, они обратились к папе Александру III за разрешением. Но учение их оказалось слишком опасным, папство не могло потерпеть его, тем более что они отказывались служить ему, на что согласились позже францисканцы и доминиканцы, и поэтому Люций III предал их в 1184 г. проклятию. С тех пор всякая связь между ними и папством была порвана.

Их коммунизм носил первоначально совершенно монашеский характер. Они требуют коммунизма, но не всякий может «вместить» состояние общности имущества, соединенного и у них с отказом от брака. Для совершенных (perfecti) коммунизм, а вероятно, также и безбрачие были обязательны; последнее считалось по крайней мере желательным, на брак смотрели косо; «ученикам» же (discipuli) брак и мирское имущество разрешались. Зато последние обязаны содержать совершенных, которые не должны заботиться о суете мира сего. Этот вид коммунизма, с одной стороны, сильно напоминает платоновский, но с другой — он очень сходен с коммунизмом нищенствующих монахов. Общая с платоновским коммунизмом черта — уравнение женщин с мужчинами; один из их еретических взглядов, проклятых папою, состоял в том, что женщины могут проповедовать наравне с мужчинами. Мужчины и женщины путешествовали и проповедовали вместе, и благочестивые люди часто задумывались над тем, что при таких условиях безбрачие не означает вечное целомудрие[122].

Кроме того, у них замечательно отрицание военной службы и присяги, а также заботы о развитии народного образования. «Все без исключения, — говорит уже цитированный выше Псевдо–Рейнер, — мужчины и женщины, старые и малые беспрерывно учатся и учат. Работник, трудящийся днем, ночью учит или учится сам; учась так много, они мало молятся. Они учат без книг… Проучившийся семь дней ищет ученика, которого он мог бы обучить»[123].

Если бы вальденсы примирились с папою и сделались привилегированным орденом, то их аристократический коммунизм, как и вообще коммунизм всякого монашеского ордена, сделался бы источником эксплуатации. Но благодаря тому, что они остались преследуемой сектой, аристократический, эксплуататорский элемент их коммунизма не мог вполне развиться. Он был не согласен с демократическими тенденциями низших классов народа, составлявших силу этой секты. Раньше или позже коммунизм вальденсов должен был или сделаться демократическим, или совсем исчезнуть. Смотря по условиям времени и, вероятно, также по положению лиц, делавшихся носителями этого учения, наступало то одно, то другое. Где влияние крестьян и мещан перевешивало, там вальденсы делались буржуазно–протестантской сектой; а где господствовали пролетарские элементы, там вальденсы превращались в коммунистических «мечтателей» (Swärmgeister).

Они не ограничились Южной Францией, мы встречаем вальденсов в различнейших местностях Северной Италии и франции, наконец, даже в Германии и Богемии. Все общины их были в тесных сношениях друг с другом, ибо духовенство вальденсов (так называемые барбы) считало своею обязанностью непрестанные путешествия. Тесные международные сношения средневековых коммунистов, отмеченные нами еще в предыдущей главе, развиты уже у вальденсов. «Первые духовные лица вальденсов, подобно апостолам, почти непрестанно путешествовали, посещали отдаленные общины и собратьев (дома единоверцев они узнавали по особым значкам, приделанным к крыше и дверям). Часто эти путешествия распространялись и на более отдаленные страны, Германию и Богемию…

Богемские вальденсы поддерживали со своими единомышленниками во Франции и Пьемонте постоянные и тесные сношения, основывавшиеся на братской общности веры. Они поддерживали друг друга в денежных делах. Особенно много проповедников шло из долин Пьемонта к братьям в Богемию, а богемцы в свою очередь посылали юношей в эти долины для обучения их священным обязанностям»[124].

Когда южнофранцузские еретики сделались настолько сильными, что грозили поколебать господство папства, последнее призвало на помощь рыцарей–разбойников Северной Франции и всякий другой разбойничий сброд, организовало их в так называемые крестовые дружины и направило их на богатые еретические города и деревни, которые были подвергнуты страшному грабежу и опустошениям. Южная Франция защищалась в течение целых десятилетий. Альбигойские войны, названные так по городу Альби, одному из значительнейших среди принадлежавших еретикам городов, продолжались с 1208 до 1230–х гг. XIII в. Выгодами от усмирения «бунтовщиков» воспользовалось не папство, а французские короли, завладевшие утомленною войнами страной и положившие, таким образом, основание своему будущему величию[125]. Однако вскоре французские короли сделались для папства еще неприятнее, чем альбигойские еретики, ибо они усилились до того, что сделали пап своими орудиями и даже своими пленниками.

Но как бы мало ни выиграли папы от альбигойских войн, все же они отняли благодаря этим войнам у еретиков начала XIII в. их крепкий операционный базис. Вальденсов это также должно было коснуться. В больших городах они могли существовать там и сям лишь в виде тайных союзов. Центр тяжести движения перешел в глухие горные долины Альп, где оно естественно приняло крестьянский отпечаток. Секта приняла там чисто мелкокрестьянский демократический характер и сохранилась в этом виде и доныне в некоторых долинах Савойи и Пьемонта.

III. Апостольские братья

Вместе с ересью вообще был побежден еретический коммунизм. Казалось, что пролетарско–коммунистические тенденции могут проявиться в одной лишь монашеской, благоприятствующей папству форме. Но выше, при рассмотрении францисканского ордена, мы видели, что коммунизм нищенствующих монашеских орденов прикрывал и воспитывал элементы, очень склонные возмутиться против богатой и жившей эксплуатацией Церкви. Недоверие папства и его преследования легко приводили благоприятствующие пролетариату элементы из мечтателей к альтернативе: либо отказаться от всякой деятельности, либо бунтовать. При благоприятных условиях бунт мог принять довольно значительные размеры.

Таким образом, в Северной Италии возникла очень сильная еретическая коммунистическая секта апостольских братьев, или патаренов.

Название «патариа» в то время часто употреблялось в Италии для обозначения движения низших классов народа. Уже в XI в. в Милане, Брешии, Кремоне и Пиаченце встречаются патарии. Название это, производное от словаpates —старое полотно, лохмотья. Патарами назывались тряпичники. В Милане еще в XVIII в. существовала pataria, или contrada de patari, — часть города, населенная тряпичниками.

Важнейшим из прежних патаренских движений было миланское, начавшееся в 1058 г. Оно исходило от низших классов и было направлено против богатого духовенства и городской аристократии. Это городское демократическое движение возникло очень рано, но кроме того, в нем замечательно еще то, что оно искало и получило поддержку папства. Миланское духовенство, имевшее возможность соперничать по своему богатству с Римской церковью, не желало признавать ее верховного авторитета. Поэтому оно являлось общим врагом миланской демократии и папства. Оба добились своего. Миланскому духовенству пришлось покориться Риму, а место аристократически–клерикального управления было занято управлением мещанским.

Историки часто называют это движение миланской патарии пролетарским. Но совершенно невозможно предположить, что миланский пролетариат в середине XI в. был уже настолько силен, чтобы играть такую выдающуюся роль. Движение патаренов было во всяком случае мещанским, направленным против господства патрициев.

В XII в. вальденсов, иногда и других еретиков в Италии называли патаренами. В ХШ в. название это перешло на апостольских братьев.

Основателем этой секты былГерардо Сегареллииз Альзано (деревня возле Пармы). Он хотел вступить в орден францисканцев, но его не приняли. Тогда он роздал свое имущество бедным и ок. 1260 г. сам основал секту. Вскоре у него явилась масса последователей из низших классов, особенно в Ломбардии. «Все они, подобно первым христианам, называли друг друга братьями и сестрами; они жили в строгой бедности и не должны были иметь ни собственных домов, ни запасов на другой день, ни чего–либо служащего для удобства или наслаждения. Когда у них пробуждался голод, они просили первого встречного о пище, не требуя чего–либо определенного, и ели все, что бы им ни дали. Богатые люди, присоединившиеся к ним, должны быль отказаться от своего имения и предоставить его в общее пользование братства»[126]. Брак воспрещался им. «Братья, идущие в мир для проповеди покаяния, имели право водить с собою сестру, как это делали апостолы; но она должна была служить им помощницею, а не женою. Они называли сопровождавших их подруг сестрами во Христе и всегда отрицали обвинение, будто они находятся между собою в брачном или нечистом сожительстве, хотя и спали вместе на одной постели»[127].

Мосгейм полагает, основываясь, впрочем, лишь на догадках, а не на точных сведениях, что это запрещение брака и владения имуществом касалось только апостолов — «агитаторов», а не братьев общины. Это очень приблизило бы их к вальденсам. Достоверно то, что они считали коммунизм необходимым условием совершенной жизни.

Сначала новые апостолы были очень осторожны; они остерегались объявлять открыто войну Церкви. Новую благодать они возвещали на тайных ночных собраниях. Они рассылали апостолов во все страны — в Испанию, Францию и Германию. В последней они стали настолько многочисленны, что на духовном собрании в Вюрцбурге в 1287 г. в присутствии императора Рудольфа против них издан был особый закон, воспрещавший давать им приют, пищу и питье.

Но в Италии еще раньше обратили внимание на коммунистических мечтателей. В 1280 г. пармский епископ получил о них известия, побудившие его арестовать Сегарелли. Папа Гонорий IV велел произвести следствие, показавшее, что апостольские братья не особенно опасны, что они являются только конкурентами двух привилегированных нищенствующих орденов — францисканцев и доминиканцев. В 1286 г. орден апостолов был запрещен папою, Сегарелли выпустили на свободу, но выслали из Пармы.

Как и во многих других случаях, эта высылка также лишь увеличила зло, которое она стремилась уничтожать. Сегарелли бродил теперь по всей Северной Италии и распространял свое ученье. Братья апостолы не подчинились папе, союз их не распался. Преследования, сделавшиеся более энергичными, подлили только масла в огонь, и разрыв братства с Церковью сделался непоправимым.

Сегарелли снова арестовали в 1294 г. и (по одним источникам в 1296 г., по другим — в 1300 г.) сожгли. Но этим движение не было уничтожено. Место Сегарелли занял гораздо более решительный и смелый агитатор, человек делаДольчино.Последний родился во второй половине XIII в. в Брато (возле Верчелли). Его отец священник Юлий, происходивший, вероятно, из аристократической наваррской семьи Торпиелли, был отшельник, но не аскет, ибо жил с матерью Дольчино и был в брачном союзе с нею. Он не стыдился своего сына, дал ему хорошее воспитание и отдал его в Верчелли для подготовки к духовному званию. Необдуманный поступок — похищение нескольких монет у своего учителя — заставил молодого человека бежать, хотя дело не имело никаких последствий. Он ушел в Триент и поступил там послушником в монастырь францисканцев.

Сколько времени он там провел — неизвестно, ибо хронология его жизни вообще очень недостоверна. Достоверно, однако, что он еще во время пребывания в монастыре познакомился с ученьем братьев–апостолов, имевшим много сходства с учением фратичеллов — мятежных францисканцев и нашедшим себе в монастырях последних многочисленных последователей. Он увлекся этим ученьем со всем пылом своей пламенной души и вскоре сделался одним из его замечательнейших последователей. Он примкнул к этой секте, вероятно, в 1291 г.

Пребывание в монастыре становилось для него все невыносимее. Он вышел из него еще до пострижения. Вскоре после этого он познакомился с Маргаритой Тренкской, находившейся в монастыре Св. Екатерины. Все летописцы единогласно восхваляют полную сил красоту Маргариты и Дольчино, красоту, у обоих соединенную с высоким умом, бескорыстным энтузиазмом, смелостью и решительностью. Не удивительно, что они привлекали друг друга. Чтобы быть ближе к Маргарите, Дольчино поступил работником в ее монастырь, склонил ее к своим взглядам и убедил, наконец, бежать вместе с ним. С тех пор они до самой смерти вместе боролись за свое общее дело. Противники утверждали, что они были связаны браком, хотя и незаконным, но сам Дольчино говорит, что они всегда оставались лишь братом и сестрою. Последнее, разумеется, менее противоречит учению апостольских братьев, но первое гораздо более соответствует человеческой природе.

Они бежали в Ломбардию, где Дольчино занял вскоре первое место наряду с Сегарелли, а после смерти последнего стал во главе движения. Но преследования скоро сделались настолько энергичными, что он не мог удержаться в Италии. Гонимый из одного города в другой, он, наконец, нашел приют в Далмации. Оттуда он написал несколько писем оставшимся в Италии братьям, распространявшим их в виде летучих листков.

Кроме учения Сегарелли на Дольчино особенно повлияло учение аббата Иоахима Фиоре, упомянутого уже нами ранее. Однако последний различал три общественных состояния и третьим (высшим) считал состояние всеобщего монашества. Дольчино же шел дальше. К началу XIV в. было уже сделано очень много опытов с нищенствующими орденами, доказавших, что они не могут быть средством для осуществления общности имущества. Дольчино восхвалял заслуги св. Франциска и Доминика за то, что они научили своих последователей любить бедность и униженность, презирать деньги и могущество, но он указывал также на то, что стремления их с течением времени оказались тщетными. Францисканцы и доминиканцы построили дома и собрали в них выпрошенные сокровища, благодаря чему и они заразились общей испорченностью. Желая очиститься, нужно было бы повсюду вновь ввести быт и образ жизни первых апостольских общин.

Но кто мог добиться этого? Коммунисты собственными силами? При всей мистической мечтательности и вере в чудеса они все–таки должны были сознаться, что у них не хватит на это сил.

Подобно последователям аббата Иоахима Дольчино сначала также надеялся на мессию из княжеского рода. Первые рассчитывали на Гогенштауфена, на Фридриха II; Дольчино же надеялся на другого Фридриха — сына короля Петра III, Арагонского. Он должен был завоевать папский престол, убить папу и его кардиналов, епископов, священников, монахов и монахинь. В живых останутся лишь те, кто присоединится к апостольской общине, одни лишь они примут участие в блаженстве, ожидающем мир.

Дольчино опирался на библейских пророков и Апокалипсис, но он не был настолько фанатиком, чтобы основываться только на этих аргументах. Он внимательно наблюдал ход вещей.

Соседнее Южной Франции королевство Арагония по тем же причинам, что и первая, было одной из стран, восставших против папства. Во время альбигойской войны Арагония стояла на стороне еретиков. Петр II Арагонский сначала пытался быть посредником, но в конце концов открыто, с оружием в руках стал поддерживать альбигойцев, воевал с ними против крестоносцев, в борьбе с которыми и быль убит (в 1213 г., в сражении при Мюре). Сын Петра Яков I также посылал альбигойцам вспомогательное войско. Его сын Петр III в свою очередь тоже вступил в спор с папством, сделавшимся орудием Франции. После сицилийской вечерни, повлекшей за собой изгнание французов из Сицилии, Петр завоевал этот остров. Папа Мартин объявил короля Петра лишенным королевства и передал последнее брату французского короля Карлу Валуа. Однако Петр сумел противостоять папе и Франции.

В 1285 г. Петру в Сицилии наследовал его второй сын Яков II, а когда за смертью его старшего брата Альфонса III он вступил на арагонский престол, Сицилия перешла к его младшему брату Фридриху II (1294).

Но одновременно с воцарением Фридриха на папский престол вступил один из самых низких, жадных, но и энергичных пап, Бонифаций VIII, и между ними загорелась жестокая борьба, продолжавшаяся почти целое десятилетие. Следовательно, надежда Дольчино на Фридриха вовсе не была фантастической мечтой. Она, напротив, имела твердое основание в традициях арагонского королевского дома и в тогдашнем положении повелителя Сицилии. Заблуждение Дольчино состояло в том, что он принимал за чистую монету слова, говорившиеся во время этой борьбы, а кроме того, он считал борьбу из–за минутных интересов борьбой принципиальной, борьбу из–за добычи — борьбой против эксплуатации. Это была иллюзия, которую Дольчино разделял со многими, очень просвещенными мыслителями, появившимися после него.

В своем первом письме, написанном в 1300 г., Дольчино предсказывал победу Фридриха над папой Бонифацием VIII в 1303 г. Бонифаций действительно умер в этом году, но не от руки Фридриха, а вследствие столкновения с могущественной римской патрицианской семьей Колонна и Филиппом IV Французским, соперником Бонифация по жадности, коварству и энергии[128].

Последствием этого было не падение папства, а только избрание миролюбивого папы Бенедикта XI, заключившего мир с Филиппом.

Когда ожидаемый переворот не произошел, Дольчино выпустил еще два письма, из которых второе потеряно. В первом он говорит (в декабре 1303 г.): «В 1303 г., как я предвещал, произошло «падение царя полудня» Бонифация. В новом году новый папа и его кардиналы будут умерщвлены Фридрихом, 1305 год будет годом смерти низшего духовенства».

Это пророчество исполнилось еще менее первого. В 1304 г., напротив, Бенедикт XI, помирившись с Францией, заключил мир и с королем Сицилии, вследствие чего последний уже перестал быть союзником Дольчино.

Вскоре после появления этого письма, а быть может, даже до него мы находим Дольчино в Италии[129]. Он оставил свое безопасное убежище и во главе вооруженной толпы ворвался в Пьемонт, чтобы вступить в открытую борьбу с Церковью, государством и обществом. Борьба эта былапервой попыткой вооруженного восстания коммунистов на Западе.

Надежда на Фридриха оказалась обманчивой; но коммунистические мечтатели получили иного помощника, представлявшего совсем иную революционную силу, чем монарх, поссорившийся с папой; помощником этим явилось крестьянство. Благодаря ему восстание могло продержаться до 1307 г. Движение в пользу возрождения общества в духе древнего христианства превратилось вкрестьянскую войну.

IV. Экономические причины крестьянских войн

В последнее столетие Средних веков крестьянские войны не были редкостью. «Горючего материала» накопилось везде достаточно, и нужна была только искра для воспламенения его.

Чтобы хорошенько понять это явление, мы должны бросить взгляд на изменения в положении крестьянства, вызванные развитием городской жизни.

Рост городов создал рынок не только для продуктов промышленности, но и для произведений сельского хозяйства. Чем больше росли города, тем меньше граждане их, купцы и ремесленники были в состоянии производить все нужные им средства к жизни и сырые материалы. Они покупали у окрестных мелких или крупных сельских хозяев произведения, остававшиеся у них за удовлетворением собственных потребностей, и платили им за это продуктами своей промышленности, ввозными товарами или же деньгами. Крестьяне стали получать деньги. Следствием этого явилось стремление превратить натуральные повинности и барщину в денежный оброк. Нередко землевладельцам эта перемена казалась желательной, ибо они сами начали нуждаться в деньгах. Стремление крестьян также нередко должно было идти в том же направлении, ибо превращение натуральных повинностей в денежные делало их вольными людьми, свободно распоряжающимися своим имуществом.

Можно бы подумать, что такое совпадение стремлений обоих классов создало полную гармонию и довольство. Но вышло совсем наоборот. Мы уже указывали, что при системе натуральных повинностей стремление к увеличению их не было особенно сильным: оно ограничивалось физическими потребностями хозяина и его свиты. Между тем жадность к деньгам безмерна, ибо их никогда не может быть слишком много. Поэтому со времени появления денег в сельском хозяйстве стремление помещиков к обременению крестьян повинностями непрестанно растет. Но вместе с тем растет и противодействие. Крестьянам было не особенно трудно отдавать излишек продуктов, пока они не могли продавать их за деньги. Но когда для них открылся рынок, то отдача излишка или выручки за него помещику сделалась равнозначащей отказу от наслаждений, которые вскоре сделались потребностями.

К этому обстоятельству присоединилось еще и другое. До развития городов у крестьян не было убежища, куда они могли бы скрываться от угнетателей; теперь города представляли такое убежище и многие пользовались им. Иные зажиточные крестьяне умели пользоваться финансовыми затруднениями своих хозяев, для того чтобы совсем избавиться от повинностей. Таким образом, число барщинников сильно уменьшилось, и барщинное хозяйство часто страдало от этого. Поэтому в то время как у крестьян под влиянием городского быта росло стремление сбросить с себя существующие повинности или откупиться от них, у землевладельцев росло стремление прикрепить крестьян, если возможно, еще крепче в земле и увеличить барщину.

Ко всему этому присоединилось еще и третье обстоятельство. Вследствие того что на продукты сельского хозяйства устанавливалась известная цена, земля, на которой они произрастали, также приобрела ценность, и притом не только земля, находившаяся уже под культурой. Когда города достигли силы и значения, население уже не было так редко, что земля казалась неистощимой; прошло уже время, когда марка или крупный землевладелец охотно давал всякому, кто бы то ни был — крестьянин, или землевладелец с колонами, или ассоциация монахов, — столько земли, сколько те могли выкорчевать. Хотя было еще очень далеко до того, чтобы вся годная для культуры земля пошла под обработку, но население стало уже так густо, что земля не считалась более безграничной. Владение землей сделалось привилегией, и притом такой драгоценной, что из–за нее вскоре возгорелась ожесточенная борьба. С одной стороны, марки сделались замкнутыми и объявили всю свою землю частною, общей собственностью семейств, составлявших марку. По примеру городов и в деревне наряду с маркой начал образовываться слой из членов общины, имевших ограниченные права.

С другой стороны, крупные землевладельцы, имевшие перевес в марке, старались присвоить себе ее земли и превратить их в свою частную собственность, милостиво предоставляя членам марки некоторые права пользования.

Чем дальше шло экономическое развитие, тем резче становились все эти противоречия, тем больше делалась неприязнь между землевладельцами и крестьянами, тем легче происходили между ними столкновения, имевшие в большинстве случаев только местный характер, но распространявшиеся при известных условиях на целые провинции, целые страны и делавшиеся тогда настоящими крестьянскими войнами.

Счастье в этой борьбе было изменчиво. Но вообще можно сказать, что в XIII и XIV вв., а в Италии раньше положение крестьян, несмотря на некоторые поражения их, постоянно улучшалось[130].

Причины этого отчасти ясны уже из сказанного выше. Города представляли для крестьян оплот, которым они отлично умели пользоваться. Юридическое порабощение и даже физическое принуждение приносили мало пользы, когда города давали убежища беглым крестьянам и защищали их. Чтобы не потерять рабочей силы крестьян, помещику приходилось обращаться с ними получше, сделать существование их сноснее.

К этому нередко присоединялись еще и финансовые затруднения землевладельца. В XII в. христианский мир был уже настолько силен, что мог не только защищаться от угрожавших ему врагов, но даже перейти в наступательное движение против тех из них, которые своим богатством разжигали жадность военной и духовной каст, — именно против обитателей восточных стран. Крестовые походы начались при живейшем участии лакомых на добычу и приключения феодальных владетелей всех стран. Но крестовые походы имели некоторое сходство с нынешней колониальной политикой; начатые при ярких иллюзиях, они кончились очень жалко, результаты далеко не соответствовали жертвам, которых они стоили. В одном отношении, однако, они очень выгодно отличались от современной колониальной политики. Благодаря развитию «идеи государства» жертвы этой политики приносятся государством, т. е. плательщиками податей, массой населения. Выгодами же пользуются несколько авантюристов и купцы.

В «мрачные» Средние века дела обстояли иначе. Государственной власти в нашем смысле слова не было вовсе; господа, отправлявшиеся на Восток с целью обогатиться, отправлялись не на счет государства, а на свой собственный; в случае неудачи экспедиции платило за это не государства, но они сами. Мы уже указывали, что крестовые походы обогатили многие города, особенно в Италии, но они разорили большую часть европейского дворянства. Остальное же дворянство они заразили потребностями в произведениях высшей культуры, доступных в Европе лишь за большие деньги. Не удивительно, что у дворянства нужда в деньгах быстро возрастала. Это вело к стремлению выжать из крестьян как можно больше, но нередко и к тому, что землевладелец впадал в долги и охотно соглашался на выкуп крестьянами своих повинностей, лишь бы получить деньги. Крупное дворянство сравнительно мало страдало от этих условий, но мелкое в это время падало очень быстро и почти совершенно потеряло свою самостоятельность.

Надо, наконец, принять во внимание и еще одно обстоятельство. Между тем как население возрастало, замкнутость марок, так же как и присвоение их землевладельцами, очень затруднила новые поселения крестьян. Поэтому излишек населения был принужден искать себе пристанища и занятий вне сельского хозяйства, особенно же в городском ремесле или ввоенной службе.Наряду с разоренным низшим дворянством в наемное войско все чаще стала уходить и сильная деревенская молодежь, труд которой дома сделался лишним; она шла на службу к господам, платившим хорошо и обещавшим хорошую добычу, к богатым городам, князьям или к отдельным счастливым предводителям, начавшим делать из военной службы ремесло и нанимавшимся на службу вместе со своими отрядами[131].

Рядом с войском феодальной военной касты, с войском конных рыцарей теперь образовалось войско вербованных крестьян; пехота снова начала приобретать значение.

Однако эти навербованные солдаты обыкновенно еще не пролетарии, а сыновья крестьян; кончив военную службу и собрав достаточно денег и добычи, они возвращаются домой и помогают семье работать или устраивают себе свое собственное хозяйство. Возвращаясь, они приносили с собой свое оружие и умение сопротивляться. Рыцарям XIV и XV вв. нередко приходилось испытывать опасное действие генуэзских и английских луков, швейцарских копий, богемских палиц и цепов[132]. Это несомненно способствовало улучшению положения крестьян того времени.

Средневековой городской строй развился, как мы уже видели, прежде всего в Италии. Там же прежде всего развились только что изложенные нами противоречия между землевладельцами и крестьянством.

Но в Италии возникло также своеобразное явление, сильно способствовавшее обострению этих противоречий, — именно абсентеизм.

В древности крупные землевладельцы Италии (а также и Греции) жили преимущественно в городах. Средневековые итальянские города, связь которых с античными традициями вообще никогда не порывалась, сами по себе были склонны принять в свои стены деревенское дворянство. Когда они усилились до того, что господствовали над всею территориею, они стали дажепринуждатьдворянство заменить свои деревенские резиденции городскими. Многие города заставляли подчиненных им дворян заняться каким–нибудь городским ремеслом. Политика, сгонявшая итальянское дворянство в города, имела, вероятно, те же причины, которые заставляли французских королей XVII и XVIII вв. принуждать свое дворянство покинуть замки и проводить время при королевском дворе. Самостоятельность дворянства была уничтожена, а в то же время оно увеличивало собою блеск двора или города. Но итальянское сельское население было поставлено этим в условия, сходные во многом с условиями, существовавшими во Франции до Великой революции.

Там, где эксплуататоры и эксплуатируемые живут вместе, эксплуатация при прочих равных условиях получает не столь отвратительную форму, как когда они находятся далеко друг от друга. Совместная жизнь создает не только известное духовное единение, но также общность интересов, могущую сгладить многие противоречия. Для землевладельца, живущего в деревне среди своих крестьян, не может быть безразличным положение, в котором находятся окружающие; ему не все равно, радует ли все вокруг его чувства или оскорбляет их, является ли оно очагом болезней, угрожающих также ему и его семейству, или очагом цветущего здоровья.

Землевладелец же, живущий в городе, не может ни интересоваться своими крестьянами, ни понимать их; в своих владениях он интересуется толькооднимчистым доходом. Для него безразлично, сделается ли его земля необитаемой пустыней или нет; лишь бы она давала ему чистого дохода не меньше, чем прежде. Римская Кампанья — яркий пример того, что в конце концов получается при таком хозяйстве.

Еще в XV в. Кампанья была хорошо обработана и покрыта многочисленными деревьями. Теперь это болотистая пустыня, в которой благоденствуют только буйволы и малярия.

В средневековой Италии к абсентеизму присоединилось еще то, что городская жизнь быстро заразила дворянство капиталистическими чувствами и образом мышления. Не удивительно, что в Италии прежде, чем где бы то ни было, земледелие сделалось капиталистическим предприятием. Где крестьянам не удалось добиться свободного владения землей — а добивались они этого редко, — там они делались арендаторами или поденщиками, не имевшими никаких прав на обрабатываемую ими землю.

V. Восстание Дольчино

Когда Дольчино вторгся в Италию, развитие только что описанных условий уже началось, указанные противоречия уже существовали. Поэтому нетрудно догадаться, что он нашел многочисленных последователей, как только поднял знамя восстания.

Нам не известно, имел ли Дольчино и его товарищи намерение искать себе опоры в крестьянах или обстоятельства принудили его к этому без определенного с его стороны намерения. Во всяком случае, сознательно или бессознательно, они были принуждены к этому логикой фактов, как только решились оставить путь монашеской пропаганды и вступили на путь открытого возмущения. При помощи одних только коммунистических мечтателей тогда еще нельзя было делать попытки насильственной революции. Кроме них самым недовольным и непокорным слоем населения были крестьяне.

Но как только апостольские братья начали опираться на крестьян, у них почва ушла из–под ног. В судьбе их есть нечто в высшей степени трагическое; условия времени — этот фатум — принудили их к шагу, представлявшему единственную возможность военного успеха, но в то же время обрекавшему все движение на бесплодность и сделавшему неизбежным окончательное его крушение.

Это на первый взгляд может показаться чем–то таинственным; но дело объясняется очень просто.

Апостольские братья были коммунистами и хотели расширить свою деятельность за пределы двух–трех общин. Они мечтали о завоевании Рима и о преобразовании всего общества сообразно своим идеалам. Крестьяне не были коммунистами, по крайней мере в том смысле, в каком назывались ими апостольские братья. В известных случаях они действительно держались общности имущества, например относительно пастбища и леса, но коммунизм в средствах потребления — полная отдача всего имущества общине — не привлекал их. И между тем как коммунисты не могли остановиться прежде преобразования всего общества, крестьян можно было удовлетворить несколькими незначительными уступками со стороны землевладельцев, напр., уничтожением некоторых повинностей, отдачей каких–либо спорных кусков земли.

Но еще важнее было то, что горизонт крестьянина ограничивался самыми узкими, деревенскими, местными интересами. Это резко отразилось на всех крестьянских восстаниях того времени, где объединение коммунистов разных местностей было не настолько сильным, чтобы могло уничтожить «приходскую политику», и сделалось причиной многих поражений. Всякий округ восставал сам по себе и сам по себе заключал мир, не заботясь об остальных. Благодаря этой раздробленности централизованная сила противников легко победила их.

История восстания Дольчино не совсем выяснена. Но если воспользоваться правом аналогичных выводов, если сравнить его с другими подобными восстаниями, то многое, по–видимому, необъяснимое, делается понятным.

Сначала Дольчино появился в пьемонтских Альпах. Оттуда он спустился в долину и напал на крепость Гаттинара близ Верчелли. Кроме братьев, искателей приключений и ушедших с военной службы наемников, особенно много примкнуло к нему крестьян. Вскоре вокруг Дольчино собралось пять тысяч борцов, представлявших для того времени значительную армию; в ней участвовали не только мужчины, но и женщины, которые под предводительством Маргариты сражались, как львицы[133].

Эксплуататоры этой местности мигом забыли свои раздоры. Епископы Верчельский и Наварский, как и тамошнее дворянство и города, вооружили армию и выслали ее против мятежников; но поход этот кончился полным поражением армии эксплуататоров, они были в безопасности, да и то сомнительной, только за стенами городов.

Тогда могущество Дольчино возросло еще больше, но он, этот энергичный, блестящий полководец, не воспользовался моментом, когда его противники не смели уже выступить против него в открытом поле; он не воспользовался им для того, чтобы пойти дальше и сделать восстание всеобщим. Он остался в долине Зезии, где восстание началось, и довольствовался грабежом и разрушением монастырей, поместий и мелких городов.

Явление это не было для того времени чем то необыкновенным; оно повторялось во всех крестьянских войнах. Крестьяне Вальзезии не имели никакого интереса переносить восстание в другие области; их, так же как и крестьян соседних областей, легко было успокоить, сделав им некоторые незначительные уступки. Так, вероятно, и было сделано, ибо эксплуататоры той местности были до такой степени напуганы своим военным поражением, что старались привлечь к себе Дольчино, предлагая ему не только полное помилование, но также место кондотьера (предводителя наемного войска) города Верчелли. Но он с презрением отверг это предложение.

Отсюда можно заключить, что крестьяне добились уступок, которых они хотели достигнуть своим восстанием. Это не доказано, но лишь при этом предположении понятно, почему Дольчино оставался в бездействии и крестьяне начали отступаться от него, между тем как противники собирались с силами.

Коммунистическое движение осталось местным, но его противники знали, что оно имеет не только местное значение. Великая интернациональная держава того времени — папство — вмешалась в дело и организовала крестовый поход против мятежников.

Тогда судьба их была решена. Не будучи в силах удержаться в долине, они ушли в горы, где продолжали партизанскую войну против крестоносцев. Блестящий военный талант Дольчино и геройство его товарищей совершали в этой борьбе подвиги, достойные удивления[134]. Несколько раз преследуемым удалось побить своих врагов в открытом поле, еще чаще они причиняли им вред засадами и неожиданными нападениями. Но несмотря на это, железное кольцо все крепче и крепче сжимало коммунистических мечтателей, которые в то же время мало–помалу теряли всякую поддержку сельского населения, начавшего ненавидеть их за опустошения и страдания, внесенные в страну войною.

Все–таки патарены (апостольские братья иногда назывались и патаренами) сумели оттянуть развязку до 1307 г. и тогда уступили лишь благодаря нужде и лишениям. Крестоносное войско отказалось победить их оружием и довольствовалось тем, что выморило их голодом (зимой 1306/1307 г.).

«Для этой цели сначала все граждане и жители городов и местечек, находившихся вблизи горы (на которой укрылись патарены; она называлась, по одним источникам, Монте Цебелло, по другим — Монте Рубелло), должны были оставить свои жилища, чтобы еретики не могли взять из них ни пленных, ни средств к жизни. Затем епископ (Райнери Верчельский, руководивший военными действиями) заставил людей, сбегавшихся к нему на помощь со всех сторон, построить пять шанцов, или укреплений, в тех местах, где апостолы могли раньше и легче всего прорваться. Все эти крепости имели значительные гарнизоны; все дороги, проходы и тропинки, которые можно было разыскать, охранялись так строго, что не осталось ни одной дыры, через которую можно было бы пронести на гору оружие, провиант или что–либо другое»[135].

Этим способом удалось, наконец, сломить силу бунтовщиков.

Что победа крестоносцев была возможна лишь благодаря голоду и всевозможным лишениям, на это намекает и Данте в своей «Божественной комедии». Свое посещение ада он приурочил к 1300 г. и потому не мог говорить о восстании патаренов как о деле минувшем. В одной из глубочайших пропастей ада, где караются те, кто вызывал на земле расколы и смуты, поэт встретил Магомета, сказавшего ему:

«Ты, который, может быть, вскоре увидишь солнце, скажи Фра–Дольчино, чтобы он, если захочет последовать сюда за мной… запасся провиантом, потому что без голода и снега наварцу трудно будет его победить»(Данте.Божественная комедия, песнь XXVIII, 55–60, перев. Чуйко, изд. Губинского).

Действительно, зима даровала победу осаждающим «наварцам», победу, которую без нее нелегко было бы одержать. Стужа и голод уменьшали число осажденных, нужда дошла до того, что они питались мясом умерших от болезней и лишений. «Апостолы были в конце концов истощены, что походили скорей на полусгнившие трупы, чем на живых людей»(Мосгейм).

Дело их было проиграно, но они не переставали сопротивляться. И страх осаждавших солдат перед этими смелыми борцами был так велик, что они осмелились штурмовать осажденных лишь после того, как некоторые перебежчики сообщили, что осажденные от слабости неспособны даже владеть оружием.

Штурм начался 23 марта 1307 г. «Это была бойня, а не бой». Осажденные отказывались просить пощады, они собрали свои последние силы для отчаянной борьбы, но большинство было так слабо, что не могло даже стоять на ногах. Таким образом, сопротивление их было только предлогом для ужасной резни. Из 1900 человек, продержавшихся до конца, почти все были убиты, немногие бежали и лишь несколько человек было взято в плен. Между последними находились Дольчино и Маргарита. Епископ велел щадить их, ибо быстрая смерть на поле сражения казалась ему слишком слабой карой для них.

Восторг всех сторонников папства по поводу благополучного прекращения пожара был велик. На первый взгляд, восстание было чисто местным, но папство лучше, чем крестьяне Вальзезии, поняло его интернациональное значение. Тотчас же после взятия патаренского укрепления епископ Райнери послал нескольких своих полковников с радостной вестью к папе Клименту V, и последнему она показалась настолько важной, что он немедленно велел переписать полученные известия и послал их из Пуатье, своей тогдашней резиденции, французскому королю Филиппу Красивому и, вероятно, также другим государям.

Но зато одного торжества победоносная Церковь не могла добиться. В этом случае она напрасно пыталась достигнуть того, что прежде ей удавалось так часто, — именно принудить еретиков пыткою отказаться от своих лжеучений. «Дольчино и Маргарита стойко вынесли все пытки, предназначенные им жестоким судьею. Верующая женщина не испустила ни одного крика боли, ни слова жалобы или злобы не сошло с уст ее твердого товарища. Ни перебиванием и выкручиванием членов тела, ни разрыванием и уколами пыточными копьями и клещами не удалось вырвать из стиснутых уст жалобы или отречения»[136].

Их присудили к обычной казни еретиков — к смерти на костре. Дольчино казнили 2 июня 1307 г. в Верчелли. Маргариту осудили присутствовать при выполнении казни; но и в эту ужасную минуту героиня не поколебалась. «Еще раз, и снова напрасно обоим предложили отречься, а потом, чтобы увеличить мучения несчастного, наемники схватили Маргариту и, поставив ее на возвышение против костра Дольчино, во время агонии последнего пытали ее и издевались над нею».

Маргариту сожгли позже в Биелле. Как ни запуган был народ кровавым избиением патаренов, все же мучительная казнь смелой и бескорыстной поборницы его интересов возбудила громкий протест. Народ восстал, «и лишь силою оружия удалось помешать ему уничтожить суд. Но дело не обошлось без того, чтоб гнев народа не получил своей жертвы в лице одного нахала из знатного рода, осмелившегося дать несчастной пощечину и почти разорванного на куски толпою».

Так кончилось первое коммунистическое движение в средневековом обществе. Оно по самому существу своему было осуждено на неудачу, ибо ход социального развития в то время направлен был совсем в другую сторону.

Но окончилось оно небесславно. Как ни старались победители (все сведения о движении дошли до нас через них) затоптать побежденных в грязь при помощи клеветы и передержек, все же им не удалось уничтожить память о самоотверженном героизме последних. Он сквозил даже в их тенденциозном изложении и принудил новейших историков этого движения признать его и восхищаться им, несмотря на то что они с сокрушением констатировали «невозможность отрицать, что коммунизм, а между прочим и общность жен, входили в планы Дольчино»(Krone).

Память о восстании крестьян и патаренов против церковной и дворянской эксплуатации долго еще жила в народных песнях и легендах особенно в долинах Пьемонта, а также и во всей вообще Италии. Еще в 1372 г. Григорий XI издал буллу против почитания праха и мощей фратичеллов и дольчинистов, которым в Сицилии поклонялись, как реликвиям. Сама секта также не вполне исчезла. В Южной Франции у нее остались многочисленные последователи, так что в 1363 г. церковный собор в Латуре издал против них особый закон и велел ловить всюду, где бы их ни нашли, и доставлять епископам для наказания.

Но прежнего значения секта уже не имела. В Италии времена, благоприятствовавшие еретическому движению, уже прошли. Интересы господствующих классов в XIV в. были слишком тесно связаны с сохранением папства, государственная власть господствующих классов в Италии была уже слишком развита (причем уже обнаруживались зародыши абсолютного полицейского государства), чтобы коммунистическое, еретическое движение низших, слабейших классов могло еще иметь особенное значение.

А вне Италии остатки секты апостольских братьев скоро слились с другими близкими сектами, главным образом с вальденсами и беггардами.