I. Экономическое и социальное развитие

Англия в XVII столетии в очень значительной степени еще была земледельческой страной. Население ее около середины этого столетия равнялась приблизительно пяти миллионам, и сельское население составляло по крайней мере ¾ из них. Кроме Лондона, тогда уже сильно процветавшего, английские города были не особенно многолюдны. Очень внимательный наблюдательГригорий Кинг,писавший в конце того века, предполагает, что в ту эпоху при населении в пять с половиной миллионов приходилось:

на Лондон530 000 жителейбольшие города и торговые местечки870000деревни и села4100000Всего:5 500 000 жителей.

Подобное же отношение между Лондоном и всем вообще королевством приводится также в опубликованном в 1687 г. «Essays on Political Arithmetic» Вильяма Петти. Петти считает население Лондона с предместьями равным 696 тыс., а население всей Англии и Уэльса равным семи миллионам. По его мнению, в середине XVII столетия в Лондоне было около полумиллиона жителей. Его оценка приблизительно верна, так как он знал Лондон времен революции. Кроме Лондона Петти называл британской столицей Бристоль, население которого, по его мнению, составляло 48 тыс. человек. Бристоль в XVII столетии был действительно довольно значительным портом; он поддерживал оживленную морскую торговлю с Испанией и Португалией и был центром шерстяной промышленности Юго–Западной Англии. С Бристолем соперничал Норвич, центр шерстяной промышленности восточных графств. Затем в числе более значительных городов назван Соутварк, к югу от Лондона (теперь он составляет часть последнего), Глочестер, Экзетер, Ковентри, Честер, Соуттамптон, Гулль, Ньюкестль–на–Тайне и Йорк.

Промышленность, в общем, была еще мало развита и во всех почти отраслях отставала от промышленности континента. Еще в XVI в. в самой Англии изготовлялись только самые грубые продукты, все же более тонкие привозились из–за границы. Англия производила самую тонкую шерсть, но обрабатывала она в течение очень долгого времени только самые грубые сорта, а более тонкие обрабатывались за границей, главным образом во Фландрии. Дело совершенно изменилось, когда Религиозные войны и религиозные преследования в Нидерландах заставили уйти в Англию целые толпы фламандских ткачей. С их появлением во второй половине XVI в. начался подъем английского шерстяного ткачества. Сначала оно сосредоточивалось главным образом в Норфольке и нескольких соседних графствах, а затем распространилось на запад, где оно в ту эпоху, о которой мы говорим, было уже сильно развито. Подобным же образом протестантские выходцы из Нидерландов принесли в Англию искусство перерабатывать хлопчатую бумагу в ткани. Первыми центрами этой отрасли промышленности были города Манчестер и Больтон в Ланкаширском графстве.

Только в XVII столетии началась более широкая эксплуатация минеральных богатств Англии, но в рассматриваемую нами эпоху она еще не играла особенно значительной роли. Значение каменного угля для доменных печей было только что открыто, и прошли целые десятилетия, прежде чем Англия сама стала производить нужное для нее железо. Еще в 1720 г., поМакферсону(Annals of Commerce, III, стр. 114), Англия получала из–за границы две трети — 21 тыс. из 30 тыс. т потребляемого ею сырого железа.

По расчетам Григория Кинга, в 1688 г. в Англии жило:

земледелием4 265 000 человекобрабатывающей промышленностью240000торговлей246 000.

При составлении этой таблицы не принята, конечно, в расчет весьма значительная в то время домашняя промышленность (производство для собственных потребностей); кроме того, при ее составлении совсем не входили в разбор те многочисленные случаи, когда занятие сельским хозяйством и промышленностью совмещается. Таким образом, таблица вообще не дает достоверной картины тогдашнего производства. Тем не менее она показывает, в какой незначительной степени даже в конце XVII в. промышленность обособилась от домашнего и сельского хозяйства. Поэтому она представляет довольно значительный интерес для оценки социальных явлений той эпохи.

Живущее земледелием население распадалось на классы: крупную аристократию, сельское дворянство, земледельческих поденщиков, а также на большую массу бедных «пауперов». Крупная земельная аристократия даже феодального происхождения уже успела почти совсем освободиться от всех феодальных обязанностей и хозяйничала как полный собственник унаследованной земли, которая обрабатывалась либо через управляющих, либо арендаторами. Сельское дворянство состояло из землевладельцев средней руки, потомков покупщиков феодальных и монастырских имений, из разбогатевших арендаторов и т. д. Многочисленный класс мелких землевладельцев составляли отчасти крестьяне, отчасти мелкие арендаторы. Первые страдали от постоянно повторявшихся захватов земли крупными землевладельцами, от расхищения общинной земли и т. д., а последние — от повышения арендной платы жадными к деньгам лэндлордами.

«Ренты (арендная плата) XVII столетия хотя и кажутся нам весьма незначительными, первоначально были установлены конкуренцией, а затем очень быстро превратились в голодные ренты. Под голодною я подразумеваю такую ренту, которая едва дает возможность существовать земледельцу, так что он не может ни скопить что–либо, ни произвести какие бы то ни было улучшения», — пишет известный историк–экономист Торольд Роджерс[434]. «Однако в некоторых частях Англии, — добавляет он, — особенно в восточных графствах, на западе и севере существовал побочный промысел настолько значительный, что крестьянин–арендатор мог сравнительно равнодушно относиться к возрастанию арендной платы». Этим побочным промыслом было шерстяное и льняное ткачество, которым во многих округах занималось большинство крестьян. «Таким же побочным промыслом было шерстяное ткачество в известных частях Ланкашира и Йоркшира; это помнят еще если не все, то во всяком случае часть живущего теперь поколения» (ibid). Но в Йоркшире и Ланкашире в XVII в. шерстяная промышленность играла далеко не такую важную роль, как в восточных графствах, где мы и должны искать в ту эпоху сравнительно независимого от лэндлорда мелкого арендатора[435].

Сельскохозяйственные рабочие были уже подчинены прелестному рабочему статуту Елизаветы, цель которого, по Торольду Роджерсу, была троякая: «1) уничтожить союзы между рабочими; 2) создать хорошо действующий механизм для контроля; 3) ограничением права ученичества в промышленности сделать земледельческих батраков низшим слоем наемных рабочих; иными словами, значительно увеличить предложение труда» (ibid., стр. 40). Как известно, рабочий статут устанавливал семилетний срок ученичества, кроме того, купцы и мастера известных ремесел могли принимать в ученье только сыновей крестьян, владеющих землей, дающей определенный минимальный доход. Вознаграждение сельскохозяйственных рабочих и рабочих в некоторых отраслях промышленности устанавливалось ежегодно мировыми судьями, и почтенные «догбери» так успешно выполняли свои обязанности, что Торольд Роджерс, просмотревший массу счетов, такс и т. д., нашел, что, несмотря на угрожаемые штрафы, уплачиваемое фактически вознаграждение всегда было выше установленного судьями. Для восьми различных категорий рабочих — пять из них обученные ремесленники, а три необученные или сельскохозяйственные рабочие — Роджерс сравнил установленные судьями и действительно уплаченные вознаграждения с 1593 до 1684 г.; при этом он нашел, что в среднем первые получали 5 шиллингов 1 пенни в неделю, а последние 6 шил. 6 пенсов, т. е. почти на 30 процентов больше. «Хозяин быль великодушнее судьи» (ст. 44). Вероятно, нередко нарушение бумажного закона вызывалось железной необходимостью[436].

Торольд Роджерс указывает еще на один факт из эпохи, когда закон еще применялся на практике (в XVIII столетии он сделался излишним и поэтому не применялся), и этот факт имеет для нас особое значение. Во времяреспублики«Commonwealth» — устанавливаемые судьями таксы заработной платы —выше,чем до этого и после этого, при монархии. В 1651 г. они были ниже фактически уплачиваемых вознаграждений на 4¼ пенса, в 1655 г. — только на 2 пенса; но как только монархия была восстановлена, судьи стали действовать по–прежнему и понизили вознаграждения так, что они стали на 3 шиллинга ниже фактически уплачиваемых. «Пуритане были, может быть, строгими людьми, но у них было известное чувство долга. Кавалеры были, может быть, вежливыми людьми, но у них, по–видимому, не было иной добродетели, кроме той, которую они называли лояльностью. Если бы в XVII в. я был деревенским жителем, то, думается мне, предпочел бы пуритан»(Роджерс,ibid., стр. 45)[437].

Общие условия деревенской жизни не допускали развития сильного классового противоречия между мелким крестьянством и сельскохозяйственными поденщиками. По самому своему образу жизни и по роду труда эти классы, за исключением пролетариев, превратившихся в бродяг, стояли слишком близко друг к другу, для того чтобы среди них могли происходить иные конфликты, кроме чисто личных или случайных. Настоящее и во многих местах сильно чувствовавшееся классовое противоречие существовало только между мелкими арендаторами, мелкими крестьянами и солидарными с ними земледельческими рабочими, с одной стороны, и крупными землевладельцами — с другой; тем более что последние были большею частью новейшего происхождения.

Положение дела времеслекак в городах, так и в селах было аналогично этому. Вопрос о заработной плате в такой степени был урегулирован законом или установленными последними таксами вознаграждения, что оставалась возможность только вступать в личные соглашения. Конфликты, конечно, случались, но ни одному подмастерью и в голову не приходило сомневаться в праве на существование мастеров как «сословия». Не могли они также чувствовать себя «солидарными» с подмастерьями других ремесел. Кроме того, благодаря продолжительному сроку ученичества в главных отраслях промышленности, число подмастерьев было очень ограниченно. Но к этому мы еще вернемся ниже. Более сильное противоречие существовало зато между рабочими ремесел, развивавшихся в мануфактуры, и портовыми рабочими, с одной стороны, и торгующими их произведениямикупцами —с другой. Уже в 1555 г. ткачи жалуются, что «богатые и состоятельные торговцы сукнами всячески утесняют их», давая работу на собственных ткацких станках необученным рабочим, отдавая внаем за известную плату ткацкие станки, и кроме того, «некоторые из них платят также гораздо меньше вознаграждения за тканье и изготовления сукна, чем прежде». Так говорится во Введении к «закону, касающемуся ткачей», изданному при католичке Марии. Удовлетворяя цитированную выше жалобу, этот закон ограничивает число ткацких станков, которым могло владеть одно лицо, двумя в городах и одним в селах, и запрещает сдачу их внаем. Этим способом развитие мануфактуры, по–видимому, довольно долгое время в значительной степени задерживалось, но в конце концов «дух времени» оказался сильнее, и неудобное предписание обходилось всевозможными путями, о чем свидетельствуют постоянно возобновляющиеся жалобы мастеров на купцов. Однако известно, что запретительные предписания этого рода в XVIII столетии привели к тому, что громадные технические революции в процессе тканья и пряденья совершились не в старой шерстяной, а в сравнительно молодой еще хлопчатобумажной промышленности. Во всяком случае, в рассматриваемую нами эпоху между ткацкими мастерами и купцами существовало весьма ощутительное, настоящее классовое противоречие. Так было и во всех остальных отраслях промышленности, в которых между производителем и потребителем становился купец. Большую ненависть к себе вызывали также продаваемые или сдаваемые на откуп нуждающимися в деньгах правительствамимонополии,благодаря которым во многих отраслях промышленности цены на сырые материалы страшно возросли.

Это последнее обстоятельство приводит нас к обзоруполитическогостроя страны при вступлении на престол Карла I.

II. Политические и религиозные условия. Восстание Кета

Мы должны теперь вернуться несколько назад. До Тюдоров Англия была феодальным государством с более или менее сильною (смотря по обстоятельствам) центральной властью. Дворянство в 1215 г. вынудило у короля Иоанна Великую хартию (Magna Charta), запрещавшую королям взимать какие бы то ни было налоги, за исключением немногих постоянных податей, без разрешения парламента, не спросившись «совета» духовных и светских лордов. Пятьдесят лет спустя, в 1265 г., Симон де Монтфор, граф Лейчестер, чтобы еще более увеличить влияние парламента, издал от имени находившегося у него в плену короля Генриха III распоряжение, чтобы от каждого графства в парламентизбиралисьдва рыцаря[438]и от каждого города — два гражданина. Это представительство «общин» впоследствии развилось в представительное учреждение, заседающее отдельно от лордов. Короли при случае старались пользоваться им против последних. Но, с другой стороны, вместе с ростом городов и возрастающим значением мелкого сельского дворянства это представительное учреждение также стало приобретать все большее влияние на королей, а также на их чиновников и советников. В общем, парламент, конечно, долгое время оставался машиной, соглашающейся на отпуск денег, к которой короли прибегали, когда им нужны были деньги, и которая при удобном случае за свое согласие выговаривала себе всякого рода уступки. Так как суточное вознаграждение депутатам выдавалось от графств и городов, пославших их, то нередко случалось, что города вносили петиции обосвобожденииих от права представительства, которое только обременяло их. Самое право избрания также не было вовсе одинаково ценимой всеми привилегией. В городах им, по–видимому, долгое время пользовались только старшины городских корпораций, а в графствах — нередко лишь незначительное число рыцарей и крестьян из ближайших окрестностей того места, где производились выборы, происходившие публично. Причиной индифферентного отношения к выборам было то обстоятельство, что до XVI столетия еще не существовалопартийв вопросах, разбираемых парламентом. Только в 1430 г., при Генрихе VI, право голосования в графствах ограничивается владельцами свободной земли, дающей не менее 40 шиллингов годового дохода, потому что «выборы представителей от графства производились последнее время большими шумными толпами не умеющих вести себя прилично людей, из которых большинство были люди с малыми доходами и незначительным положением» (Statute 8, Henry VI, cap.7, цитировано в книгеТалла«The constitutional HistoryofEngland»), что доказывает, как сильно было чувство самоуверенности в «людях с небольшими доходами». При том же короле парламент добился важного права подавать вместо петиций о законах законопроекты. При Ричарде III парламент сделал постановление, что король не имеет права взимать никаких принудительных налогов, делать принудительных займов и принимать подарков («Benevolences»).

Но Война Алой и Белой розы и войны с Францией настолько опустошили ряды дворянства и такослабилиего, что при наследнике Ричарда «законном» короле Генрихе Тюдоре, а еще более при его сыне Генрихе VIII, парламент сделался просто безвольным орудием в руках короля. При этих королях benevolences (буквально: дары любви) и другие обязательства из феодальной эпохи сильно в ходу, «займы» короля нередко объявляются недействительными, распоряжения короля получают силу законодательных актов, создаются новые государственные преступления и особенная государственная судебная палата для неудобных государственных преступников (Суд звездной палаты); к этому присоединяется при Елизавете еще учреждение, объявленное в 1583 г. постоянным, а именноИсключительная судебная палата («High commissian court») для суда над теми, кто отрицает верховную власть короля над Церковью и над церковными делами. Провозглашение верховной власти короля над Церковью было венцом «реформации» Генриха VIII. Оно имело целью, во–первых, положить конец вмешательству папы в английские государственные дела, а во–вторых — и это было гораздо важнее, потому что влияние папы в Англии было чрезвычайно незначительным, — превратить духовенство в орудие абсолютной королевской власти. В–третьих, после провозглашения верховного главенства последовало разрушение монастырей и конфискация их громадных состояний, которые расточительный король в скором времени израсходовал. Весьма понятно, что такого рода реформация не пользовалась единодушным одобрением даже тех, кто вообще–то был противником римской церкви, тем более что Генрих сохранил большинство догматов и обрядов последней. Как католики, так и искренние сторонники реформации были одинаково недовольны; произошло несколько мятежей, в которых принимало особенно деятельное участие сельское население. При Генрихе VIII и его несовершеннолетнем сыне Эдуарде VI эти мятежи успешно подавлялись, но когда последний в 1553 г. умер, победоносное восстание низвергло продолжателей реформации и возвело на престол католичку Марию.

Большая часть этих мятежей происходила в царствование Эдуарда VI, вступившего на престол в 1547 г. Так как он был несовершеннолетний, то вместо него правил сначала его дядя и опекун герцог Сомерсетский.

В июне 1549 г. воссталидевонширскиекрестьяне и потребовали возвращения к старой вере. Они заставили священников служить обедню по–латыни и в конце концов направились к столице графства, к богатому Экзетеру, который и осаждали в течение нескольких недель, пока предводительствуемое лордом Росселем и состоявшее большею частью из чужеземных наемников войско их не перебило. В этом восстании обнаружилась, главным образом, религиозная сторона оппозиции, но зато возникшее в том же месяце восстание сельского населения Норфолька под предводительством Роберта Кета носило явно выраженный социально–политический характер и было направленно против сельской аристократии. Кет сам был довольно состоятелен[439], и мотивы, заставившие его стать во главе движения, не вполне ясны. Он два раза со своим мятежным войском брал Норвич и в своем лагере под громадным дубом открыто творил суд. Народ массами стекался к нему, но неопытные в военном деле крестьяне и рабочие не в состоянии были бороться с регулярным войском. Когда 28 августа 1549 г. между повстанцами под предводительством Кета и правительственным войском под начальством Джона Дудлея, графа Варвикского дело дошло до сражения в открытом поле, повстанцы потерпели страшное поражение. Кет и его брат были взяты в плен и после чисто формального допроса повешены, а в мятежных округах с обычным зверством был восстановлен порядок.

Как почти все восстания беднейших классов, так и это с самого начала и в течение долгого времени изображалось исключительно в том освещении, какое ему давали его победоносные враги. Главным источником «классического» историка этого движения Александра Невилля было сочинение Николая Сотертона — по собственному его признанию, ненавистного мятежниками и трусливо спрятавшегося от них норвичского гражданина, который, конечно, был заинтересован в том, чтобы как можно сильнее сгустить краски[440]. Но несмотря на то что его сочинение безусловно враждебно Кету и предводительствуемым им мятежным крестьянам, все же оно помимо воли свидетельствует об умеренности предъявленных ими требований и об их бережном отношении к человеческой жизни. В том же роде — основанное также преимущественно на сотертоновском сочинении описание восстания в «Chronicles» Голлиншеда. Заслуга собрания рассеянного в государственных актах, в частных и местных хрониках материала об этом восстании и правильного его освещения принадлежит появившемуся в 1859 г. в Лондоне этюду Ф. В. Росселя «Восстание Кета во Норфольке». Только он составлен несколько бессвязно, и в нем проглядывают мелкомещанские взгляды автора. Систематическое, но зато и более холодное изображение общих черт восстания и связи его с событиями того времени даны в V томе книгиИ. А. Фруда«History of England from the Fall of Wolsey to the Defeat of the Spanish Armada».

Связанные с проведением «реформации» в Англии крестьянские восстания имеют такое большое значение для нашей темы, что им можно было бы отвести отдельную главу. Но мы вынуждены лишь ограничиться указанием на некоторые отдельные важные обстоятельства при изложении восстания Кета.

Названный по имени Кета мятеж, как мы уже говорили выше, не представлял собою единичного явления. Среди сельского населения и его друзей повсюду происходило глухое брожение, то там, то здесь обнаруживавшееся яркими вспышками. Так, в 1537 г., в то время как на севере (в Йоркшире) народ восстает за католическую веру, в Вальсингаме (Норфольк) преждевременно раскрывается заговор против дворян и главари заговорщиков подвергаются казни. Вскоре после этого государственному совету доносят, будто одна женщина, Елизавета Вуд из Эльсгама (Норфольк), сказала: «Жаль, что этих вольсингамцев открыли; ибо у нас никогда не будет хороших порядков, пока мы не соединимся и, по словам песни, не

«Сделаем дела при помощи дубин

И сапог с гвоздями».

«Ибо нам никогда не жилось хорошо, с тех пор как царствует этот король» [Генрих VIII]. В отчете говорится, что она упрямая и противная (ongracious) женщина. Гораздо свирепее и ужаснее звучат слова, приписываемые некоему Джону Валькеру из Гристона в 1540 г.[441]Но крупные земельные хищники не обращали внимания на эти предостережения. Они полагались на драконовские мероприятия Генриха против всяких восстаний и продолжали изгонять крестьян, увеличивать арендную плату, присваивать себе монастырские имущества за невероятно дешевые цены и огораживать общинные земли или захватывать их под пастбища.

Сомерсет, опекун Эдуарда VI, какими бы он ни отличался вообще пороками, по–видимому, чувствовал известную симпатию к беднейшим классам, ибо вскоре после того как он взял на себя опеку, суровые законы против лоллардов были отменены и в парламент был внесен законопроект против огораживания. Однако обе палаты и слышать не хотели ничего о последнем, и внесение его приписывали просто желанию заслужить популярность. Впоследствии Сомерсет прямо был обвинен в том, что он своим мягким отношением поддержал восстание Кета[442]. Дело в том, что Сомерсет в 1548 г. предписал созыв комиссии, которая должна была проверять законность всех произведенных после известного срока огораживаний, а в случае незаконности их должна была распорядиться снесением изгородей. Сельское же население, узнав об этом распоряжении, взяло дело в свои руки и начало по–своему «ревизовать» изгороди. Тогда Сомерсет в мае 4549 г. якобы открыто сказал, что «действия народа ему чрезвычайно нравятся, и корыстолюбие господ оправдывает движение»(Фруде,ibid, стр. 118). Разумеется, власти везде приняли меры, но они действовали без особенной энергии, между тем как, с другой стороны, комиссия существовала, по–видимому, только на бумаге. Вследствие этого в течение лета 1549 г. среди сельского населения происходили всевозможные тайные сборища, на которых говорились озлобленные речи против аристократов. Невилль снабжает их риторическими украшениями, но содержание их по существу, вероятно, не особенно отличалось от того, которое он передает.

Вот образец этих речей: «Мы не можем дольше переносить такие большие и жестокие несправедливости. Мы не можем дольше сложа руки допускать претензии аристократии и сельского дворянства; лучше нам взяться за оружие, лучше привести в движение небо и землю, чем терпеть такие ужасы. Если природа создает для них те же плоды, как и для нас, если она дала нам такую же душу и тело, то мы желали бы знать, все ли это, чего мы можем ожидать от нее. Посмотрите на них и затем взгляните на нас: разве у всех нас не одинаковое тело, разве все мы не родимся одинаковым образом? Почему же их образ жизни, их судьба совсем иные, чем наши? Мы ясно видим, что безобразия достигли крайнего предела, и решили принять крайние меры.Мы снесем изгороди и заборы, засыплем канавы, вернем общинные земли и сравняем с землей все без исключения загородки, возведенные с позорной низостью и бесчувственностью».Еще раньше говорилось: «Они высосали у нас кровь из жил и мозг из костей, общинные земли, оставленные нашими предками для пользования нам и нашим семьям, отняты у нас. Земли, которые на памяти наших отцов были открыты, теперь окружены рвами и изгородями, пастбища так тщательно огорожены, что никто не может попасть на них»(Russel.Life of Ket, стр. 23, 24).

В начале июля 1549 г. дело дошло до открытого восстания. Устроенное в честь Томаса Бекета празднество в месте жительства Кета, Уаймонтгаме, на которое собралось множество сельских жителей, было использовано для привлечения новых приверженцев, и тут же был дан сигнал к восстанию. С празднества все отправились в расположенные в окрестностях поместья ненавистного лэндлорда и снесли там изгороди.

Благородный дворянин, питавший за что–то злобу против Кета, когда увидел, что всякое противодействие будет бесплодно, предложил этим людям денег, если они снесут изгороди также и у Кета. Они, конечно, охотно согласились на это, но когда они пришли к Кету и на его вопрос, что им нужно, сказали, что хотят у него, как и всюду, снести изгороди, он будто бы ответил им, что это справедливо и что он не только не станет противодействовать им, но, наоборот, первый примется за дело. «Но для того чтобы они могли довести свое дело до благополучного конца, — говорил он, — они должны организоваться и выбрать себе вождя». «Если они желают, — добавил он, — то он готов стать во главе их». После недолгих совещаний они приняли его предложение, и энергичный, очень талантливый, несомненно честный человек с помощью своего брата Вильяма сделал все от него зависящее, чтобы превратить беспорядочную толпу в способное к борьбе и противодействию мятежное войско. На холме под Нарвичем («Mousehold Hill») он разбил свой лагерь, куда вскоре собралось свыше 10 тыс. человек, да и впоследствии не переставали стекаться все новые люди. Под громадным дубом, окрещенным имдубом реформ,он держал совет и творил суд. Он делал распоряжения, какие именно изгороди должны быть снесены, рассылал «от имени короля» вызовы в суд, приказывал производить реквизиции и т. д., и т. д. Затем он составил петицию на имя правительства, в которой перечислял жалобы и требования сельского населения, и заставил подписать ее норвичского мэра и его предшественника.

Требования эти, в общем, очень умеренны, и в них нет никаких следов коммунизма. Кроме жалоб на огораживанье общинных земель они содержат протест против целого ряда феодальных злоупотреблений, против повышения арендной платы и т. д. Последняя должна была быть ограничена законом теми размерами, какие она имела в первый год царствования Генриха VII. Замечательно требование,чтобы священникам было запрещено покупать землю,потому что оно опровергает поднятое тогда против священников обвинение, будто они затеяли восстание[443]. Кет, по–видимому, вообще считал религию частным делом каждого. Он позаботился о привлечении священников, совершавших в лагере богослужения, но позволял проповедовать кроме них и другим. Этим правом, между прочим, воспользовался некий Матью Паркер, сделавшийся впоследствии архиепископом Кентерберийским. Под дубом реформ позволялось также говорить всяким людям — как друзьям, так и противникам восстания.

К числу первых принадлежало несколько почетных граждан Норвича, из которых, впрочем, большинство впоследствии либо вели себя очень двусмысленно, либо прямо оказались изменниками. Таким был в особенности подписавший петицию Т. Альдрих. Но зато полную симпатию повстанцам выказывали на словах и на делемелкие ремесленники и рабочиеНорвича. Они предупредили многие предприятия городских властей против мятежников и при столкновениях много раз оказывали им серьезную помощь[444].

Mы не можем говорить здесь о подробностях борьбы, о победоносном отражении мятежниками первого посланного против них под предводительством графа Нортгамптона войска. Первого посланного к ним лордом протектором герольда, обещавшего при добровольном подчинении рассмотрение жалоб и помилование королем преступивших закон, Кет отослал назад, сказав ему, что короли милуют преступников, а не невинных и справедливых людей. Они (крестьяне и их вожди) не заслужили никакого наказания. Кет не хотел слагать оружия, пока не будут сделаны известные определенные уступки, потому что он отлично знал цену обещаниям, выраженным в общей форме. Но если бы даже сам Сомерсет был согласен сделать такие уступки, этого не допустили бы остальные власть имущие. Все настаивали на энергичном подавлении восстания и в конце концов ему, как было уже сказано выше, 26 августа был нанесен решительный удар военной силой. Немецкие ландскнехты — признаемся в этом с прискорбием — нанесли мятежникам поражение. Кет в последнюю минуту проявил будто бы трусость, но бегство его, когда он увидел, что сражение проиграно, простительно. По–видимому, он уже раньше оценил превосходство войск Варвика и, по предложению последнего, был готов вступить с ним в переговоры, но одна из частых во всемирной истории неприятных случайностей помешала этому.

В качестве «народного судьи» Кет проявил необычную для того времени мягкость. Хотя о насилиях, творящихся в лагере Кета, говорилось очень много, но никто из обвиняющих его не называет имени ни одного пленного или заложника, убитого подчиненными Кета. Все пленники и заложники, названные по имени, целыми и невредимыми вернулись домой, а Кет и его брат в качестве мятежников и изменников были подвергнуты позорной и жестокой казни. 7 декабря — Сомерсет в это время уже пал и очутился в Тауэре — Кет, за несколько дней до этого перевезенный на телеге для преступников из Лондона, где его подвергали допросу, в Норвич, был повешен на одной из высоких башен города и должен был висеть там, «пока тело не упадет само собой». Тем не менее народ вспоминал его с уважением, и государственному совету постоянно доносили о проявлениях этого уважения[445].

После решительного сражения Варвик еще две недели оставался в Норвиче и творил суд над пленными крестьянами. Несмотря на всю свою жестокость, он показался лэндлордам недостаточно кровожадным. Они требовали все более жертв[446], так что, наконец, Варвик стал убеждать их быть умереннее. «Если убийства будут продолжаться, — говорил он этим господам, — вам придется скоро самим идти за плугом». Этот аргумент подействовал. Так рассказываютпротивники–врагимятежников. Эксплуататоры–победители всех стран удивительно похожи друг на друга, и повсюду они проявляют одно и то же зверство.

Сомерсет был обезглавлен 22 января 1552 г. Варвик, сделавшийся после него лордом–протектором и заставивший назначить себя герцогом Нортумберландским, уже в следующем году кончил свою жизнь также на эшафоте, после того как народ возвел на престол католичку Марию. Однако весь ход дел в царствование последней показывал, что целью народного восстания вовсе не была церковно–католическая реакционная политика. Предпринятые при Марии кровавые меры против всех некатоликов–еретиков повели только к тому, что различные движения протестанского характера сблизились, так что после смерти Марии, последовавшей уже в 1558 г., дело католичества было таким же непопулярным, как в 1553 г.

При Елизавете (1558–1603) правительство снова принялось за реформацию и формально довело ее до конца, причем дело снова не обошлось без мятежей. Их, однако, подавляли жестокими кровавыми мероприятиями, и со стороны католиков противодействие было окончательно сломлено; но зато все больше организовалось и укреплялось протестантское движение — оппозиция «пуритан» против новой государственной церкви.

Кто были пуритане? («Purits» или «Puritans» отриге —«чистый».) Этим именем обозначается не определенная церковная секта, а целое религиозно–социальное течение. Это имя являлось собирательным прежде всего для тех, по мнению кого реформация пошла недостаточно далеко в смыслеочищения Церквиот римских обычаев и римских установлений, а затем и для тех, которые с требованием очищения религии соединяли требование очищенияобычаев общественнойжизни. Впоследствии под этим же именем проявилось и политическое течение, оппозиция против абсолютизма в государстве и Церкви. Пуританизм не был движением отдельного класса; у него были последователи в высшем и низшем дворянстве, в духовенстве, буржуазии, среди ремесленников и крестьян. В качестве социального или нравственного движения он соответствовал духу своего времени, когда под влиянием усиливавшихся мировых сношений промышленная жизнь становилась все менее обеспеченной, когда все больше развивалась страсть, а подчас и необходимость собирать, «сберегать»деньги —средство обмена par excellence. Характерным признаком производства для собственного потребления является правило «сегодня нужда, завтра изобилие». Первая переносится, худо ли, хорошо ли, но терпеливо, как нечто неизбежное, как «закон природы»; вторым наслаждаются радостно, безудержно. Но с распространением торговли и денежного обращения избыток, который не может быть потреблен на месте, можно использовать другим образом, превратить его вденьги,а деньги не ржавеют. Потреблять больше, чем нужно, потреблять то, что может быть превращено в деньги и сохранено в таком виде, теперь начинает казаться грехом, неразумием. Таким образом, бережливость, воздержность делается социальной добродетелью. Священники лоллардов проповедовали христианский аскетизм как возвращение к древнему христианству, аскетические учения которого были реакцией против безумной роскоши упадочной римской аристократии. Крестьяне и ремесленники жадно воспринимали более или менее коммунистические проповеди лоллардов, нашедших очень влиятельного, хотя и временного защитника и вдохновителя в Иоанне Виклефе[447], потому что эти проповеди соответствовали их озлоблению и их борьбе с аристократами в государстве и Церкви. Но от коммунизма они были так же далеки, как и их противники. «Лоллард, — пишетТорольд Роджерс, —несомненно, так же как и пуританин, появившейся два века спустя, был сдержанным, скучным, упрямым, малоподвижным человеком. Но он копил деньги и накоплял их тем больше, что не хотел давать ни гроша священникам, или монахам, или торговцам отпущениями» (ibid., стр. 79 и 80). Все историки признают, что лоллардизм, о возникновении которого мы не будем говорить здесь подробно[448], никогда не исчезал в Англии и что он постоянно существовал главным образом в восточных провинциях, среди ткачей. Не следует, однако, думать, что ткачам и мелкому крестьянству, почитавшим евангелие лоллардов, все время жилось плохо. Наоборот, в XV и XVI столетиях Норфольк, где движение было сильнее всего, принадлежал, как доказывают различные списки налогов, к числу богатейших графств Англии, хотя природа и не одарила его особыми богатствами. Констатирующий это Торольд Роджерс приписывает бережливость населения влиянию проповедей ведущих тайную агитацию священников лоллардов. Однако будет, пожалуй, вернее предположить, что, наоборот, евангелие бережливости среди этого населения имело успех, потому что соответствовало всему положению дел[449]. В приморских областях, где торговля и вообще сношения с заграницей были наиболее оживлены, там и деньги должны были цениться более всего, там наиболее ярко должно было обнаружиться стремление к наживе, и таким образом, воображаемый «коммунист» сделался «собирателем сокровищ». Этим я, конечно, не хочу сказать, что каждый крестьянин или ткач, сделавшийся последователем лоллардизма, сделался также капиталистом. Мы говорим здесь только о тенденции, а тенденции этих классов могли быть толькобуржуазными,хотя они вполне искренно могли мечтать о коммунистическом Царстве Божием, и хотя они несомненно представляли собой ядро, цвет тогдашнихтрудящихсяклассов. С соответствующими изменениями и к ним можно применить слова «Коммунистического манифеста»: «Первые попытки пролетариата, имевшие непосредственной целью доставить торжество его классовым интересам, были произведены в период общего возбуждения, в период крушения феодального общества; они неизбежно должны были потерпеть фиаско, с одной стороны — вследствие крайне низкой степени развития самого пролетариата, с другой — вследствие отсутствия материальных условий его освобождения, условий, которые могли быть созданы только в буржуазную эпоху. Революционная литература, сопутствовавшая этим первым движениям пролетариата, в сильнейшей степени носила реакционный характер. Она проповедовала общий аскетизм и равенство в самой грубой его форме»(Маркс К., Энгельс Фр.Буржуазия, пролетариат и коммунизм. Изд. Алексеевой, стр. 43).

По выражению одного английского писателя, лоллардизм был «периодом детства пуританизма»(Collier W. F.The History of England, стр. 282). Более широкому распространению аскетической доктрины лоллардов немало содействовали условия, сопровождавшие введение английской реформации и самые методы осуществления ее. Всякий не принадлежавший к римской церкви и в то же время относившийся враждебно к централистически–абсолютистскому режиму в государстве и Церкви после насильственного подавления всех вооруженных восстаний неизбежно должен был прийти квнутреннемурелигиозному углублению, к нравственному усовершенствованию. Таким путем должны были пойти даже члены тех классов, социальные условия жизни которых вообще не соответствовали аскетизму. Впрочем, последний понимался всеми классами вовсе не одинаково, и в немвообще не видели евангелия голода.Аскетизм выражался в отказе от известных увеселений и прежде всего в отрицании святости субботы, некоторых внешних обрядов богослужения и т. д. Народ с жадностью воспринимал кальвинистское евангелие, принесенное в Англию бежавшими от преследований католички Марии и вернувшимися после ее смерти англичанами и переселившимися из Голландии в царствование Елизаветы эмигрантами. Своим учением о благодати, «по которому каждый просветившийся был избранным, предназначенным для блаженства воином Господним», о предопределении, об участии мирян в делах Церкви кальвинизм сильно питал дух оппозиции среди недовольных[450]. Наряду с этим, по–видимому, в низших классах народа, среди ремесленников, рабочих и т. д. шла никогда, очевидно, не прекращавшаяся анабаптистская пропаганда. Так, напр., в 1575 г. в Альдгате — тогда предместье Лондона, был открыт тайный союз баптистов, в 1580 г. — союз фамилистов — родственной анабаптистам секты, появившейся также из Голландии.

При Елизавете, правда, пуританизм и родственные ему секты могли вербовать сторонников только тайком; правительство Елизаветы действовало так успешно, оно было так сильно и, можно даже сказать, разумно, что не могло вызвать всеобщего неудовольствия, настолько сильного, чтобы заставить массу населения стать под знамя сектантов. Но зато еще в ее царствование произошло отделение секты «сепаратистов», или «броунистов» — по их первому главе, священнику и учителю Роберту Броуну, — от кальвинистов. Между тем как последние желали государственно–организованной или централизованной Церкви, в которой мирской элемент должен был фигурировать в общинах и церковных собраниях (синодах) в виде выборных представителей, старейших или пресвитеров — почему они и названы были пресвитерианами, — Броун решительно выступил сторонником полной независимости каждой общины (конгрегации) благочестивых («godey»). Еще решительнее Броуна настаивали на этом его преемники. Не подлежит никакому сомнению, что Броун, проживший год среди голландских беглецов в Норфольке и впоследствии довольно долго в самой Голландии, находился под влиянием анабаптистов, и «броунизм», вероятно, с самого начала был сильно перемешан с политическо–демократическими тенденциями[451]. Во всяком случае, из него развилась религия политически–радикальных элементов, которые, соответственно своему требованию независимости для каждой общины, называли себяиндепендентами.Впоследствии этим же именем обозначалась также политическая партия. Секта начала свою деятельность пропагандой возвращения к древнему христианству и восстановления Царствия Христова на земле. Каждая община признает только одного главу — Христа, наполняющего и освещающего их сердца; для сохранения согласия в общине «святых» достаточно одного духовного влияния Христа, который делает излишним всякое внешнее принуждение — организованную кальвинистами церковную дисциплину. Индепенденты отвергаюсь касту священников и, главным образом, всякую церковную иерархию. Другая секта, или, лучше сказать: фракция, описана в сочинении индепендента Барроу. «Краткое разоблачение ложной церкви о пресвитерианах–кальвинистах — а именно это реформисты — дает народу немного свободы, чтобы помазать его медом по губам и заставить поверить, будто он сам выбирает своих священников. Но даже при этих так называемых «выборах» они обманывают и надувают народ, оставляя только пустое название выборов и предписывая людям подавать голос за какого–нибудь университетского писаку, питомца их собственного заведения для высиживания умников. Когда же выборы производятся не по предписанию, они сейчас же созывают синод и объявляют выборы, каковы бы они ни были на самом деле, недействительными» (цитировано по:Hanbury Benjamin.Historical Memorials relating to the Independents. Лондон, 1839). He особенно ошибется тот, кто в этих словах найдет родство с идейным анархизмом наших дней. Вся литература первых индепендентов носит анархистский характер, а в одном сочинении епископа Галля Экзетерского «Путь к истине», датированном 1622 г., их называют даже «эта анархистская фракция индепендентских общин»; но их «анархизм» относится только к религии и только к последователям христианского Евангелия. Между тем как в государственной Церкви эта последняя является органом государства, а иногда, смотря по обстоятельствам, и его орудием, между тем как в пресвитерианстве государство должно быть орудием Церкви, исполнительным органом состоящего из мирян и священников церковного синода, учение индепендентов является предшественником доктрины отделения Церкви от государства, провозглашением ограничивающегося вначале только последователями христианства требования автономности общины в религиозных вопросах.

При Иакове I, вступившем на английский престол после смерти Елизаветы в 1603 г., оппозиционные течения как в государстве, так и в Церкви получили обильную пищу. Парламент с самого начала обнаружил строптивость по отношению к сыну Марии Стюарт, который был более шотландцем, чем англичанином, но власть Иакова была достаточно сильна для того, чтобы игнорировать иногда постановления парламента, однако она не была в состоянии заглушить его голос и помешать распространению в Англии крайне неприятного Иакову пуританизма, который в Шотландии был уже очень силен и очень тревожил короля. Уже в первом парламенте, созванном Иаковом, заседало много пуритан, и хотя этот парламент по обычаю вотировал королю пожизненный доход от пошлин (Tonnage and poundage), он, не входя в рассмотрение дальнейших предложений, касающихся содержания короля, стал требовать себе права проверять мандаты и выборы своих членов вопреки некоторым мероприятиям короля. С того времени конфликты между королем и парламентом не прекращались, и хотя последний не пытался насильственно противодействовать незаконным деяниям короля, все же он не дал запутать себя ни угрозами, ни арестами парламентских лидеров. Парламент не раз энергично протестовал против нарушения своих прав, и один из этих протестов настолько озлобил короля, что он в декабре 1621 г. собственноручно вырвал из протокольной книги палаты общин лист, на котором был написан этот протест. Затем он распустил парламент и велел арестовать некоторых его членов; между прочим,Джона Пима,представителя Тавистока, впоследствии вождя оппозиции против Карла I. Другим членом тогдашней оппозиции в парламенте былТомас Вентворт,представитель графства Йорк, сделавшийся впоследствии под именем лорда Страффорда первым государственным советником Карла I и, по иронии судьбы, умерший на эшафоте за сына Иакова.

Последний всевозможными способами старался добыть себе денег: путем принудительных займов, торговлей титулами и чинами, продажей монополий. Последний парламент, созванный им в 1624 г., когда началась война с Испанией, вотировал, правда, средства для ведения войны, но в то же время добился того, что монополии были признаны незаконными; кроме того, он обвинил секретаря казначейства Иакова, графа Мидльсекса, во взяточничестве, и Мидльсекс был осужден. В 1625 г. Иаков умер и оставил своему сыну Карлу государство в крайне расстроенном состоянии.

III. Утопия государственного канцлера Бакона

Через год после Иакова умер бывший его государственный канцлерФренсис Бакон,барон Верулам, виконт Сент–Альбан. Бакон в 1621 г. по предложению парламента был обвинен во взяточничестве и подкупности и присужден к высокому денежному штрафу и тюремному заключению на срок, «какой угодно будет королю». Но последний после двухдневного заключения помиловал его. Лишенный своих должностей знаменитый ученый посвятил себя литературной деятельности и научным опытам. Среди оставленных им бумаг нашелся написанный по–латыни отрывок утопии«Nova Atlantis».Хотя она имеет очень мало общего с социализмом, все же небезынтересно узнать, каков был спустя сто лет после появления «Утопии» общественный идеал этого просвещенного философа имущих классов.

Заглавие сочинения намекает на мифическую Атлантиду древних, о которой говорит Платон в «Тимее» и, подобно тому как легенда о большом континенте по ту сторону Геркулесовых столбов, наводит на мысль, будто древние знали о существовании Америки, так и Баконову «новую Атлантиду» истолковывали в смысле указания на австралийский континент. Однако описание его плохо соответствует действительности; впрочем, о существовании материка между Африкой и Южной Америкой, вообще, уже догадывались.

«Новая Атлантида», поскольку Бакон разработал ее, является скорее утопией научной деятельности и техники, нежели социальной утопией. В первом отношении она небезынтересна постольку, поскольку в ней заключаются фантазии в области технологии мыслителя, стоявшего на вершине современных ему знаний, но самые эти фантазии теперь уже, конечно, устарели. Что же касается социальной утопии, то сохранившиеся в «новой Атлантиде» отрывочные сведения о ней не заставляют особенно жалеть о том, что сочинение это имеется только в виде фрагмента. Несмотря на то что автор постоянно прибегает к помощи сверхъестественного и чудесного, рассказ ужасно прозаичен и мелочен. Самая утопия нигде не выходит за пределы ближайшей действительности, нигде не достигает смелого размаха «Утопии» Мора. Общество в «Бенсалиме» — так называют Новую Атлантиду ее жители — по своей структуре, насколько это явствует из рассказа, мало отличается от европейского общества XVII столетия. В нем существует собственность, различие в состояниях, классы, священники, чиновная иерархия и король, который необычайно мудр, но правит, по–видимому, самодержавно. Единственное отличие представляет орден ученых, усиленно занимающихся промышленными экспериментами. Институт этого ордена, носящий название «Дом царя Соломона», является при этом и рассадником всевозможных полезных знаний, а в описании учреждений, приспособлений и изобретений этого дома, которые делает один из «отцов» ордена, дается научная утопия Бакона. Орден считается многими прообразом возникавшего тогда франмасонства. Но он описан так поверхностно, что может изображать собой все что угодно. Имя Соломона намекает на Иакова I, которого льстецы сравнивали с царем Иудейским.

Семейное празднество, на котором присутствует рассказывающий о Новой Атлантиде, показывает, что семья покоится на тех же основаниях, как и в Англии в эпоху Бакона; она только несколько идеализирована в патриархальном духе; и кроме того, мы узнаем, что в Бенсалиме царит строгое единобрачие и высшее целомудрие. Браки, заключенные без согласия родителей, правда, не объявляются недействительными, но рождающиеся от таких браков дети получают не больше одной трети наследства своих родителей. Прекрасный пример буржуазной респектабельности той эпохи! Для удовлетворения этой респектабельности к Мору вносятся поправки. «В книге одного из ваших, — говорит рассказчику еврей, — в Бенсалиме царит религиозная терпимость; я прочел о вымышленном обществе, в котором желающим вступать в брак разрешается видеть предварительно друг друга нагими. В них [жителях Атлантиды] этот обычай вызывает отвращение. Отказ после такого интимного знакомства друг с другом они считают издевательством. У них есть другой, более цивилизованный способ («а more civil way», — говорится в оригинале) открывать различные скрытые физические недостатки у мужчин и женщин». Друг или родственник каждой из двух заинтересованных сторон могут видеть жениха и невесту, когда они купаются. Какой прогресс в сравнении с варваром Мором!

Более высокого качества замечания Бакона о проституции, хотя рекомендуемое им средство против нее — безусловное запрещение проституции и строгое единобрачие, показывают только бессилие буржуазного моралиста. Мы приведем здесь несколько отрывков, бросающих свет на нравы и обычаи той эпохи.

«Знай же, что у них нет домов терпимости, ни проституток, ни чего–либо подобного. Более того, они с отвращением думают о вас, европейцах, и удивляются, что вы позволяете подобные вещи. Они говорят, что вы лишили брак смысла, ибо брак установлен как средство против незаконных половых наслаждений, а естественное стремление к половым наслаждениям является стимулом к заключению брака. Но когда у мужчин есть в руках средство, более соответствующее их извращенным склонностям, брак становится им не нужен. Поэтому–то у вас так бесконечно много мужчин, которые не женятся, а предпочитают оставаться холостяками и вести распутную и нечистую жизнь, вместо того чтобы взять на себя иго брака. Многие из тех, которые вступают в брак, женятся поздно, когда уже пройдет расцвет их силы (Баком сам женился только в 45 лет); а когда они наконец женятся, для них брак является лишь простой сделкой, путем которой они стараются приобрести себе связи, хорошее состояние или почетное положение. С этим бывает связано вялое желание иметь потомство. Похоже ли это на искренний брачный союз мужчины и женщины, как он был установлен первоначально?.. Пребывание в домах терпимости или в местностях, где процветает распутство (Европе) женатым воспрещается так же мало, как и холостякам, а извращенная привычка к разнообразию и наслаждение лежать в объятиях блудниц (превративших грех в искусство) делают брак скучным ярмом, чем–то вроде повинности или принуждения. Они слышали, что вы оправдываете все это тем, что это якобы предупреждает худшее зло, например прелюбодеяние, лишение молодых девушек невинности, противоестественные пороки и т. д. Но они говорят, что это глупое мудрствование, и сравнивают это с жертвой Лота, который, чтобы избавить своих гостей от оскорблений, отдал дочерей; даже более того: они говорят, что ваше попустительство вовсе не достигает цели, ибо все пороки и вожделения не исчезают, а наоборот, распространяются. Недозволенные наслаждения подобны растопленной печи: если ее закрыть — огонь погаснет, но стоит только впустить воздуха — и он снова разгорится с бешеной силой. Что же касается педерастии, то у них нет и тени ее, а между тем нигде в мире нельзя встретить такой искренней и преданной дружбы, как у них… У них существует поговорка, что нецеломудренный человек не может сам уважать себя. При этом они полагают, что главной уздой всех пороков наряду с религией является самоуважение»…

В «Новой Атлантиде» усердного защитника реалистически–индуктивного метода Бакона религия играет гораздо более значительную и заметную роль, чем в «Утопии» католика Мора. Евангелие возвещено гражданам Бенсалима не людьми, а сверхъестественным образом благодаря чуду. Но вовсе не чудо это выдвигание религии на первый план Баконом; подчеркиванье религии было вполне естественно в то время, когда церковная жизнь сама по себе перестала существовать, когда она стала просто деломприличия,хорошего тона порядочного общества. Утопия Бакона носит чисто буржуазный характер; это заветная мечта буржуазного до мозга костей идеолога. Эта утопия представляет собой тщательно очищенную от всяких некрасивых пятен, искажавших ее в действительности, но в общем по возможности точную копию существовавшего в эпоху Бакона общества; ее девиз: «Никаких переворотов, никаких непрактичных предложений».

Только в одном отношении Бакон дает полную волю своей фантазии: богатство Новой Атлантиды, масса находящихся в ее распоряжении средств потребления достигают громадных размеров. В доме царя Соломона не философствуют только ради философии; там делаются опыты, расчеты, тампроизводят.Утопия Бакона сообразно тенденциям самых просвещенных умов буржуазии той эпохи являетсяутопией производства.Но способы производства и потребления по существу своему не меняются. «Целью нашего учреждения является познание причин и тайных двигательных сил вещей, а также расширение границ царства человека с целью достижения всего возможного». Так начинается описание дома Соломонова. В эпоху открытий Бакон является провозвестником эпохи изобретений. Это уже само по себе составляет немаловажную заслугу, но это суживает горизонт и делает лейтмотивом непосредственную пользу. Отсюда изумительное убожество мысли в организации общества как целого. Утопия Бакона показывает, какой силы достиг буржуазный образ мыслей в его эпоху. Она показывает, каков идеал буржуазной ограниченности.