Иезуиты приняли всевозможные меры для того, чтобы сохранить в тайне, как они управляют миссиями. Они не допускали туда посторонних, а чиновники и королевские инспекторы, которым открывался доступ, были друзья, относительно которых не было сомнений, что они будут освещать события и отношения в миссиях так, как желают того иезуиты. Несмотря на это, для описания государства иезуитов накопилось достаточно материалов. У нас есть описания миссий, данные Шарльвуа и Фунесом; далее хвалебные отчеты королевских чиновников, ревизовавших миссии, и наконец, факты, собранные Азара, которому удалось посетить миссии иезуитов непосредственно после изгнания последних. Если всего этого и недостаточно для изучения жизни индейцев в миссиях во всех ее подробностях, то все–таки этого довольно для того, чтобы дать общее представление о внутренней организации теократической республики, основанной на началах евангельского учения, которые Общество Иисуса сумело провести на практике, не встречая препятствий ни в стеснительном надзоре, ни в особом сопротивлении. Можно даже утверждать, что не бывало более удобного момента для осуществления христианского идеала.

Человеческий материал, подлежавший формированию и воздействию достойных патеров, происходил из молодой, физически и нравственно здоровой расы, наивной и податливой, совершенно не развращенной пороками цивилизации и теми эгоистическими и антисоциальными страстями, которые создаются частной собственностью и моногамной семьей; в равной мере она еще не была затронута предрассудками, накопляющимися с течением веков во всякой старой общественной организации. И миссионеры, которые основали в этих девственных областях свои миссии, проявили необычайные, достойные удивления ум, самоотвержение в умении управлять людьми. Нельзя не дивиться выдержке иезуитов, без семьи, без личного честолюбия проводивших свою жизнь или, по крайней мере, свои лучшие годы, точно в пустыне, среди дикарей, с которыми они по определенным, глубокообдуманным соображениям не поддерживали никаких сношений, кроме безусловно необходимых для управления миссиями. Хотя в поселениях было не больше 150–200 иезуитов, им все–таки удалось подчинить воле Ордена население, состоявшее, по словам Фунеса, во время изгнания иезуитов из Парагвая из 150 тыс. человек, но, несомненно, бывшее более многочисленным во время 150–летнего владычества Общества Иисуса. Парагвайские миссионеры, повиновавшиеся приказам Ордена и исполнявшие его предписания, оказали ему неоценимые услуги.

* * *

Управление миссией было организовано очень просто и сосредоточивалось в руках немногих руководящих лиц. Каждым селением управлял священники викарий, находившиеся под присмотром супериора, который в свою очередь был подчинен провинциалу. Священник — неограниченный хозяин миссии — управлял ее имуществом; обыкновенно он не знал языка гуаранисов. Викарий, на обязанности которого лежала забота о духовном спасении населения миссии, наоборот, хорошо знал язык населения, с которым он по необходимости находился в тесном и постоянном общении. Священник и викарий — оба жили в коллегии, расположенной в некотором отдалении от строений поселения. Им запрещено было всякое близкое сношение с индианками, и целомудрие их всегда стояло вне сомнений. Общение они имели только с немногими мужчинами, услуги которых были необходимы для них или для общины. Ни под каким предлогом они не смели переступать порог жилища индейцев и показывались в деревне лишь изредка. Если больной поселенец нуждался в духовнике, его приносили в особое помещение вблизи коллегиума. Священник или викарий отправлялся туда в носилках, чтобы исповедовать больного или причастить его. Священники показывались индейцам только в церкви во время богослужения и являлись тогда, как Божественные существа — во всем блеске и величии католического богослужения, в блистающих золотом одеждах, окруженные услугами многочисленных, роскошно одетых прислужников и певчих, в облаках фимиама, в то время как звуки органа, различных музыкальных инструментов и пения наполняли церковь и опьяняли дикарей, на которых музыка и благовония, по словам «Поучительных посланий», производили неотразимое впечатление. Церкви бедных дикарей были самые большие и богатые в колониях. Церковь в миссии С. Франциска Ксавера вмещала 4–5 тыс. человек; ее стены были выложены сияющими плитами слюды, украшены картинами и резьбой; алтари блистали золотом и серебром. Д’Орбиньи, посетивший эти церкви в 1830 г., когда они значительно утратили свою первоначальную роскошь, был поражен их красотой и блеском. Эта тщательно обдуманная обстановка была необходима для того, чтобы подчинить деспотической власти двух духовных лиц — священника и викария — тысячи индейцев миссии, «вера которых, — по словам естествоиспытателя д’Орбиньи, — была настолько наивна, что они смотрели на священников, как на наместников Бога, и слепо им повиновались».

Иезуиты последовали примеру испанцев. Они позволили индейцам самим выбирать своих кациков, или вождей. Последние обыкновенно избирались из одной и той же семьи, как это в обычае у большинства диких племен, живущих в коммунистических кланах. Вместе с тем они предоставили индейцам право выбирать общинное управление, состоявшее из двух алькальдов и нескольких членов общинного совета. Однако ежегодные выборы в общинное управление происходили в присутствии священника, который руководил утверждением избранных. Последние находились под полным влиянием обоих священников, потому что никто не осмелился бы принять какое–нибудь решение, не посоветовавшись предварительно с патером или его викарием. Монахи, заменившие в миссиях изгнанных иезуитов, нередко попадали в затруднительное положение благодаря постоянным вопросам и просьбам о совете, которыми муниципальные власти осыпали их по поводу самых незначительных дел управления. Общинные чиновники были лишь орудиями, которыми миссионеры пользовались для проведения своих намерений. Антонио де Уллоа постарался смягчить этот факт тем соображением, что «ограниченность ума обращенных индейцев вынуждает миссионеров вмешиваться во все дела и руководить ими как в светском, так и в духовном отношении»[615].

Индейцы, «точно кролики в парке», были совершенно заперты в миссиях. Во избежание сношений с внешним миром и для предупреждения побегов каждое селение окапывалось глубоким рвом, закрытым частоколом. Входить в миссию можно было только через ворота, которые охранялись часовыми, и то только с письменным разрешением. Владения каждой миссии ограничивались рвами; и на тех местах, где можно было переходить через эти рвы, стояли часовые, препятствовавшие переходу индейцев из одной миссии в другую. При наступлении ночи раздавались звуки колокола, и все жители должны были возвращаться в свои жилища. Патруль «из лиц, на которых можно было положиться, — говорит Шарльвуа, — сменявшийся каждые три часа, проходил по всем улицам, для того чтобы никто не мог покидать своего дома, не сообщив, что его побудило к этому и куда он идет»[616].

Индейцам было запрещено ездить верхом в те дни, когда не бывало военных упражнений. Однако стада охранялись наездниками. Для того чтобы уменьшить число пастухов и избежать клейменья скота, миссионеры окружали пастбища рвами, так что они совершенно походили на заповедные рощи. Животных, как и людей, миссионеры держали в плену.

Внутри миссии воля священника была законом. Писаных законов не существовало, существовали только «предписания», которые можно сравнить с расписанием работ в капиталистических предприятиях. Священник наказывал провинившихся молитвой, постом, заключением и розгами, не отдавая никому отчета в своих решениях. После рассказанного выше со слов Шарльвуа факта, когда кацик за ослушание был сожжен небесным огнем, нетрудно предположить, что в миссиях от времени до времени происходили аутодафе, для того чтобы отделаться от неисправимых индейцев и дать надлежащую острастку.

Из наиболее послушных и преданных индейцев образовывались кадры полицейских, которые зорко следили за населением миссии и наказывали уличенных в каких–нибудь проступках. Для того чтобы наказание способствовало всеобщему поднятию нравственности, каждый преступник должен был надевать покаянную рубашку, наподобие еретиков, которых инквизиция сжигала. Его отводили сперва в церковь, где он публично должен был каяться в своем проступке, а затем на площадь для сечения. Иезуиты и их прославители хотят уверить, что индейцы воспринимали это ужасное и позорное наказание как милость. «Никогда, — пишет Фунес, — ни один из них не попытался умалить свою вину или избавиться от наказания. Все с благодарностью подвергали себя каре. Были даже такие, свидетелем преступлений которых была только их совесть, но и они признавались в своих проступках и требовали кары, чтобы смягчить угрызения совести, которые были сильнее наказания». Дон Антонио де Уллоа прибавляет: «Они настолько доверяют своим духовным пастырям, что даже неосновательное наказание кажется им заслуженным». Если эти утверждения соответствуют действительности — а это, ввиду наклонности дикарей к преувеличению и их сильно развитой фантазии, далеко не невероятно, — то мы можем составить себе представление о размерах нравственного влияния, которое иезуиты оказывали на бедных дикарей. Это моральное влияние могло бы понудить иезуитов отказаться от жестоких и унизительных наказаний.

Иезуиты всеми силами старались сковать индейцев не только в материальном, но еще больше в моральном отношении. Все время, свободное от труда и необходимого отдыха, они должны были проводить в молитве, чтобы им не оставалось ни одной свободной минуты, в течение которой они могли бы подумать о своем положении. «Церкви, — сообщает Шарльвуа, — всегда переполнены. Постоянно здесь собирается большое число лиц, проводящих все свое свободное время в молитве». Утром (до работы) и вечером все обитатели миссии собирались в церкви к обедне или всенощной. Перед входом в храм женщины расплетали свои волосы, которые они обыкновенно, наподобие солдат XVIII в., заплетали в косы. Весь воскресный день протекал в религиозных церемониях: обеднях, вечерних богослужениях, крестинах, помолвках, бракосочетаниях; тогда же сообщалось о празднествах и постных днях, читались пастырские послания епископов и другие религиозные документы. Еженедельный отдых намеренно превращался в самый скучный день для того, чтобы индейцы больше стремились к труду и смотрели на него как на развлечение.

Знаменитый доктор Уре приводит в своей «Философии мануфактуры» в качестве примера, которому должны следовать «друзья человечества», филантропическую деятельность стокпортских фабрикантов. Они затратили 250 тыс. франков на постройку здания, куда каждое воскресенье сгоняли 4–5 тыс. рабочих, которых там обучали пению и чтению священных песен. Такое времяпровождение должно было предотвратить рабочих от «впадения в пороки, порождаемые леностью» и от «увлечения свойственным человеку эгоизмом, который мог бы внушить им завистливое и враждебное отношение к их лучшему другу — воздержанному и предприимчивому капиталисту, который им дает работу».

Для обуздания дурных наклонностей своих рабочих миссионеры располагали такими духовными средствами, каких не знал ни протестант Уре, ни английские человеколюбивые эксплуататоры. Они основали для мужчин, женщин и молодежи старше десяти лет многочисленные братства и общины сестер, которые «находились под непосредственным покровительством Господа сил и Богоматери». В настоящее время католические предприниматели во Франции пытаются осуществить принципы христианского социализма. Они организуют рабочих и работниц в союзы «Notre–Dame de l’Usine» («Богоматери фабрики») и «Святого Иосифа». Имена индейцев вносились в списки членов общины, братьев или сестер; и вычеркивание имени одного из них означало наказание. В вознаграждение члены союзов получали право петь при богослужении и сидеть на почетных местах в богатых одеждах и со знаками отличия; одежды и знаки отличия они по окончании богослужения должны были возвращать.

Такая однообразная жизнь, целиком посвященная труду и молитве, не могла привлекать дикарей, предки которых свободно кочевали в лесах и проводили часы отдыха от опасностей охоты и трудов первобытного земледелия в празднествах и пляске. Как и все дикари, гуаранисы, составлявшие большую часть населения миссий иезуитов, страстно любили танцы. Шарльвуа рассказывает, что иезуиты «давали им от времени до времени отдых не только в целях охранения их здоровья, но также и для поддержания веселости, которая, отнюдь не вредя добродетели, может сделать ее приятной». Гейне в одном из своих саркастических стихотворений описывает капитана невольничьего судна. Движимый теми же похвальными побуждениями, как и иезуиты, человеколюбивый торговец человеческим мясом ежедневно выпускал на палубу свой «груз черного дерева» и заставлял их петь и плясать под аккомпанемент кнута. Этим гигиеническим приемом он хотел достигнуть, чтобы его негры не умерли от скуки и тоски по утраченной свободе.

Каждая миссия имела своего покровителя — святого, по имени которого она и называлась. Празднование этого святого было самым радостным торжеством для населения. С нетерпением оно ожидало его каждый год, и уже задолго начинались приготовления. Торжество длилось три дня. По улицам, устланным коврами и украшенным флагами, носили изображение святого; над площадями и перекрестками высились арки, обвитые свежими гирляндами зелени, среди которых порхали птицы, привязанные за ноги; местами показывались ягуары и другие дикие звери на цепях и плавающие в больших бассейнах рыбы. «Одним словом, на торжестве как бы присутствовали все живые существа для того, чтобы прославлять святого», — говорится в «Поучительных посланиях». На улицах были выставлены туши убитых животных; каждый индеец получал порцию их мяса и стакан вина. Члены общинного совета и лица, принимавшие участие в церемониях торжества, одевались в роскошные европейские костюмы, которые они по окончании праздника должны были возвращать. Эти церковные торжества производили на индейцев такое сильное впечатление, что дикари праздновали их еще в 1830 г., когда Д’Орбиньи посетил миссии. Конечно, они тогда проводили торжества уже гораздо свободнее, так как жители снежных поселков стекались многочисленными толпами, чтобы принять участие в празднестве, танцах, игре в мяч — причем мяч подбрасывался головой — и других необычных гимнастических упражнениях.

Однако все эти молитвы и религиозные церемонии внушили индейцам далеко не первокачественное представление о христианстве. К такому выводу можно прийти, если поверить утверждениям монахов, вступивших в управление миссиями после изгнания иезуитов. Правда, миссионеры хотели развить в индейцах не любовь к Богу, а любовь к труду. Религия для них была лишь орудием господства, и потому противники обвиняли их, между прочим, в злоупотреблении исповедной тайной, которое они совершали для того, чтобы следить за каждым шагом и мыслью населения. Иезуиты энергично протестовали против обвинения в преступлениях против веры. Но несомненно, что они, взявшись обучить дикарей, давали им образование в такой мере, какая была выгодна для них самих. Они учили детей читать по–испански и по–латыни, хотя дети не понимали ни слова. Следовательно, их обучали искусству разбирать слова языка, который им оставался чуждым всю их жизнь. Но зато они могли исполнять во время богослужения обязанности причетников, по–латыни давать установленные ответы священнику и переписывать латинские и испанские рукописи, которые иезуиты посылали мадридскому двору как доказательства удивительных успехов своих питомцев. Испанский язык знали только немногие тщательно избранные, испытанные индейцы, которых иезуиты отправляли в города и местечки для продажи произведений миссий. Очень немногие индейцы, на обязанности которых лежало ведение книг и отчетности общины, умели писать. Зато миссионеры научили индейцев ремеслам и развивали в них техническую ловкость. Каждая миссия производила все, в чем нуждалось ее население, даже музыкальные инструменты и оружие для войск.

Фунес сообщает, что в каждой миссии были мастерские для самых разнообразных производств. Там были кузницы, оружейные мастерские, кожевенные заводы; башмачные, ткацкие, столярные, токарные мастерские, мастерские для строительных работ, мастерские для часовщиков, позолотчиков, живописцев и скульпторов, мастерские для очистки и беления воска диких пчел и т. д. и т. д. Хотя к 1630 г. население миссий сильно сократилось, Орбиньи нашел, что все эти ремесла еще процветают в них. К ним присоединилась при Dr. Франсиа (диктатор Парагвая, занявший этот пост после падения испанского владычества в 1814 г. и оставшийся на нем до смерти, последовавшей в 1840 г.) еще новые отрасли производства, такие как возделывание сахарного тростника. Единственным собственником земли теперь, после изгнания иезуитов, сделалось государство.

Ремесленное образование индейцев начиналось с ранних лет и велось с чрезвычайным умением. «Как только ребенок достигал такого возраста, что мог уже трудиться, — пишет Шарльвуа, — его вводили в мастерскую и приучали к той работе, к которой у него больше всего склонности, так как в миссиях придерживаются того мнения, что искусство должно быть даром природы».

Все индейцы, за исключением кациков, были обязаны трудиться. «Высший сановник общины (corregidor) и члены общинного совета вместе с женами должны первые являться в мастерские», — говорит Фунес, а Шарльвуа прибавляет: «Урок задавался соразмерно силам, и кто его не выполнял, нес заслуженную кару». Всю швейную работу исполняли хористы, музыканты и причетники, для того чтобы женщины могли заниматься исключительно пряжей. Последние получали определенное количество хлопчатой бумаги и должны были в конце недели сдать ее в виде пряжи, иначе их секли. «В каждом селении был «приют» для женщин, мужья которых находились в отсутствии и которые не имели грудных детей, далее для вдов, больных, стариков и калек. Их кормили и одевали и им давали работу, соответственную их силам и способностям» (Фунес).

Иезуитов упрекали в том, что они ввели общность имущества и доставляли каждой семье все необходимое для удовлетворения ее потребностей. Шарльвуа пытается смыть с них это тяжелое обвинение. «Возможно, что действительно было что–нибудь подобное, — говорит он, — когда поселенцы еще не были в состоянии самостоятельно удовлетворять свои потребности и когда они еще не утвердились окончательно в защищенных поселениях. Но с тех пор как им не надо было больше опасаться, что они должны будут переменить место, каждая семья получила клочок земли, который при надлежащей обработке доставлял ей необходимые средства существования. Благодаря применяемому к ним методу воспитания можно надеяться, что они никогда не будут знать излишеств». Тактика иезуитов замечательна своей ловкостью. Для того чтобы привлечь свободных индейцев в миссии и удержать их там, им давали средства к существованию и предоставляли им некоторую свободу. Но как только дети этих свободных индейцев достигали определенного возраста, их принуждали к труду и заставляли самих заботиться о своем существовании, для чего им предоставлялся для обработки участок земли. Подчиненные цивилизованные индейцы могли трудиться для себя только два дня в неделю, остальное время они должны были работать на «собственность Господню». Зерно, которое им давали для посева или для пищи в неурожайные годы, они должны были возвращать из следующего урожая, иначе их секли. Все жители миссии, за исключением тех индейцев, которые продавали в городах овощи и другие продукты, были обязаны добывать себе пропитание собственными силами; земли индейцев, занятых в торговле, обрабатывались соединенными силами общины.

«Собственность Господня» состояла из угодий, весь доход с которых принадлежал иезуитам. В светских комтуриях, о которых шла речь во второй главе, подвергавшихся ожесточенным нападкам миссионеров, обличавших практиковавшуюся в них эксплуатацию, индейцы обязаны были работать на своих господ только два месяца в году, а в остальное время были совершенно свободны. Добрые иезуиты изменили это отношение в обратное под предлогом уменьшения работы, которую индейцы исполняли для других. При обработке «собственности Господней» выказывалась вся ловкость благочестивых отцов: работе старались придать характер праздника, как это делалось при обработке полей Солнца — божества перуанских инков. Население собиралось на площади поселка, затем статуя Богоматери или какого–либо святого ставилась на носилки, и вся процессия с пением священных песен, с оркестром музыки во главе торжественно подвигалась к полям господним. По прибытии на место работы статую ставили на алтарь из ветвей, и все полевые работы производились на ее глазах. Когда работы заканчивались, святого снова ставили на носилки, и процессия при звуках песнопения и музыки торжественно возвращалась в миссию.

Индейцы не могли свободно распоряжаться урожаем своих полей и продуктами, произведенными ими в их два свободных дня. «Доходность каждого участка известна, — пишет Шарльвуа, — и урожай его находится под непосредственным наблюдением тех, которые больше всего заинтересованы в том, чтобы следить за этим… И если не держать индейцев под строгим контролем, то они скоро окажутся без пропитания». Индейцы имели только нищенскую будничную одежду, потому что платья, которые одевали офицеры во время военных упражнений и общинные власти по воскресеньям при религиозных церемониях, хранились вместе с оружием в складах миссии. Священники регламентировали все, вплоть до половых сношений. Уверяют, что по ночам церковный колокол извещал мужчин и женщин о часе, который они могли посвятить радостям Венеры. Для того чтобы заставить индейцев рожать больше детей, иезуиты не позволяли мужчинам и женщинам отпускать длинные волосы, пока у них не было детей. Этот обычай сохранился еще после изгнания иезуитов. «Молодые, коротко остриженные пары (pelados и peladas), — говорит д’Орбиньи, — всеми силами старались заслужить право носить длинные волосы».

Сам Фунес должен быль признать, что в миссиях не было достаточно свободы. «Мы признаем, — говорит он, — что свобода этих индейцев относительно распоряжения своим имуществом не соответствует идеалу республики. Но было бы в высшей степени неразумно предоставлять индейцам свободу, которая была несоединима с их характером и условиями жизни. Дикое существование приучило их руководствоваться только мгновенными желаниями, не считаясь с будущим, решаться на все только под давлением властной необходимости; они постоянно находились под господством страстей и не умели действовать обдуманно, так что им нужно было прожить еще несколько столетий в состоянии социального детства, прежде чем они созрели бы настолько, чтобы пользоваться полной свободой. Еще не настало время для того, чтобы дать им эту свободу, и поэтому индейцами надо было управлять при помощи приемов, подобных тем, какими отец пользуется при воспитании детей». Азара как будто предвидел эти возражения, так как напоминает, что свободные индейцы распределяли свои продукты с таким расчетом, чтобы их хватило на целый год. Совершенно противно утверждениям иезуитов индейцы обнаруживали даже очень большую предусмотрительность. Морган сообщает в своем «Первобытном обществе», со слов священника Гормаиа, про индейцев лагунских (Новая Мексика) деревень, что они сохраняют свои запасы в общественных амбарах, находящихся в ведении женщин. «Они проявляют большую заботу о будущем, чем их испанские соседи; они распределяют свои запасы таким образом, что обеспечивают себя ими на весь год; лишь в тех случаях, когда два неурожайных года следуют один за другим, индейцы терпят голод». Иезуиты преднамеренно приучали гуаранисов в своих миссиях не думать о будущем, чтобы легче справляться с дикарями и постоянно являться им в ореоле некоего провидения, которое внимательно следит за всеми их нуждами.

Христианская республика, основанная иезуитами в Парагвае без всяких внешних препятствий для полного осуществления евангельских принципов, оказывается при ближайшем рассмотрении очень остроумной и прибыльной смесью крепостничества и рабства. Индейцы, как крепостные, должны были сами производить средства для своего пропитания и, как рабы, были лишены всякой собственности.

Отцы семейства, как Фунес называет иезуитов, давали индейцам только одежду, а она была очень жалка. Все индейцы ходили босиком, хотя в миссиях были и дубильни, и сапожные мастерские, произведения которых продавались в городах. Женщины носили только рубаху из грубого полотна, без рукавов, перетянутую вокруг талии шнурком. Мужчины носили рубаху и штаны из того же полотна и хлопчатобумажную шапку; женщины ходили с непокрытой головой. Каждая женщина получала ежегодно 5 varas (4½ м), а каждый мужчина 6 varas (5 м 40 см) материи для одежды. Полотно для одежды пряли и ткали сами индейцы.

Жилища индейцев были так же жалки, как и их одежда. «Первоначально, — читаем мы у Шарльвуа, — дома строились из тростника, облеплявшегося глиной; не было ни окон, ни дымовой трубы; очаг находился посредине, дым выходил через дверь. Теперь начали строить каменные дома, крытые шифером». Шарльвуа писал это в 1757 г., за одиннадцать лет до изгнания иезуитов и полтора года спустя после основания миссий. Фунес приводит относительно жилищ еще несколько данных: «Окон в домах не было так же, как и каких–нибудь приспособлений для свободного притока воздуха; в них не было мебели; все жители миссии сидели на полу, ели на земле; у них не было постелей, и они спали в гамаках». Позже стали строить здания, более похожие на дома, однако обстановка их не улучшилась. Все индейцы, признававшие своим вождем одного и того же кацика и, следовательно, принадлежавшие к одному клану, жили в одной галерее, или длинном помещении, разбитом на комнатки в 2–3 м; в каждой комнатке спало одно семейство без постелей, без мебели. Эти подробности, рассказанные прославителями иезуитов Шарльвуа и Фунесом, а также переданные Азарой, доказывают, что индейцы жили в миссиях, как и в диком состоянии, в общих домах, соответствовавших описанным у Моргана «long houses» («длинным домам») ирокезов. Миссионеры нисколько не заботились об улучшении материальных условий существования индейцев, которых они должны были цивилизовать; самое важное для них было «воспитать» в индейцах трудолюбие.

В гигиеническом отношении миссии находились в прямо–таки ужасном состоянии. Шарльвуа рассказывает, что население миссий часто страдало от эпидемий оспы, пятнистого тифа, злокачественной лихорадки и еще одной болезни, про которую он только сообщает, что она сопровождалась сильными колючими болями. Несмотря на это, он добавляет: «Ни в одном селении, даже в целом кантоне не было устроено ни больницы, ни даже хорошей аптеки, как это было сделано для индейцев племени Моксос, среди которых перуанские иезуиты основали республику наподобие парагвайской. Конечно, в Перу это было сделано на средства общественной благотворительности, о которой не могло быть и речи в Парагвае, где не было богатых людей». Добрые иезуитские «отцы семейства», совершенно как капиталисты, не были непосредственно и настоятельно заинтересованы в сохранении жизни своих крепостных индейцев, которых им не приходилось покупать, как рабовладельцам рабов. Таким образом, они ни гроша не тратили на индейцев, создавших им богатства.

Иезуиты непрестанно жаловались на бедность миссии; по их словам, индейцы, трудившиеся шесть дней в неделю, «едва имели столько, чтобы ежедневно питаться небольшим количеством мяса, маиса и овощей, одеваться в плохие грубые одежды и доставлять средства, необходимые для содержания церквей».И все этонесмотря на необычайные природные богатства Парагвая! Урожай маиса собирался дважды в год; со времени диктатуры доктора Франсиа стали собирать даже два урожая пшеницы. «Поучительные послания» рассказывают, что в стране было очень много «плодов, удивительно разнообразных, которые надо было только собирать. Там было свыше десяти родов диких пчел, доставлявших великолепный мед… Озера и реки кишели рыбой, обладающей нежным и питательным мясом; некоторые рыбы были таких размеров, что одной из них могут насытиться пять человек… Леса и равнины переполнены были оленями, косулями, дикими козами, кабанами, утиасами (порода зайцев) и множеством диких лошадей и рогатого скота… В 1730 г. в Буэнос–Айресе можно было за две иголки выменять лошадь, за ту же цену быка… Перепелки и рябчики, достигавшие роста курицы, водились там в таком изобилии, что их убивали палками». Необычайное природное богатство этого края увеличивалось еще трудом индейцев, произведения которых давали Обществу Иисуса возможность вести большую торговлю матэ, хлопком, хлопчатобумажной пряжей, дублеными кожами, башмаками, воском, табаком, зерновым хлебом, свежими и сушеными овощами.

Среди этой роскошной природы иезуиты обрекли своих рабочих в миссиях на нищенское существование и еще упрекали их за то немногое, чем пользовались эти несчастные. Как капиталисты постоянно изображают своих рабочих пьяницами, так иезуиты обвиняли индейцев в обжорстве и лакомстве. Первые путешественники, сталкивавшиеся с индейцами, наоборот, удивлялись их умеренности и описывали, как дикари изумлялись, что европейцы могут так много поедать в один присест. Д’Орбиньи, присутствовавший при сборе меда диких пчел, сообщает, что индейцы миссии святой Анны провели в лесах около двадцати дней, питаясь только маисом и напитком из меда. Наши господа капиталисты называют пролетариев, производящих для них миллионы за миллионами и создающих чудеса современной цивилизации, дураками и лентяями. Иезуиты, подававшие им во всем прекрасный пример, обвиняли индейцев в «лености» (Шарльвуа), «склонности ко всяким порокам» (Фаскардо, епископ Буэнос–Айреса), «ограниченности, принуждавшей благочестивых отцов вмешиваться во все их дела» (Уллоа).

Фунес, напротив, находит, что «эти индейцы отличались замечательным даром подражания и блестящей изобретательностью». Сын Шарльвуа признает, что индейцы обладают в большой мере «талантом подражать; достаточно показать им свечу, подсвечник, кадило, чтобы они немедленно сделали такой же предмет, причем нередко лишь с трудом можно отличить их произведение от оригинала. Они сами изготовляют свое огнестрельное оружие, ружья и пушки, свои музыкальные инструменты, самые сложные органы, один только раз тщательно осмотрев и исследовав их; также астрономические инструменты, турецкие ковры и выполняют самые трудные ткацкие работы». Первоначально церкви в миссиях строились из необтесанных балок, облепленных глиной ввиду недостатка в камнях. На их месте были воздвигнуты новые храмы, построенные из камня, украшенные живописью, резьбой по дереву и камню, — работами индейцев, «ограниченных духом». «Эти украшения, — говорит Шарльвуа, — не повредили бы красоте самых великолепных церквей Испании».

Фунес протестует против утверждения Райналя, будто иезуиты «применяли те же методы, при помощи которых инки управляли своим государством и расширяли свои завоевания». Фунес прав. Христианская республика, «основанная, согласно учению Евангелия, и по примеру жизни первых христиан», отнюдь не была коммунистическим обществом, в котором все члены принимали участие в производстве земледельческих и промышленных продуктов и в равной мере имели право на пользование этими продуктами. Наоборот, она была капиталистическим государством, в котором мужчины, женщины и дети — все были обречены на каторжную работу и наказание кнутом и, лишенные всяких прав, прозябали в равных для всех нищете и невежестве, несмотря на процветание земледелия и промышленности, несмотря на колоссальные богатства, созданные их трудом.

Поль Лафарг