I. Виклефово движение

Наряду с Германией эксплуататорские наклонности авиньонских пап были направлены главным образом на Англию.

Было время, когда ни одна страна не была более предана святому отцу и более предоставлена его произволу, чем Англия. В начале XIII в. английское королевство впало в полную зависимость от папства. В 1213 г. Иоанну Безземельному пришлось даже принять свою корону, как лен св. Петра, и обязаться платить папе ежегодную ленную дань в 1000 фунтов серебра. С того времени эксплуатация Англии получала все большие и большие размеры. Еще при Эдуарде III (в XIV в.) парламент жалуется, что подати, платимые ежегодно папе, впятеро превышают подати, платимые королю[153].

Но тогда там, как и в других странах, государственная центральная власть была уже настолько сильна, что не только могла успешно бороться с папством, но даже стремилась завоевать организованный Церковью механизм власти и эксплуатации для собственных целей.

Мы говорим: «государственная центральная власть», а не «монархия», потому что обок с королевством в феодальных государствах тогда повсюду возвышались сословные представительства, государственные чины, более или менее ограничивавшие власть короля. Смотря по времени и месту отношение власти между сословиями и королем сильно колебалось. Мы находим генеральные штаты, представляющие совершенно бессловесные учреждения и, наоборот, королей, являющихся их безвольными орудиями. Но каковы бы ни были взаимные отношения двух частей центральной власти, в то время центральная власть везде, кроме Германии, становилась сильнее отдельных составных частей государства.

В XIV в. король и парламента Англии были уже достаточно сильны, чтобы воспротивиться папским требованиям. А именно в эту эпоху они становились все непомернее. Конфликт между Церковью и государством сделался неизбежным.

И он обострился еще больше благодаря Столетней войне Англии с Францией (1339–1456).

Предлогом к войне послужил вопрос престолонаследия, но причины ее лежали глубже и сделали войну национальной, т. е. войной, сильно затрагивающей интересы господствующих классов и народа.

Везде, где существовало христианско–германское дворянство, его грабительские наклонности в течение XIII и XIV вв. все возрастали. С подъемом товарного производства и товарного обмена потребности дворянства увеличивались и натуральное хозяйство его и его крестьян не могло уже удовлетворить этих потребностей. Поэтому дворянство все чаще было принуждено пользоваться своими особыми познаниями для улучшения своего финансового положения. Но познания его не выходили за пределы умения драться, и оно могло применять их с выгодою лишь тогда, когда на свой риск и страх или по найму помогало сильнейшему добиваться своего права, т. е. добычи.

В Германии, где не было сильной центральной власти, могущей отвлечь грабительские наклонности рыцарства внешними войнами, прекращение крестовых и римских походов, бывших в сущности также походами с целью грабежа, привело к тому, что рыцари принялись за граждан и крестьян собственной страны. И если этого было недостаточно, то они начинали истреблять друг друга, как голодные волки. Между горожанами и дворянством возникла озлобленная, ожесточенная вражда.

В Англии дело обстояло иначе. Там центральная власть была достаточно сильна, чтобы начать войну с соседней Францией. Но, в противоположность Франции, интересы горожан и дворянства в Англии сходились. Тогда да и позже у них в Англии было гораздо больше общих интересов, чем в Германии.

Одним из таких общих интересов была торговля с Нидерландами. Как мы уже видели, ее цветущая шерстяная промышленность получала сырье преимущественно из Англии. В успехах этой промышленности английские землевладельцы, поскольку они занимались овцеводством, были также заинтересованы, как и купцы, являвшиеся посредниками обмена, и король, получавший свои главнейшие доходы ввозными пошлинами на шерсть[154].

Но процветанию нидерландских городов угрожала Франция; их богатство привлекало короля и рыцарство этой страны. Напав в XIII в. на Лангедок под предлогом религиозной борьбы, они в XIV в. искали добычи во Фландрии. И тогда притесняемые города нашли надежного союзника не в германской империи, а в Англии.

Однако это не было единственной противоположностью между Англией и Францией; английское рыцарство было не менее жадно, чем французское. Если последнее зарилось на сокровища Нидерландов, то первое стремилось к богатствам Франции, сильно обогнавшей Англию в экономическом отношении. В то время более варварская страна всегда старалась грабить экономически более развитую, более богатую: одновременно французы грабили нидерландцев, англичане — французов, а шотландцы — англичан. И подобно тому как нидерландцы соединились с Англией, шотландцы соединились с французами. Но победу в этой борьбе одерживали обыкновенно англичане, бравшие при этом несметную добычу.

Английский летописец рассказывает, что после битвы при Кресси завоеванные северные провинции Франции были так опустошены, что награбленное богатство совершенно изменило образ жизни и нравы англичан.

Рыцарство получило большую добычу, но всегда оно лучше умело грабить, нежели сберегать награбленное. Буржуазия успела выманить у него награбленные сокровища, и они послужили ей для оплодотворения промышленности и торговли.

Тяготы войны падали преимущественно на крестьянство. Но даже и ему война доставляла некоторые выгоды. Крестьяне не менее землевладельцев были заинтересованы в беспрепятственности торговли шерстью с Нидерландами. Война давала излишку крестьянских сыновей наемную плату и богатую добычу; но прежде всего война представляла ту выгоду, что мешала рыцарству совершать в собственной стране насилия, которые так охотно совершало немецкое и еще более — французское рыцарство после поражения его внешними врагами.

Не удивительно, что война с Францией сделалась в Англии делом национальным, в котором весь народ быль крайне заинтересован.

Отсюда понятно, почему именно в Англии в XIV в. вражда к папству сделалась особенно резкой. Папа был орудием или союзником национального врага; поддержка папы являлась изменой отечеству, борьба с ним — проявлением высшего патриотизма.

Это настроение повело не только к тому, что парламент старался, насколько возможно, сократить денежные подати, которые Англия платила папе; между прочим, в 1366 г. была отменена ленная подать в 1000 ф., уплачиваемая со времен Иоанна Безземельного; оно являлось также плодотворной почвой для идеи окончательного избавления от папской власти. Ересь, подавленная во Франции и Италии, гонимая в Германии со времени вступления на престол Карла IV, во второй половине XIV в. привольно развилась по ту сторону канала.

В Англии оппозиция папству сделалась раньше, чем в других странах, национальным делом могущественного государства, делом, в котором были заинтересованы все — горожане и крестьяне, короли и дворяне, высшие, как и низшие, кроме того, значительная часть духовенства. Поэтому именно в Англии идея Реформации впервые получила определенное, можно сказать, научное выражение.

Замечательнейшим духовным представителем этого враждебного папству направления был ученый Джон Виклеф — сначала священник, а затем профессор Оксфордского университета. Несмотря на всю свою резкость и решительность, Виклеф все–таки остерегался переходить за границы, поставленные ему интересами господствующих классов. Исходя из древнего христианства, он прославлял бедность Христа и противопоставлял ей богатство, роскошь и гордость его преемников, от которых он требовал той же бедности, той же раздачи имущества, которых Христос требовал от богатого юноши. Но под преемниками Христа он подразумевал не всех христиан, а только духовенство. Виклефу казалась необходимой экспроприация лишь его имущества, и здесь его учение вполне гармонировало с интересами крупных землевладельцев и короля, которым при разделе достались бы церковные имущества. В сущности, ересь Виклефа стремилась к передаче средств господства Церкви и пользования ею из рук иностранного, враждебного стране папы в руки короля и аристократии собственной страны.

Вот почему Виклеф пользовался покровительством высшего дворянства, и в том числе двух наиболее выдающихся людей Англии — Иоанна, герцога Ланкастерского и Перси, графа Нортумберландского. Иоанн Ланкастерский был младшим сыном короля Эдуарда III и дядей его внука и наследника Ричарда II. Последний при вступлении на престол в 1377 г. был одиннадцатилетним мальчиком, и Иоанн имел на него чрезвычайно сильное влияние.

II. Лолларды

Еретическое движение не ограничилось господствующими классами. Борьба с папством дала возможность проявиться всем социальным противоречиям этой эпохи. В национальной борьбе с общим врагом, французским папой различные классы боролись также за свои специальные интересы, которые — раньше или позже — должны были прийти в столкновение друг с другом. Католические писатели с удовольствием отмечают тот факт, что во всяком реформационном движении среди реформаторов Церкви — раньше или позже — всегда возникали внутренние расколы и ожесточенная борьба; этот факт они считают доказательством того, что Реформация была делом сатаны.

При таких обстоятельствах секта беггардов, или, как обыкновенно называли их англичане,лоллардов,могла свободно расти и развиваться.

Мы видели, что расцвет нидерландской шерстяной промышленности возбудил в городах всех стран Европы желание развить эту промышленность у себя и вызвал спрос на фламандских ткачей во всех, даже отдаленнейших странах.

Естественно, что прежде всего возникло стремление ввести фламандскую промышленность в страну, лежавшую по соседству с Нидерландами, находившуюся в оживленных торговых сношениях с ними и доставлявшую отличный сырой материал. Он–то и являлся главной причиной превосходства фландрских и брабантских ткачей.

Уже при Генрихе III делались попытки поднять шерстяную промышленность путем государственного вмешательства. В 1261 г. был издан закон, воспрещавший вывоз шерсти и ношение сукон, приготовленных за границей. Но это запрещение вскоре было отменено, так же как и его повторение в 1271 г., ибо в свободном вывозе шерсти, как мы уже видели, были сильно заинтересованы именно господствующее классы Англии — землевладельцы и купцы. Король Эдуард III даль иное направление своей политике. Эдиктом 1331 г. он приглашает фламандских красильщиков, ткачей и валяльщиков переселиться в Англию. Многие последовали этому призыву. Спустя несколько лет начали появляться рабочие также из Брабанта и Зеландии[155].

Таким образом, во второй половине XIV столетия мы находим в Англии развитую шерстяную промышленность, главным образом в графствеНорфолькскомс столицеюНорвичем.Замечательно, что город этот сделался главным очагом секты лоллардов. Вместе с фламандскими ткачами в Англию перешло, вероятно, и фламандское учение беггардов. Это предположение тем вероятнее, что переселялись в Англию главным образом беднейшие ткачи, т. е. именно те же самые элементы, которые в Нидерландах давали наибольшее количество беггардов.

Фуллер в своей истории Церкви очень живо описывает хитрости, которыми фламандские ткачи заманивались в Англию. «В эту страну посылались нашим королем надежные эмиссары; там они добивались доверия тех нидерландцев, которые, будучи мастерами своего дела, не были самостоятельными мастерами, но наемными рабочими или учениками. Эти эмиссары горевали о рабстве бедных рабочих, третируемых их хозяевами не по–христиански, а по–язычески, и скорее как лошади, нежели как люди. Им приходится рано вставать и поздно ложиться, целый день усиленно работать, получая плохую пищу — несколько селедок и черствый сыр, и все это для обогащения грубиянов (churls), своих мастеров, без всякой выгоды для себя самих. Как бы они стали счастливы, переселившись в Англию и привезя с собой свое ремесло, гарантирующее им всюду хороший прием! Там они могли бы есть говядину и баранину сколько влезет… Счастлив был бы землевладелец, дом которого посетил бы один из этих нидерландцев, приносящих с собой прилежание и богатство. Чужим он войдет в дом, а выйдет женихом или зятем». И т. д. в этом роде[156].

Не удивительно, что посланцы короля имели успех у фламандских пролетариев. Но не удивительно также, что пролетарии, жестоко разочарованные в своих ожиданиях, тем сильнее ухватились за свои беггардские идеалы, принесенные из отчизны. Быть может, они и явились инициаторами коммунистической агитации в Англии; во всяком случае, они служили для этой агитации самой твердой опорой.Норфольк,центр шерстяной промышленности, сделался также центром движения лоллардов. Это графство, по словам Роджерса, дало, вероятно, больше мучеников лоллардизма, чем вся остальная Англия[157].

Отсюда агитаторы лоллардов —«бедные братья»или«бедные священники» —расходились по всей стране, всюду проповедуя евангелие древнехристианской свободы, равенства и братства. Агитация их очень облегчалась удобствами путешествий по Англии. Тогда еще господствовало общее гостеприимство, особенно в многочисленных монастырях; путник мог быть уверен, что получит всюду приют и пищу. Дороги были вполне безопасны[158].

Девизом лоллардов, можно сказать, сделалась народная поговорка

«Als Adam pftlgt und Eva spann, Wo war wohl da der Edelmann?»

(«Когда Адам пахал, а Ева пряла, где тогда было дворянство?»)

Их главнейшим представителем былJohn Ball,вероятно, францисканец строгого направления, представители которого, как мы уже видели, нередко бывали друзьями и союзниками беггардов. Они вообще являлись, по–видимому, важным элементом в движении лоллардов.Walsingham,монах св. Альбана, живший в XIV в. и описавший эту эпоху, очень озлоблен против нищенствующих монахов, которые одновременно возмущают народ и льстят господствующим классам, эксплуатируя тех и других.

Он исследовал причины социальных смут и делает следующий вывод: «Мне кажется, что в этой напасти виновны все жители страны, включая сюда инищенствующие ордена.Последние забыли свои обеты и не помнят целей, для которых они учреждены. Ибо их основатели, очень святые люди, хотели, чтобы они не имели никакого светского имущества, страх за которое помешал бы им говорить правду. Но, завидуя богатым, они одобряют все преступления господствующих классов, развивают в то же время заблуждения простого народа и хвалят пороки тех и других. Они, отказавшиеся от собственности, давшие обет вечной бедности, объявляют добро злом, а дурное добрым для того, чтобы приобрести имущество и собрать деньги. Соблазняют князей лестью, народ — ложью и ведут тех и других на ложные пути»[159].

Так как льстить одновременно князьям и народу несколько трудно, то приходится предположить, что Walsingham имеет в виду оба направления нищенствующих монахов — любостяжательное, льстящее богатым и бессребреническое, «возмущающее» народ.

В действительности нищенствующие монахи, особенно францисканцы, пользовались большими симпатиями эксплуатируемых классов. Во время восстания 1381 г., о котором мы сейчас поговорим, было разрушено много дворцов, но монастыри нищенствующих монахов остались неприкосновенными. Один из вождей инсургентов, Джек Строу (Straw), объявил, что нищенствующие монахи — единственные духовные лица, которых стоило бы щадить[160].

Из рядов этих монахов вышел, по–видимому, и Джон Болль (Ball).Фруассар,современник Болля, называет его «сумасшедшим священником из Кента»[161]. Он, впрочем, проповедовал преимущественно в Эссексе и Норфольке. Агитация его началась приблизительно в 1356 г. и вскоре обратила на себя внимание духовных и светских авторитетов. Архиепископ Кентерберийский и епископ Норвичский отлучили его от Церкви; Эдуард III велел арестовать его (вероятно, в 1366 г.). Выпущенный на свободу, он снова принялся за проповедь. Не имея уже возможности пользоваться церковью после отлучения, он проповедовал на площадях и погостах. Фруассар передает одну из его проповедей, за достоверность которой мы, конечно, не можем поручиться. Она гласит: «Любезные братья, жизнь в Англии не станет лучше, пока не будет введена общность имущества и пока не исчезнут дворяне и крепостные, пока мы не станем все равными и господа будут не выше нас. Как они обращаются с нами? Почему мы находимся в рабстве у них? Мы все происходим от одних и тех же родителей — от Адама и Евы. Чем эти господа могут доказать, что они лучше нас? Быть может, тем, что мы зарабатываем и добываем то, что они съедают? Они носят бархат, шелк и меха, между тем как мы одеваемся в убогий холст. Они имеют вино, пряности и пироги, а мы едим отруби, пьем одну только воду. Их участь — бездельничанье в роскошных замках, а наша — труд и работа под ветром и дождем в поле; ведь из нашего труда они и извлекают свою роскошь. Нас называют батраками и бьют, когда мы не принимаемся безропотно за всякую службу, и у нас нет короля, желающего выслушать нас или помочь нам в нашем деле. Но наш король молод; пойдем к нему и расскажем ему о нашем рабстве, докажем ему, что оно должно кончиться, иначе мы сами себе поможем. Если мы сообща пойдем к нему, то за нами пойдут все зовущиеся батраками, все находящиеся в рабстве, чтобы добиться свободы. Когда король увидит нас, то добровольно даст нам что–нибудь, или же мы поможем себе другим способом». «Так говорил Болль, — прибавляет царедворец Фруассар. — Архиепископ держал его несколько месяцев в заключении; было бы лучше, если бы он убил его».

Это радикальное средство едва ли помогло бы, ибо Болль быль лишь одним из многих агитаторов, действовавших в том же направлении, как он, имена которых не дошли до нас.

Движение лоллардов получило сильный толчок благодаря появлению Виклефа (около 1360 г.). Виклеф сам совсем не был коммунистом; он опирался главным образом на высшее дворянство, враждебное низшим классам народа. Но он не мог объявить войну высшему современному авторитету, не взволновав всей массы народа и не сделав ее более доступною новым идеям. И кроме того, участие низших классов в борьбе против Рима было в течение некоторого времени даже желательно.

Однако новый союзник вскоре оказался не только неудобным, но даже очень опасным, ибо движение лоллардов приобрело огромное значение благодаря тому, что с ним слилось восстание самого воинственного и сильного из тогдашних трудящихся классов — восстание крестьянства. Здесь произошло то же самое, что мы видели уже в истории Дольчино и что мы встретим в истории гусситов и великой германской крестьянской войны.

III. Крестьянская война 1381 г.

Выше, при изложении истории восстания Дольчино, мы уже указывали, что с XIII до XV в. положение крестьян вообще улучшилось.

ВоФранцииже благодаря войне произошло как раз обратное. Война предоставила несчастных крестьян этой страны грабежам английских разбойничьих шаек. В то же время военные поражения заставляли французское рыцарство жить исключительно эксплуатацией крестьянства и более слабых городов. Нищета крестьян достигла ужасающих размеров и повела, наконец, в местности, называемой Иль де Франс (окрестности Парижа на северо–восток, до нынешней бельгийской границы), к взрыву отчаяния, к так называемойЖакерии[162](май 1358 г.). Перед этим возмущением голодных вдруг исчезла национальная вражда между французами и англичанами, как двести лет спустя германская крестьянская война прекратила антагонизм католиков и лютеран. Соединенными усилиями рыцарства обеих наций восстание легко было погашено кровавой бойней. Решительный момент борьбы произошел в городе Мо, принадлежавшем тогда англичанам. Жители этого города впустили в него толпу крестьян в 9000 человек; тогда явилосьшестьдесят(!) рыцарей, бросились на беззащитных, безоружных крестьян и перерезали их, как овец. Они убивали, пока это не надоело им (etren occirent tant qu’ils en estoient tons ennyez). Они убили тогда болеесеми тысяччеловек. Затем они подожгли город Мо и сожгли его со всеми жителями, потому что последние держали сторону восставших. С тех пор восстание потеряло свою силу, возмутившиеся крестьяне повсюду немилосердно избивались.Фруассарс удовольствием повествует об этом вслед за негодующим рассказом, как крестьяне не особенно хорошо обошлись с некоторыми дворянами[163].

Кончилось это восстание еще большим угнетением французского народа.

Восстание английских крестьян, происшедшее на два десятилетия позже, описывается обыкновенно в тех же красках, но мы считаем неопровержимо доказанным[164], что характер английской крестьянской войны был совсем иной.

В Англии общая тенденция к поднятию благосостояния крестьян не повернулась в обратную сторону, а усилилась. Крепостничество стало исчезать, личные повинности крепостных начали заменяться денежными. Вместе с тем крупным землевладельцам по необходимости пришлось заменить труд крепостных трудомнаемных рабочих.Но в XIV в. не было еще и речи о значительном сельском пролетариате. «Сельскохозяйственные наемные рабочие были частью крестьяне, пользовавшиеся своим досугом для работы у крупных землевладельцев, отчасти же они представляли самостоятельный, относительно и абсолютно немногочисленный класс собственно наемных рабочих. И последние фактически также были хозяйничающими крестьянами, ибо кроме денежного вознаграждения они получали четыре и более акров пахатной земли и коттедж. Кроме того, они вместе с крестьянами пользовались общественной землей, на которой пасли скот и которая в то же время давала им отопление, торф, дрова и т. д.»[165]. Эти условия имели чрезвычайно неприятное для землевладельца (или его арендатора) последствие, что им приходилось платить очень высокое вознаграждение, причинявшее значительный ущерб земельной ренте. Большая часть мелкого дворянства разорилась именно вследствие этого.

Условия сделались еще неблагоприятнее для крупных землевладельцев после чумы, появившейся в 1348 г. во всей Европе и опустошавшей ее с несколькими перерывами в течение двух десятилетий. Она унесла, как полагают, 25 млн жизней. Во Франции чума усилила бедность сельского населения, в Англии она явилась средством для поднятия его благосостояния.

Правда, чума имела приятное свойство, присущее подобным эпидемиям и в Новейшее время: она хозяйничала преимущественно среди беднейших классов, щадя богатые[166], но, к сожалению, цивилизация тогда не зашла еще так далеко, чтобы бесчисленные массы рабочих валялись праздно на улицах. Щадя жизнь богачей, эпидемии все–таки задевали их жизненный нерв — кошелек. После чумы цена на труд страшно повысилась и создала состояние, не выносимое для землевладельцев. Поэтому уже в 1349 г. появился приказ короля Эдуарда III, обязывающий каждого земледельца–рабочего (labourer) и батрака (servant) работать, когда ему предлагали работу, и притом за определенную плату, в течение определенного промежутка времени. Плативший более высокое вознаграждение штрафовался, так же как и получавший его.

Этот закон, покровительствующий землевладельцам установлением максимального вознаграждения и минимального рабочего дня, остался, однако, не приведенным в исполнение, так же как и следовавшие за ним законы 1350 и 1360 гг., ибо он не мог увеличить количество пролетариев, нужное для того, чтобы сделать вознаграждение за рабочую силу соответствующим потребностям землевладельцев.

Война с Францией, превратившая много рабочих в наемников, не могла смягчить рабочий вопрос для землевладельцев. Но, с другой стороны, «нужда» землевладельцев непосредственно побуждала их покрывать дефицит своей кассы хорошо оплачиваемой военной службой и все новыми грабежами во Франции. Эта «нужда» была, вероятно, одной из главных причин, затягивавших войну с Францией; когда же после необычайных усилий движения, связанного с именем Орлеанской девы, англичане были, наконец, изгнаны из Франции, английское дворянство само себя истерзало бесконечными грабежами и убийствами во время тридцатилетней гражданской Войны Алой и Белой розы.

С другой стороны, «нужда» должна была сделать чрезвычайно популярными среди землевладельцев идеи виклефитской реформации, т. е. в сущности требование конфискации церковного имущества в их пользу.

Но в то же время они пытались также разрешить «рабочий вопрос», не разрешимый законодательным путем, путем открытого насилия. Они начали восстановлять прежние крепостнические отношения, начали заменять наемный труд принудительным трудом крестьян.

Ожесточение обеих сторон непрестанно возрастало. Это настроение крестьян явилось плодотворной почвой для проповеди лоллардских агитаторов. Правда, интересы крестьян были совершенно иные, чем интересы неимущих городских классов, но противникиу нихбыли одни и те же, ближайшая цель была одна — уничтожение насилия богачей, а с ними государственной власти. Что одни имели в виду преимущественно землевладельцев, а другие богатых купцов — это делу не мешало.

Правда, движение лоллардов, благодаря слиянию крестьян с низшими городскими классами, потеряло свой определенный характер; оно перестало быть чисто коммунистическим движением и сделалось демократическим, оппозиционным, вмещавшим множество различных направлений; но оно чрезвычайно усилилось.

Крестьяне начали организовываться для противодействия землевладельцам. Рассказывают, что они образовали союзы и собирали деньги, чтобы организовать средства для защиты своих интересов. По мнениюТ. Роджерса,много сделавшего для выяснения этого движения и очень помогшего нам в составлении этой главы, организаторами были преимущественно «бедные священники» лоллардов, внесшие в это движение сплоченность и единство.

К началу царствования Ричарда II противоречия между крестьянами и землевладельцами обострились до крайности. В последние годы правления Эдуарда III военное счастье покинуло англичан; в 1374 г. они должны были заключать перемирие, оставившее им во Франции лишь несколько пунктов переправы — Кале, Бордо, Байону. При вступлении на престол Ричарда II ему было только одиннадцать лет. При таком короле невозможно было вести великую войну. С другой стороны, Франция была слишком истощена, чтобы воспользоваться своим благоприятным положением. Перемирие, правда, было нарушено, но дело дошло лишь до незначительных столкновений. Теперь английское дворянство уже должно было довольствоваться исключительно доходами от своих имений и могло употребить все силы на эксплуатацию своих крестьян.

Если произвол господ возрос, то, с другой стороны, прекращение войны, возвратившее стольких наемников к плугу и увеличившее число умеющих владеть оружием, увеличило также и задор крестьян. Не удивительно, что дело вскоре дошло до кровавого столкновения между двумя враждебными классами.

Крестьяне принуждены были к восстанию, ибо власти начали противодействовать демократическому движению и жестоко преследовали лоллардских агитаторов, в том числе, конечно, и Джона Болля, заключенного по приказу архиепископа Кентерберийокого в тюрьму в Майдстоне. При своем аресте он будто бы сказал, что его вскоре освободят 20 000 друзей. Пророчество исполнилось.

Обыкновенно рассказывают, что причина крестьянского восстания была чисто случайной: податной чиновник обесчестил дочьWat Tyler’a(т. е. Вальтера, кирпичника или кровельщика), после чего тот из мести убил чиновника и призвал народ прекратить насилие насилием.

Но в действительности восстание возникло в различных местах одновременно, а именно 10 июня 1381 г. Наибольшее значение восстание имело вНорфольке —центре ткачества, иКенте,где крепостничество уже совершенно исчезло. Кентским восстанием руководилиWat Tyler,участвовавший в войне с Францией и опытный в военном деле, и священникДжек Строу.Инсургенты направились в Лондон, освободили по дороге Джона Болля из тюрьмы и расположились на Темном лугу (Blackheatn) перед Лондоном. Они пригласили короля на свидание; тот приплыл к ним по Темзе на корабле, но не осмелился причалить и вернулся, ничего не достигнув. Тогда крестьяне ворвались в Лондон (12 июня), куда их впустили товарищи, находившиеся в городе. Низшие классы соединились с ними, и инсургенты мстили разрушением дворцов своих угнетателей, не имея возможности захватить их самих. Между прочими они сожгли также дворец герцога Ланкастерского, наиболее ненавистного им. Но они не грабили «и, поймав кого–либо в краже, обезглавливали его, ибо больше всего ненавидели воров»[167].

Молодой пятнадцатилетний король заперся со своими советниками, несколькими дворянами и архиепископом Кентерберийским в Тауэре. Напрасно лондонский лорд–мэр Бальворт убеждал его сделать вылазку против бунтовщиков, говоря, что богатые лондонские граждане присоединятся к его войску. Граф Сольсбери указывал, что все будет напрасно, если король потерпит в открытом поле поражение от инсургентов, и мнение графа получило перевес, хотя король имел в своем распоряжении 8000 хорошо вооруженных людей. Страх перед крестьянами парализовал опытных военных людей. Восстание не было усмирено военной силой, король решился на переговоры. Это совсем иная картина, чем картина французской Жакерии!

Ричард имел уважительные причины быть податливым, ибо инсургенты взяли штурмом Тауэр (14 июня), убили архиепископа (того самого, который заключил в тюрьму Джона Болля), а также и других своих угнетателей, попавших им в руки.

Король незадолго до взятия Тауэра удалился в Майль–Энд для переговоров с восставшими. Они объявили, что хотят быть навсегда свободными крестьянами и требовали письменного признания своей свободы. Затем они требовали уничтожения привилегий дворянства на охоту и рыбную ловлю и других подобных уступок. Король согласился на все их требования и выказал готовность сейчас же дать нужные документы. Этим делом занялось тридцать писцов.

Таким образом, крестьяне достигли того, чего хотели. Большая часть их разошлась по домам. Одной из причин их ухода мог служить недостаток провианта, ибо они привезли с собой лишь немного запасов; по рассказу Фруассара, еще до занятия Лондона четвертая часть крестьян на Темном лугу голодала вследствие недостатка провианта. Но большая толпа под предводительством Wat Tyler’a, Джека Строу и Джона Болля осталась, чтобы следить за изготовлением документов, а быть может, и для того, чтобы добиться дальнейших уступок.

На другой день переговоры возобновились. Инсургенты в Смитфилде встретились с королем и его свитою. Ричард пригласил Wat Tyler’a для переговоров перед лицом обеих армий, и тот принял приглашение.

В то время как они говорили, к ним приблизился рыцарь, и, когда Tyler стал протестовать против этого, Ричард велел его арестовать. Толпа солдат во главе с известным уже нам лорд–мэром Walworth’oм кинулась на него, и он пал, предательски пронзенный многочисленными мечами. Ричард, несмотря на свою молодость, хорошо знакомый с коварством и лицемерием, называвшимися тогда государственной мудростью, подъехал к пораженным инсургентам, жалуясь, что Wat Tyler был предателем, хотевшим убить его, и заявил, что он сам будет их вождем. Этими россказнями он развлекал их, пока не явились вооруженные граждане Лондона. Но и тут Ричард и его сторонники не решились вступить в открытый бой. Они удовлетворились тем, что отрезали инсургентов от Лондона и восстановили в городе «порядок». Крестьянам были выданы вольные, и они разошлись[168].

Восстание в Норфольке имело худший исход. Крестьяне под предводительством некоего Джона Литльстрита (Littelstret) заняли 14 июня Норвич. Но епископ Норвичский Генри Спенсер быстро собрал около себя войско, напал на инсургентов и разбил их в сражении, в котором многих умертвил собственными руками. Пленных он велел сейчас же казнить; между ними был и Джон Литльстрит. При этом благочестивый архиепископ доставил себе удовольствие, самолично дав им последние утешения религии.

Более мелкие восстания большею частью кончались ничем. Когда крестьяне успокоились, Ричард стал придумывать, как бы изменить «королевскому слову», которое он и дал–то с намерением не держать его, а с целью обмануть крестьян. Это было тогда в моде.

Дипломатия находилась еще в младенческом возрасте; ложь, измена и предательство практиковались тогда развязнее, чем впоследствии, когда приходилось, считаясь с критикой народа, прикрывать дипломатическое мошенничество покровом нравственности. С XIV по XVII в. — и еще позже — держать слово и вообще быть честным считалось слабостью, которой великому правителю не следовало поддаваться.

Как только король собрал вокруг себя армию в 40 000 человек — «армию, каких до сих пор не бывало в Англии» (Walsingham), — он сбросил маску и учредил суды для наказания бунтовщиков. Население Эссекса послало к нему послов, чтобы напомнить об обещании. Но с тех пор как его окружало большое войско, король так ободрился, что ответил: «Рабами вы были, рабами и останетесь. Вы останетесь в крепостной зависимости, не в такой, как до сих пор, но в бесконечно худшей. Ибо пока мы будем жить и Божьей милостью править этим государством, мы употребим свой разум, свою силу и могущество, чтобы мучить вас так, что рабство ваше сделается предостерегающим примером для потомства»[169].

Этот вызов достиг своей цели. Крестьяне Эссекса снова восстали с оружием в руках, но, предоставленные самим себе — остальные графства остались спокойны, — они были разбиты войском короля.

По–видимому, дело «порядка» победило. Но английские государственные люди не могли скрыть от самих себя, что они не усмирили главного восстания в открытом бою и что они предотвратили зло лишь при помощи лжи, предательства и коварства.

Таким образом, восстание, несмотря на свою кажущуюся неудачу, отнюдь не было безрезультатным. Господа избегали пользоваться своей победой, ибо это могло вызвать вторичное восстание всего крестьянства. Освобождение английских крестьян от крепостной зависимости продолжалось, и к концу этого столетия оно почти вполне закончилось.

Но вместе с крестьянами в Лондоне и Норвиче поднялись также низшие классы городского населения; они были беззащитнее крестьян, и против них–то, главным образом, направилась месть победителя. Если нам говорят, что после окончания восстания над его вожаками был произведен кровавый суд и что 1500 человек, в том числе Джон Болль и Джек Строу, были убиты, то мы можем предполагать, что это больше коснулось городских бунтовщиков, чем крестьян. В парламентских актах сохранились имена 289 казненных вождей бунтовщиков; из них 151 были лондонскими обитателями, а 138, т. е. менее половины, — жителями других городов и сельскими.

Несчастный исход восстания лишь на короткое время задержал дело освобождения крестьянства. Зато он оказался ударом, почти совершенно уничтожившим движение лоллардов, да и вообще всю оппозицию папству.

Действительно, королю и дворянству показалось слишком рискованным самим взяться за революционное движение, отречься от папы и конфисковать церковные имущества, имея за спиной такое буйное население. Компромисс с папством состоялся тем легче, что как раз в это время оно перестало быть исключительным орудием французской политики. В 1378 г. начался великий раскол в Церкви, о котором мы еще поговорим ниже. Мир получил двух пап —французскогоиримского,поддерживаемого Германией и Англией.

Если бы реформационное движение действительно было следствием нравственного возмущения испорченностью папства, как нас уверяют идеологи — историки протестантизма, то движение Виклефа должно было бы получить особенный подъем именно во время церковного раскола, ибо тогда папство пришло в величайший нравственный упадок. Но история определяется интересами и борьбою классов, а с 1381 г. интересы господствующих классов Англии противоречили стремлениям Виклефа. Правда, он и его покровители не имели никакой связи с восстанием, напротив, его защитник Иоанн Ланкастерский был человеком, наиболее ненавидимым инсургентами. Но все же его учение оказалось более революционным, чем это было желательно господствующим классам Англии. Уже в 1382 г. лондонский собор проклял 24 его положения как еретические. В том же году парламент особым законом повелел светским судам поддерживать духовные. Виклефу не помогло издание вышедшего в 1382 г. сочинения «De blasphernia», в котором порицалось восстание крестьян. Даже его прежний покровитель герцог Ланкастерский сделался его противником. Виклеф был лишен звания профессора Оксфордского университета и своего сана; он должен был удалиться в свой приход Луттерворт, где и умер уже в 1384 г.

Лоллардам пришлось еще хуже. Со времен крестьянского восстания, на котором так сильно отразилась деятельность лоллардских агитаторов, всякий лоллард, которого удавалось открыть, безусловно считался преступником и наказывался смертью. В Англии началась такая же эпоха преследования лоллардов, как в Германии с воцарением Карла IV. Уничтожить лоллардов не удалось, но однако и они не могли приобрести вновь того значения, которое имели с 1360 по 1381 г. Как в Германии, так и в Англии они могли лишь выставить бесконечный ряд мучеников.

Восстание 1381 г. в силу необходимости повлияло также на остальную Европу и всюду усилило преследования против беггардов и вальденсов. К концу этого века у них не осталось ни одного безопасного убежища. Тогда, среди величайшего уныния, вдруг неожиданно настала для преследуемых и униженных эпоха торжества, чудесно показавшая им, как может быть «велик Бог в малых сих». Эпоха героев, подобная эпохе Великой французской революции, начавшейся в 1793 г., началась для коммунистических стремлений вБогемиивместес Гуситскими войнами.