I. Возникновение секты беггардов

К северу от Альп лежала страна, где в Средние века прежде всего развились товарное производство и товарный обмен и вытекающие из них социальные проблемы. То были Нидерланды или, выражаясь точнее,ФландрияиБрабант.Там скрещивались различные торговые пути. С юга во фландрские порты приходили французы и особенно итальянцы с продуктами из собственного отечества и с Востока; они приходили частично по Рейну через Кельн, а позже преимущественно морем. К ним вскоре присоединились испанцы и португальцы. С запада приходили англичане, с севера — купцы богатых немецких ганзейских городов, посредничавшие в торговле востока и запада Северной Европы от Новгорода до Лондона и избравшие главными своими складочными местами фландрские порты, и особенно Брюгге (лежавший тогда еще у моря).

Рука об руку с развитием торговли шло развитие промышленности. Нидерландские степи и дюны благоприятствовали развитию овцеводства, а вместе с тем и обрабатывающей шерсть промышленности. Развитие торгового обмена вызвало стремление расширить производство сверх потребностей местного рынка, и торговля же принесла отличный сырой продукт — английскую шерсть, лучший из известных тогда сортов. Совпадение всех этих условий повело к тому, что (как мы заметили уже ранее) во Фландрии очень рано (в XIII в.) развился значительный экспорт сукна, а это значит, что ткачи там уже очень рано сделались зависимыми от капитала, что их ремесло превратилось в капиталистическую промышленность.

Поэтому вовсе не случайно первая значительная коммунистическая секта к северу от Альп,беггарды,появилась именно в Нидерландах.

Возникновение ее, как и смысл названия секты, покрыты мраком неизвестности[137].

Считается достоверным, что уже в XI в. в Нидерландах существовали общества благочестивых женщин, носивших название бегин или бегутт. Но об их целях нам ничего не известно. Полагают, что возникновение общества бегин было вызвано отчасти крестовыми походами, сильно уменьшившими мужское население и создавшими значительный излишек женщин. Для многих брак стал недостижим, возник «женский вопрос», и «женские приюты» бегин должны были дать убежища незамужним. Эти организации были удобнее монастырей в том отношении, что они являлисьсвободными союзами,из которых по желанию можно было уйти.

Общества мужчин, начавшие возникать в Нидерландах с конца XII или начала XIII в., имели организацию, сходную с организацией женских обществ.

Это были братства неженатых ремесленников, чаще всеготкачей[138],соединившихся в собственных домах для ведения общего коммунистического хозяйства, живших своим трудом и занимавшихся, кроме того, добрыми делами, особенно поддержкой бедных и больных. Для членов этих, как и всех подобных обществ безбрачие было обязательно.

Хорошее понятие о быте беггардов дает повествование некоего Дамгудера, относящееся к XIII в. и изображающее возникновение дома беггардов в Брюгге. «Тридцать лет тому назад, — говорит он, — здесь было тринадцать ткачей, людей неженатых, усердно стремившихся к благочестивой и братской жизни. Они нанимали у аббата Экгутена кусок земли с большим удобным домом близ городской стены. Платили они за это ежегодно шесть фунтов грошей (libris grossorum) и определенное количество воска и перца. Вскоре они начали заниматься там своим ткацким ремеслом и жить общим хозяйством, которое велось на счет выручки от общей работы (ex commnnibus laboribus simul convivere coeperunt). У них не было строгих правил, их не связывали никакие обеты, они только все носили одинаковую одежду коричневато цвета и составляли благочестивое общество, в котором царствовала христианская свобода и братство»[139]. Они называли себя братьями–ткачами. Лишь в 1450 г. беггарды города Брюгге оставили занятие ткацким ремеслом и примкнули к францисканцам, чтобы избавиться от преследований.

В других местах дома беггардов были устроены так же, как и в Брюгге. В каждом из них, насколько того требовало благо общества, господствовал коммунизм. Но кроме того, каждый член мог обладать известною частною собственностью, заработанною, унаследованною или полученною в подарок. При жизни он мог свободно распоряжаться ею, после же смерти его она переходила в собственность общества.

Такое коммунистическое общество далеко превосходило в экономическом отношении работающего отдельно ремесленника не только потому, что коммунизм, как мы уже видели, нисколько не способствовал безделью, но и потому, что общее большое хозяйство было гораздо выгоднее раздробленных мелких хозяйств отдельных ремесленников. К этому присоединилось еще безбрачие и бессемейность беггардов. Не удивительно, что эти рабочие ассоциации могли составить сильную конкуренцию цеховым ткацким мастерам и потому не были любимы ими.Мосгеймговорит, что в Генте и в других городах городские власти часто принуждены были «умерять прилежание беггардов» по настоянию ткацких цехов и восстановлять мир в городе посредством соглашений между беггардами и цехами[140].

Но в массе неимущих беггарды пользовались большою симпатией, ибо весь излишек, остававшийся от их труда, после сравнительно небольших затрат на свое содержание они употребляли на поддержку больных и бедных и на широкое гостеприимство. Еще Бонифаций IX хвалил их в одной булле за то, «что они принимают в свои дома бедных и несчастных людей и по мере возможности творят также другие дела любви»[141].

Подобное же коммунистическое товарищество представляло «братство совместной жизни», появившееся также в Нидерландах, но лишь в конце XIV в. Оно было основано Гергардом Гроот фор–Девентером. Учреждение это было создано не ремесленниками, но представителями высших классов, желавшими помочь нуждающемуся населению. Своим характером оно резко отличалось от обществ беггардов. Последние были в большинстве случаев ткачи, а братья совместной жизни зарабатывали себе средства к жизни главным образом перепискоюкниг.Между тем как беггарды употребляли свои излишки на удовлетворениематериальных нуждбедняков, братья совместной жизни обратили внимание главным образом надуховные нуждыи посвятили себяпросвещению народа.Они содействовали этому отчасти раздачею книг, в которых до изобретения книгопечатания чувствовался большой недостаток, в особенности жеустройством школ.В этой области они сделали очень много. «Иногда братский дом влиял даже на все население города в смысле общего повышения культурности. Таким образом, например, в Амерсфорде в середине XVI в. знание латыни сделалось до того обычным, что самые мелкие ремесленники понимали и говорили по–латыни. Более образованные купцы знали греческий язык, девушки пели латинские песни, и на улицах повсюду слышалась хорошая латынь»[142].

Возможно, что автор преувеличивает значение обществ, но во всяком случае, эти слова показывают направление деятельности братьев.

Организация их была коммунистическая. Братство «было крепко сплоченным, но свободным товариществом… Вступление в корпорацию не ознаменовывалось связывающим на всю жизнь обетом, и у братьев не было строгих, определяющих мельчайшие подробности предписаний, как у монахов… Обыкновенно устройство братского дома было таково: около двадцати братьев жили совместно в одном доме, имеяобщую кассуистол…Поступлению в братство предшествовал год испытания, в течение которого с новичками обращались очень строго. От каждого вступающего ожидалось, что он отдаст свое имущество в общее пользование».Флоренциус(друг и ученик Гердгарда) говорит в своих афоризмах: «Горе тому, кто, живя в общине, ищет своего и говорит о чем–нибудь — мое». Деятельность братьев была разумно распределена между отдельными лицами. Отдельные ремесла, занятие коими должно было служить всем, поручались особым лицам. В статутах братских домов в Везеле заключаются уставы для братьев портных, цирюльников, пекарей, поваров, садовников, погребщиков, так же как и для брата учителя и писца, брата переплетчика, библиотекаря и чтеца… Несмотря на такое распределение труда, происходило и известное уравнение его. Духовные и ученые из братьев, насколько это было возможно, занимались ручным трудом (кухнею заведовали все по очереди), служащие же принимали участие почти во всем, что приходилось на долю клириков, так что в общем они напоминали семью, живущую взаимною помощью. Главным объединяющим делом былапереписка книг.Для писания ежедневно были назначены определенные часы, причем несколько часов употреблялось на писание в пользу бедных»[143].

Инициаторами коммунистического, оппозиционного движения братья совместной жизни, однако, никогда не сделались, быть может, вследствие своей связи с имущими и образованными классами. Они всегда оставались верными папистами. Бури Реформации XVI в. положили конец их мирной деятельности.

Иное дело беггарды. Сначала, конечно, их секта также носила очень безвредный характер и заслужила похвалу от многих пап. Она вовсе не шла против существующего общества и его авторитетов. Но постепенно внутри нее стали развиваться революционные элементы.

Беггарды не представляли из себя привилегированного класса, как монашеские ордена, они не требовали и не получали от папства привилегий, они оставались независимыми и не были связаны с ним никакими интересами. Они никогда не поднимались выше неимущих и оставались с ними в теснейшем соприкосновении, ибо не имели никаких определенных правил, никаких пожизненных обетов. Всякий член по желанию мог выйти из общества и жениться, не делаясь вследствие этого его врагом.

В этом отношении беггарды ближе всего подходят к терциариям францисканцев, с которыми они действительно иногда сливались.

Но если уж признанные и привилегированные папою францисканцы — или хотя бы только часть их вступили с папою в спор, то это было еще неизбежнее для беггардов, пролетарские тенденции которых сами по себе противоречили богатству и эксплуататорскому характеру Церкви. Как бы оно ни было благочестиво и смиренно, папству казалось опасным всякое подобное движение, как только оно принимало большое распространение, а это случилось с беггардами в XIII в. Последователи их с чрезвычайной быстротой распространились по всей Германии, франции и Англии. Быть может, этому очень содействовал спрос на фламандских ткачей, которых в этом столетии многие города старались привлечь к себе, чтобы улучшить свою шерстяную промышленность. Они проникли до Вены, Тюрингена, Бранденбурга и Силезии на востоке и до Англии на западе.

Однако не следует преувеличивать значения этих путешествий. Сходные условия жизни сами собой создают сходные результаты. Ткачи полотна и хлопчатой бумаги и сами проявили очень сходные с беггардскими тенденции в тех местах, где их отрасль промышленности сделалась вывозною[144].

Быстрое распространение беггардов должно было развить их самосознание. Но оно способствовало также образованию среди них различных направлений, ибо одно и то же учение, одни и те же идеи были перенесены в разнообразнейшие условия, к которым им пришлось приспособляться различнейшими способами. Между тем как часть беггардов оставалась смиренной, нищенствующей братией, совершенно умершей для суеты внешнего мира, у другой их части стали возникать более смелые мысли. Проснулось желание противодействовать несправедливостям существующего общества, не уходя из него, а напротив, проникая в самое сердце его и побуждая уничтожить эти несправедливости. Из домов беггардов вышли многочисленные агитаторы — «апостолы», переходившее, подобно «барбам» вальденсов, с места на место, возвещая евангелие древнего христианства и основывая общины. Кроме явных домов беггардов Германия (тогда Нидерланды тоже еще входили в ее состав) стала покрываться сетью тайных обществ с более радикальными тенденциями. Общества эти не ставили своей целью подготовление насильственного переворота, а только пропаганду; но все–таки власти, особенно же папская Церковь, смотрели на них очень косо и ревниво выслеживали и преследовали их.

Уже в 1299 г. собор в Безьере обвиняет их в том, что они возбуждают в народе хилиастические надежды на близкий конец мира, т. е. существующего общества, а на Рейне в то же время беггардов сжигали, как еретиков.

Преследование, однако, имело лишь частичный успех. Правда, более умеренная и боязливая фракция беггардов была запугана, и дома беггардов, принадлежавших к этому направлению, старались защититься от преследований, встав под покровительство какого–нибудь из существующих могущественных монашеских орденов или прямо примыкая к ним. Этим обстоятельством больше всех воспользовались францисканцы; у них замечалось сходство с ханжескою частью беггардов; они приобрели целый ряд домов беггардов[145].

Новые дома беггардов основывались после XIII в. лишь изредка.

Но более энергичная часть беггардов вынуждена была преследованиями прибегнуть к еще большей таинственности и к более решительной оппозиции. Процессу этому способствовали французские и итальянские эмигранты, которые со времени Альбигойских войн охотно шли в Германию, где государственная власть была не так сильна и не так заинтересована в поддержке папства, как во Франции или в итальянских государствах, и где поэтому легче было найти убежище в городе или в поместьях землевладельцев; новые работники нередко оказывались для них очень кстати.

Из Южной Франции и Италии шли вальденсы и апостольские братья.

Из Северной Франции приходилибратья и сестры свободного духа.

Из Фландрии суконная промышленность, как промышленность вывозная, быстро распространилась на соседние страны, бывшие с нею в постоянных торговых сношениях, именно на Нижнерейнскую область, Северную Францию и особенно Шампань, где она процветала в XIII в. В XIV в. суконная промышленность пришла в значительный упадок, главным образом вследствие англо–французских войн, закрывших торговые пути и отрезавших подвоз сырья.

Вместе с ранним развитием шерстяной промышленности мы уже очень рано находим там братства ткачей с коммунистическими тенденциями (или, по крайней мере, древнехристианскими, что у пролетариев выходит на одно),апостоликов(не следует смешивать их с итальянскими апостольскими братьями), поставивших себе целью восстановить образ жизни апостолов. «Они были уже известны в XII веке, во времена св. Бернгарда, резко опровергавшего их учение в двух своих речах о Песне Песней Соломона… Апостолики жили главным образом во Франции… Они работали и приобретали себе пропитание собственным трудом. Это были ремесленники,преимущественно ткачи,как мы знаем со слов св. Бернгарда, который хоть и порицает их довольно резво, но ставит им в заслугу их прилежание»[146].

Однако в XII в. Северная Франция не представляла еще для подобных сект такой удобной почвы, как Южная или Фландрия. Апостолики никогда не достигали такого значения, как вальденсы или беггарды. Большое влияние приобрелибратья и сестры свободного духа,появившиеся в XIII в.

Эту секту основалАмальрих Венский(род. в Бене в округе Шартр во Франции), бывший около 1200 г. магистром теологии в Париже. Обвиненный в лжеучениях, он был вызван в 1204 г. в Рим папою Иннокентием III, принудившим его отказаться от своего учения. Предполагалось, что таким образом и самое учение можно сделать безвредным. Но после смерти Амальриха (1206) обнаружилось, что у него остались многочисленные последователи. Замечательнейшим его учеником былДавид Динанский(Динан близ Намюра в Бельгии). В 1206 г. парижский собор предал учение Амальриха проклятию, и с тех пор начались усердные преследования амальрикан.

Амальрикане представляют самую смелую и радикальную секту того времени. Они требовали не только коммунизма имущества, но и общности жен; они осуждали всякое неравенство, а следовательно, всякую власть. Они объявили, наконец, что Бог — это все и находится везде[147], следовательно, и в человеке, что человеческая воля — воля Бога, что поэтому всякие обязанности, налагаемые на людей, предосудительны, что всякий вправе и даже должен повиноваться своим желаниям. Если отнять у этого пантеистического учения его мистическую оболочку, то оно является чем–то вроде коммунистического анархизма, учения, которое должно было очень сильно привлекать измученных и угнетенных пролетариев.

И действительно, из Парижа оно быстро распространилось по Восточной Франции и Германии. Большая часть беггардов приняла это учение. К концу XIII в. оно было уже так распространено среди рейнских беггардов, что понятия «братьев и сестер свободного духа» и «беггардов» сделались там почти идентичными.

Понятие «беггардов» мало–помалу становилось все шире и шире. Чем более распространялось то направление этого учения, которое ставило на первый план борьбу с папством, тем более у него оказывалось много точек соприкосновения с буржуазной и крестьянской демократической оппозицией, направленной также против существующего порядка и видевшей в папстве самого главного и опасного врага. Оба эти направления тем легче могли слиться, что они опирались на одни и те же аргументы, заимствованные у древнего христианства, и что ни мистический туман, окутавший учение этих сект, ни намеренная таинственность, придаваемая им агитаторами во избежание преследований[148], не могли способствовать ясности их принципов. Так, в XIV в. в Германии все вообще еретики назывались беггардами. В Англии, где беггардов называли лоллардами, последнее название получило такое же употребление.

Поэтому если говорят, что в первой половине XIV в. в Германии, а позже и в Англии беггарды, или лолларды, кишмя кишели, то не следует думать, что коммунистическое движение было так сильно, как можно было бы ожидать, ввиду распространенности этих сект; но, во всяком случае, оно не могло быть незначительным.

II. Людовик Баварский и папа

Хорошее время для беггардов, да и вообще для всех еретических движений наступило в Германии, когда произошел конфликт между императором Людовиком IV Баварским (1314–1347) и папой. Мы должны рассмотреть этот конфликт поближе.

Историки национал–либерального лагеря, особенно в популярных сочинениях, любят рассматривать всякое столкновение между императором и папой как «культурную борьбу» — борьбу между высшей культурой германской империи и мрачным варварством папства независимо от времени, когда разыгрывалась эта борьба — в X или в XIX в.

В действительности же не все, даже средневековые, столкновения между императором и папством носили одинаковый характер. От Оттонов до Гогенштауфенов борьба в сущности происходила из–за того, кому повелевать и пользоваться могучей организацией Церкви, кому быть повелителем и владетелем Верхней Италии. Последний вопрос разрешился тем, что города Верхней Италии освободили себя от всякой опеки и образовали самостоятельные государства. Борьба из–за власти над Церковью, как и во многих других случаях, кончилась победой высшей культуры — итальянского папства над варварством — германской императорской властью. Жадность императоров к богатствам Италии повела лишь к тому, что они раздробили свои силы и что вместе с победой папства над императором могли праздновать победу и германские территориальные владетели. Возникновение товарного производства и обмена повсюду способствовало возникновению княжеского абсолютизма; но в Германии оно повело не к усилению центральной власти, которая, напротив, после гибели Гогенштауфенов заметно слабела, но к возвышению имперских князей, превратившихся в самодержавных повелителей, признававших германского императора лишь кем–то вроде президента союза.

Иначе обстояли дела в соседней Франции. Там с XIII в. могущество короля постоянно возрастало, особенно с тех пор, как династия завладела богатой Южной Францией. В то же самое время, когда вековая борьба германских императоров с папством кончилась победой последнего, французские короли достигли такого могущества, что без труда сделали то, что напрасно добивались германские императоры, — пап они сделали своим орудием, Церковь — своею рабою. Бонифаций VIII, с которым мы познакомились в истории Дольчино, погиб при попытке избавиться от подчинения Филиппу IV Французскому (1303). Чтобы положить конец всяким стремлениям пап к независимости, Филипп заставил второго преемника Бонифация, избранного в 1305 г., Климента V, француза, покинуть Рим и переселиться в Южную Францию; после долгих переходов с места на место он поселился, наконец, в Авиньоне (1308), остававшемся в течение целого столетия резиденцией пап.

Тогда папская власть сделалась вполне зависимой от Франции. Уже при своем избрании Климент должен был дать Филиппу IV целый ряд важных обещаний — и Филипп позаботился об их выполнении. Сейчас же после своего вступления на папский престол Климент предоставил Филиппу десятую часть всего церковного имущества во Франции. Но наибольшее значение имело упразднение чрезвычайно богатого ордена тамплиеров, местопребыванием которых служила Южная Франция и сокровища которых давно уже прельщали Филиппа[149]. Как ни изворачивался, как ни старался Климент, он ничего не мог поделать.

Он должен был осудить и упразднить орден после скандального процесса, возбужденного против него якобы за нерелигиозность и безнравственность. То, чего в других странах князья добивались лишь путем отречения от папства, — именно конфискации церковного имущества, во Франции сделано было самим папою. Не удивительно, что французские короли оставались добрыми католиками и папистами и усердно преследовали всякую ересь.

Во внешней политике папы также должны были услуживать французским королям, бывшим в постоянной вражде с Англией и старавшимся увеличить свое государство на счет Германии. Поэтому они принуждали пап к раздорам с английскими королями и германскими императорами.

Впрочем, особенного принуждения для этого даже не требовалось. С тех пор как папы попали под власть французских королей, они потеряли во Франции лучшую часть доходов. Благодаря же их отсутствию из Рима доходы из церковной области становились все неопределеннее, а иногда их и совсем не было. Между тем при папском дворе, как и при всяком дворе того времени, вместе с развитием торговли и промышленности возрастала роскошь, потребность в деньгах и жадность к ним. Чем меньше можно было брать от Франции и Италии, а вскоре также и от Испании, тем больше приходилось выжимать из северных стран. В Авиньоне папы придумали ту систему фискальной эксплуатации германской церкви, которая повела, наконец, к отделению Германии от Рима, к Реформации[150].

Германии, в которой центральная власть в XIV в. была очень слаба, папы могли навязать что угодно. Требования, которые папы под различнейшими предлогами ставили епископам и монастырям Германии, становились все больше, и вместе с тем методы прямой эксплуатации, например черезторговлю отпущениями,и репрессалии, особенно при помощиотлучения,делались все нахальнее.

«Благодаря непрестанным требованиям пап, — говорит один верный католик, — благодаря дорогостоящим поездкам в Рим и вечным войнам почти все германские монастыри очень задолжали (в XIV и XV вв.) и принуждены были платить итальянским банкирам огромнейшие ростовщические проценты. Эти банкиры в Сиене, Риме и Флоренции пользовались папским авторитетом для эксплуатации германской Церкви. Если какой–нибудь епископ не желал платить в срок, то они умели доставать папские указы, заставлявшие епископов платить эти проценты под угрозой экскоммуникации и лишения сана»(Рацингер.Geschichte der kirchlichen Armenpflege, стр. 304 и след.).

Но папы не довольствовались этим: Иоанн XXII, наследовавший в 1316 г. Клименту V, объявил, что после смерти императора власть его переходит к папе, что, следовательно, папа, раб Франции, делается верховным повелителем Германии. Этого император, если только он желал оставаться императором, не мог допустить. Людовик начал борьбу неохотно и нерешительно. Это был совсем иной спор, чем тот, который еще Гогенштауфены вели с папами. Дело шло уже не об эксплуатации Италии и владении ею, но о Германии. Не о том, кому быть повелителем Церкви, но о том, должен ли духовный владыка быть также и владыкой светских государей. По отношению к Германии папство перешло в наступление, и между тем как монархическая власть повсюду сильно зашевелилась и начала подчинять себе Церковь, германская императорская власть должна была бороться за свою независимость от папы.

Эта борьба шла параллельно другой. Князья начали делаться самодержавными повелителями и старались ослабить власть императора. Зато элементы, которым возвышение князей почему–либо угрожало, и прежде всего вольные города видели в императорской власти своего лучшего союзника. Они была также самыми сильными и верными союзниками императоров в борьбе против папства. Напротив, высшее дворянство в большинстве случаев было расположено к папам. Иногда, впрочем, нахальство последних бывало настолько велико, что даже князья восставали против них. Но в общем они все–таки считали императора своим главным врагом и помогали папе в его стремлении ослабить могущество императоров.

Папа употребил против императора свои сильнейшие орудия: он его проклял и лишил его причастия. Но города лишь посмеялись над этим. «В то время, — рассказывает современный летописец, — духовенство очень презиралось мирянами, и даже евреев считали выше его». В своей цитированной уже несколько раз книге о реформационных партияхЛ. Келлерочень наглядно описывает поведение городов относительно папы: «ГородСтрасбургначал борьбу с того, что заставил тех священников, которые, согласно приказу папы, прекратили богослужение, покинуть город. ГородЦюрихуже с 1331 г. не терпел у себя папского духовенства. ВКонстанцемагистрат потребовал, чтобы духовенство вновь начало выполнять свои функции, и дал ему срок на размышление. Когда этот срок истек (6 января 1339 г.), все, кто не желал служить, должны были оставить город. ВРейтлингенегородской совет объявил публично, что всякий приютивший священника, послушного папе, платит штраф в пятнадцать фунтов. ВРегенсбургемагистрат голодом принудил священников к совершению богослужения. ВНюрнберге,где городские олигархи одно время были в союзе с римским духовенством, они из–за этого вступили с цехами в открытую борьбу, кончившуюся падением патрициев и духовенства. Как только победа была одержана, Нюрнберг примкнул в партии отлученного императора. Вообще замечено, что все немецкие города, где не правил патрициат, были безусловными противниками Рима и верными союзниками Людовика».

При таких условиях ересь беггардов, конечно, очень преуспевала. Вся Германия полна была боевыми кликами против папы, и союзники горожан и императора приветствовали всякого, кто соглашался с ними.

«Замещение императором Людовиком высших почетных должностей еретиками, — говорит летописец францисканцев, цитируемый Мосгеймом, — и безнаказанность их преступлений увеличили дерзость и задор других орденов, которые, пользуясь малейшим действительным или мнимым предлогом, отрекались от папы и, к величайшему вреду католического дела, увеличивали собой секту «братьев» (т. е. беггардов), которые дерзко выходили из своих тайных убежищ и одобряли образ действий Петра Корбариуса (поставленного Людовиком папою под именем Николая V) и самого Людовика»[151].

Иностранные еретики, бежавшие в Германию, также находили приют у Людовика. В 1324 г. папа Иоанн XXII назвал в своей булле императора защитником и покровителем людей, уличенных в ереси, особенно желомбардскихеретиков, причем, вероятно, подразумевались вальденсы, или апостольские братья.

Император Людовик воспользовался для своих целей даже коммунистической идеей, хотя и не в форме беггардовского учения, а в форме более безопасного — францисканского. Мы уже указывали на борьбу, происходившую внутри францисканского ордена из–за вопроса, имеет ли он право приобретать собственность. С тех пор как папа Иннокентий IV в 1245 г. принял сторону фракции францисканцев, добивавшейся права владеть собственностью, их более строгое направление становилось все враждебнее папству. Конфликт между папством и строгими францисканцами, спиритуалами или фратичеллами обострился, когда в 1322 г. Иоанн XXII, противник Людовика, объявил их учение о том, что Христос и апостолы не имели собственности, ересью; впрочем, он еще раньше, в 1317 г., натравил на них инквизицию. В 1328 г. Иоанн даже сместил генерала ордена Михаила Казена, ставшего на сторону более строгого направления. Эта последняя фракция решительно перешла на сторону Людовика, и строгие францисканцы сделались его самыми усердными и смелыми агитаторами. Из их рядов Людовик взял своего контрпапу, уже упомянутого выше Николая V; он заставил римлян избрать его в 1328 г. только для того, впрочем, чтобы вскоре оставить его. Николай уже в 1330 г. покорился авиньонскому папе и с раскаянием отрекся от всех своих «заблуждений».

Эта участь императорской креатуры уже указывала на то, каков будет конец конфликта между папой и императором. Последний оказался побежденным.

III. Католическая реакция при Карле IV

Папа Климент VI, второй племянник Иоанна XXII, нашел кандидата на германскую императорскую корону, кандидата, безусловно преданного папству и Франции; это был Карл — сын богемского короля Иоанна.

Слабость германских императоров привела не только к тому, что князья начали делаться самодержавными, но и к тому, что пограничные области, например Швейцария и Нидерланды, сделались самостоятельными. Богемия также все более и более отделялась от империи. Враждуя с императорской властью, богемские короли искали опоры во Франции. Люксембуржец Иоанн Богемский был в родстве с Карлом IV Французским, женившимся на его сестре. Сын Иоанна Венцеслав воспитывался при французском дворе, и так как имяВенцеславтам не понравилось, то его при первом причастии назвали Карлом; так он и назывался впоследствии. Воспитание и династические интересы сделали его безусловно верным союзником Франции и папы. Как только Карл выказал готовность принять императорскую корону, Климент объявил Людовика смещенным и предложил германскому народу избрать нового императора. С папской помощью и благодаря полным карманам Карл нашел четырех курфюрстов, согласившихся избрать его (1346). Победа далась ему легче, чем он предполагал, ибо Людовик Баварский умер еще раньше, нежели дело дошло до серьезной борьбы между двумя императорами.

Карл не был сентиментальным политиком. Он основательно изучил новейшую государственную мудрость во Франции и в Италии. Поэтому он очень хорошо знал, что время императорского могущества миновало навсегда и что основа его могущества не императорская корона, а его родина. Главная забота его была о Богемии. Он старался извлечь всю возможную выгоду из императорской короны, но остерегался затевать из–за нее борьбу или чем–нибудь для нее пожертвовать. Однако остатки императорского могущества казались ему тесно связанными с могуществом папской Церкви; император и папа должны были идти рука об руку, и Карлу это очень легко было сделать по его личным симпатиям и связям.

Таким образом, Карл сделался «поповским императором», как его называли итальянцы, усердно поддерживавшим все требования папства, насколько они вообще согласовывались с его положением. Больше всего, конечно, пострадала демократическая, а следовательно, и коммунистическая секты. При Людовике преследования еретиков в Германии совсем почти прекратились или сделались безуспешными. Теперь настало время кровавых гонений на них.

Уже в 1348 г. упоминаются преследования еретиков. Но полного расцвета реакция достигла лишь в последнюю треть этого века, когда развитие ереси в Англии, о котором мы сейчас будем говорить, сильно озлобило римскую Церковь. Карл издавал против беггардов один декрет за другим, но самым ужасным был, вероятно, изданный 10 июня 1369 г. в Луке, дававший инквизиторам особые полномочия.

Еще в 1367 г. папа Урбан V послал в Германию двух инквизиторов, но вскоре они уже не могли справиться со своею работой. Преемник Урбана Григорий IX послал им на помощь еще пятерых (1367). Повсюду запылали костры, еретики сжигались сотнями.

Наконец, 30 января 1394 г. папа Бонифаций IX издал эдикт, который объединял, ссылаясь на указы императора Карла IV, все изданные до тех пор определения пап для уничтожения еретичества. Он опирается на мнение немецких инквизиторов о германских еретиках, называемых в народе беггардами, лоллардами и швестрионами и называющих сами себя «бедными» или «братьями». Он жалуется, что эта ересь существует более ста лет и что не удалось осилить ее, хотя дров на костры не жалели. Теперь, мол, пора прикончить ересь.

В 1395 г. инквизитор Петр Пилихдорф с триумфом возвещает, что ересь удалось одолеть[152]. Но в 1399 г. Бонифаций опять оказался вынужденным увеличить число инквизиторов еще на шесть человек.

Секта постоянно находила себе новую пищу в условиях жизни, приводивших к ней все новых последователей; но каждый раз непрерывные кровавые преследования лишали ее всякого значения.

В качестве самостоятельной секта беггардов исчезла совсем. Мы видели, что уже первое преследование в XIII в. повело к сближению большей части умеренных беггардов с нищенствующими орденами. Теперь этот процесс завершился. Самостоятельные дома беггардов исчезли совершенно; они превратились в монастыри, которые частью переходили в собственность нищенствующих монахов, особенно францисканцев, частью же сохраняли прежнее название, но фактически становились на почву монашества. Наконец, в 1453 г. папа Николай V официально принял эти общины в лоно Церкви и даровал им права тертиариев.

Тайных обществ нельзя было ни уничтожить вполне, ни подчинить. Но все их геройство и все самопожертвование в течение целого века не было в состоянии добиться чего–либо и создало лишь бесконечное число мучеников.

Как и всякая другая еретическая оппозиция, коммунистическая, бывшая гораздо слабее остальных, могла возродиться в Германии лишь тогда, когда снова возник серьезный конфликт светских властителей с папством, когда значительная часть германских князей сделалась достаточно сильной, чтобы вести борьбу одновременно и с Церковью, и с императором.

Со времени смерти Людовика до великой немецкой Реформации ересь нашла в Европе лишь два убежища — сначалаАнглию,а потом, как это ни странно,Богемию —страну, повелители которой были зачинщиками католической реакции в Германии.