Литература Великой английской революции представляет собой преимущественно временный интерес, так как она отвечала, главным образом, непосредственным потребностям данной минуты. Это верно даже относительно таких сочинений, как «The Tenure of Kings and Magistrates»[542]Мильтона, рассматривающего свою тему с более принципиальной точки зрения. Лишь относительно религиозного вопроса можно сказать, что революции предшествовала национальная революционная литература. Но хотя религиозный вопрос в известном смысле был вопросом политическим, все же обсуждавшие его сочинения не касались данного общественного порядка и государственного строя. Когда дело дошло до открытой борьбы между королем и парламентом, умы были заняты не теоретическими рассуждениями о сущности и задачах государства; эта борьба была только более обострившейся стадией борьбы короля с парламентом. В этом заключается одно из величайших различий между английской и французской революциями. Последней предшествовало радикальное исследование и подкапывание путем литературы оснований государства и общества; первая же лишь впоследствии вызвала возникновение собственной политической и философской литературы. Сочинения итальянских государственных философов, особенно Макиавелли, шотландца Буханана и голландца Гротиуса, несомненно имели известное влияние на наиболее начитанных вождей партий. Однако там, где ссылки на древнее английское право было мало, революционный материал должна была давать, главным образом, Библия, и она дала его действительно немало.

Но так как литература в Англии едва поспевала за событиями, то не удивительно, что первое значительное сочинение по государствоведению той эпохи было враждебно революции. Приверженцы революции были слишком заняты обсуждением практических мероприятий и не имели времени подолгу разбираться в социальных и государственных теориях. Они брались за перо лишь для того, чтобы подвергнуть критике или оправдать определенные мероприятия или проекты. Первый написавший чисто теоретическое сочинение о сущности и принципах государства был Т. Гоббс, знаменитый философ государственного абсолютизма.

Это сочинение, появившееся в 1651 г. на английском языке, — «Левиафан». Ему в 1642 г. предшествовал трактат о «гражданине», основные положения которого повторяются в «Левиафане». Поэтому мы ограничимся рассмотрением изложенной в последнем социальной теории, имевшей такое большое влияние на всю государственно–философскую литературу и даже на многих социалистов XIX столетия.

Название «Левиафан» намекает на чудовищную мифическую рыбу, о которой идет речь в Книге Иова. Гоббс называет Левиафаном государство или государственную власть[543], благодаря которой «война всех против всех», которая иначе свирепствовала бы, принимает правильную форму, и вследствие этого человеку гарантируется безопасное пользование плодами его труда или собственности. Левиафан — суверенный повелитель государства (по–латыниcivitas,по–английскиcommonwealth),и хотя Гоббс высказывается очень решительно за абсолютную монархию как за наиболее целесообразную форму правления, но он заявляет, что теория одинаково применима, идет ли речь об абсолютной суверенности отдельного лица или целого собрания лиц. Он безусловный противник разделения власти. Суверенные права должны принадлежать определенной личности или корпорации. Для Гоббса вся суть впорядке;его можно было бы назвать философом порядка во что бы то ни стало. У него все подчинено суверенной власти государства в такой степени, что после реставрации его, безусловного сторонника государственной церкви, епископы последней обвиняли в неуважении к Богу. Не потому, что он отрицал Бога — несмотря на весь свой материализм, он безусловно настаивал на существовании Бога[544], — но потому, что он отрицал всякое право Церкви по отношению к государству[545], а это, с точки зрения епископов, было, конечно, гораздо хуже. Последовательный теоретик государственного абсолютизма на время сумел даже навлечь на себя вражду своего царственного ученика Карла Стюарта, впоследствии Карла II, потому что он выводил абсолютную власть королей не прямо от Бога, но обосновывал ее чисто утилитаристическим путем. Королевская власть, по Гоббсу, лишь постольку исходит от Бога, поскольку она вытекает из природы вещей, созданных Богом, и представляет собой наиболее благоприятный исход из того состояния, когда люди предоставлены самим себе, когда «homo nomini lupus est».

Абсолютная государственная власть у Гоббса основывается первоначально либо на подчинении завоевателю, либо на договоре. В том и в другом случае перенесение власти происходит из страха: в первом случае — из страха перед завоевателем, во втором — из страха перед дурными наклонностями людей, от которых должен защитить правитель. В обоих случаях раз переданная или признанная властьне может быть отнята,она раз навсегда принадлежитсуверену,и последний может только добровольно отказаться от нее, но она не может быть потеряна им юридически. Лишь в том случае, если он окажется неспособным следить за соблюдением законов и защищать страну, прекращается обязанность ему подчиняться.

Каждым правом, которым отдельная личность пользуется на законном основании, она обязана суверену, ни у кого нет никаких прав против суверена. Так называемое естественное право действует только в отношениях стоящих вне гражданского права и не может быть противопоставляемо последнему. Собственность существует только благодаря гражданскому праву; в естественном состоянии все имеют одинаковые права на все; каждое отдельное лицо, каждая группа лиц обладает лишь тем, чем они завладели благодаря хитрости или насилию.«Существующее в настоящее время неравенство введено гражданскими законами»…«Распределение этих средств пропитания (земли, привилегий промышленности и торговли) установляет «мое, твое, его», т. е., одним словом, собственность, и во всех государствах с каким бы то ни было устройством оно подчинено суверенной власти… Отсюда мы можем сделать вывод, что собственность каждого подданного на его землю выражается в праве не допускать всех других подданных к пользованию этой землей,но не вправе не допускать к пользованию ею своего суверена,кто бы он ни был — коллегиальное учреждение или монарх».

Можно было бы присоединить к этим положениям о собственности еще многие другие, подобные им, заключающиеся в «Левиафане», и не нужно подробных комментариев, чтобы доказать, как легко из этих положений сделать выводы в духе социализма. Однако Гоббс, несмотря на свои добрые намерения, был очень далек от каких бы то ни было выводов в социалистическом духе. Идеи его имели совсем другое направление. Но также он был далек отчистыхумозрений; его выводы, наоборот, несмотря на абстрактную формулировку, имеют оченьконкретныйсмысл и относятся к политической борьбе его эпохи. Это явствует из главы 29 книги Гоббса, где он говорит о причинах распада государств. Там идет речь обо всех огорчениях приверженцев королевской власти[546], и между прочим, говорится как о большом зле, как о «болезни» государства о трудности, с которой сопряжено взимание денег для целей государства, особенно когда приближается война. «Эти затруднения, — говорится далее, — возникают благодаря установившемуся мнению, что каждый подданный обладает правом собственности на свои земли и богатства, исключающие право суверена пользоваться ими». Такова сокровенная причина слез, проливаемых добряком Гоббсом по поводу теории святости частной собственности. Называя далее накопление больших сумм денег в руках немногих, благодаря откупам и монополиям, болезнью государства и сравнивая эту болезнь с плевритом у человека, Гоббс оригинален лишь в этом сравнении; вообще же, он опять говорит только оденьгахкак о «крови» социального организма, а не о накоплении какого бы то ни было имущества; против крупного землевладения он ничего не имеет.

Однако нельзя безнаказанно возводить чисто практические вопросы на степень теоретических аксиом; поэтому «master Hobbs»(Hobbes —латинская орфография) после смерти прослыл социалистом и утопистом[547]. Действительно, стоит только заменить абсолютного монарха или абсолютное коллегиальное правительство абсолютным суверенитетом народа, и тогда, благодаря приведенным выше положениям, окажутся налицо все необходимые для радикального преобразования общества условия. Однако Гоббс, несмотря на свой материализм, является утопистом также и как теоретик монархического абсолютизма, ибо обосновывает его на «правах», не имеющих под собой почвы. Правда, он говорит, что суверен может передать многие из своих прав и все–таки остаться патроном, если он только сохранит за собой вооруженную силу, право взимать деньги и определять, какие учения могут быть распространяемы; но каким образом и при каких обстоятельствах это возможно, об этом Гоббс не говорит ничего. Наоборот, он здесь же приписывает причину гражданской войны распространениюмнения(opinion), будто эти полномочия распределены между королем, лордами и палатой общин. Не будь это мнение так распространено, «народ никогда не раскололся бы на партии».

Из всех возражений, вызванных «Левиафаном» со стороны современников Гоббса, несомненно, самым замечательным и единственным, представляющим для нас интерес является «Оцеана» Джемса Гаррингтона. Гаррингтона, так же как и Гоббса, нельзя назвать социалистом, но его литературная деятельность имела большое и, можно даже сказать, законное влияние на развитие социалистических идей. Мы даже увидим ниже, что несомненный буржуа по убеждениям, Гаррингтон имеет больше прав на место в истории социализма, чем многие «фабриканты» социалистических «государств будущего».

Прежде всего считаем нужным сказать несколько слов о личности Джемса Гаррингтона. Он родился в 1611 г., происходил из очень состоятельной и видной семьи Рутландшира, связанной узами родства со многими представителями высшего дворянства. В молодости Гаррингтон отличался крайней любознательностью, а своей серьезностью внушал своим родителям больше уважения, чем они ему. В зрелом же возрасте он отличался, наоборот, жизнерадостным, веселым темпераментом и блестящим остроумием. Проучившись несколько лет в Оксфордском университете, он для расширения своих познаний путем непосредственных наблюдений путешествовал по Голландии, Дании, Германии, Франции и Италии. В последней на него особенно сильное впечатление произвела Венецианская республика и ее устройство. Возвратившись в Англию, где между тем умер его отец, он посвятил себя воспитанию своих родных и сводных сестер и братьев, продолжая в то же время учиться и управлять своими имениями. Он славился чрезвычайной щедростью. Когда друзья убеждали его ничего не дарить неблагодарным, он, говорят, возражал им, что у них души ростовщиков, если они за подарки требуют такой огромной платы, как благодарность.

В Гааге Гаррингтон, благодаря своему родственнику, попал ко двору сестры Карла I Елизаветы, жены бежавшего богемского короля. В Англии он тоже часто бывал при дворе, но не старался занять там никакой должности. Такие чисто личные отношения содействовали, вероятно, тому, что он не особенно выделился в борьбе между королем и парламентом, хотя принципиально он был очень склонен к парламентской партии и открыто высказывал это. Когда Карл I в 1647 г. после своего ареста по постановлению парламента был заключен в Гольденби, Гаррингтону и некоему Томасу Герберту было разрешено иметь с ним постоянное общение. На острове Уайт в числе лиц, окружавших Карла, был также Гаррингтон. Карл особенно любил беседовать с последним, пока разговор не касался монархии или республики, так как Гаррингтон не скрывал своей симпатии к последней. Когда Карл был перевезен, наконец, в Виндзор, Гаррингтон был разлучен с ним и арестован, так как отказался клятвенно обещать, что он будет доносить о попытках короля бежать и станет препятствовать этим попыткам. Впрочем, влиятельный Айртон вскоре добился его освобождения, и Гаррингтон еще несколько раз посетил Карла в Сен–Джеме и проводил его на эшафот.

После казни короля Гаррингтон надолго совершенно замкнулся в стенах своего кабинета. Насильственная смерть короля, которого он как человека высоко ценил, сильно потрясла его, но она не могла заставить его сделаться врагом республики. Он, наоборот, в уединении решил написать сочинение, которое, по его мнению, должно было указать партиям выход из треволнений данного времени. Это сочинение — «Оцеана». Прежде чем отдать ее в печать, Гаррингтон показал ее некоторым своим знакомым — между прочим, уже известному нам майору Уайльтману — и прочел им некоторые отрывки из нее. Когда он, наконец, отдал «Оцеану» в печать, она была конфискована у типографа и перевезена в Уайт–Галь. Конфисковали ее потому, что правительству было донесено о заключающихся в ней ужасах. Несмотря на все старания, Гаррингтон не мог добиться ее возвращения, пока, наконец, любимой дочери Кромвеля леди Бриджет Клейполь удалось упросить всемогущего диктатора, чтобы он распорядился выдать сочинение автору. Говорят, будто Кромвель впоследствии, когда «Оцеана» появилась с посвящением ему, сказал, что он видит, что автор хотел бы заставить его покинуть свое влиятельное положение, но что он из–за нескольких листов бумаги не откажется от того, чего добился при помощи меча. Он–де сам больше, чем кто бы то ни было, противник единоличная правления, но он был вынужден взять на себя роль верховного правителя (Constable), когда оказалось, что партии в стране иначе никогда не придут к соглашению насчет формы правления.

«Оцеана» появилась в 1656 г. и тотчас же вызвала против себя ряд возражений, исходивших почти исключительно от теологов. Гаррингтон не оставался в долгу перед своими противниками, и его полемические сочинения, хотя и несколько растянутые, обнаружили в нем основательно начитанного и остроумного диалектика. Важнейшим из этих полемических сочинений является «The Prerogative of Popular Government», первая часть которого направлена против «Considerations upon Oceana» Матью Врена (сына епископа элийского), а вторая — против некоторых теологов по поводу избирательных систем в древности и в первых церковных общинах. На появившееся в 1659 г. возражение Врена «За монархию» Гаррингтон отвечал небольшим насмешливым произведением «The Politicaster». Очень кратким и полным иронии был далее его ответ на сочинение «The Holy Commonwealth», которое набожный многоречивый пуританин Ричард Бакстер противопоставил изображенному в «Оцеане» «языческому» государству[548]. По желанию друзей Гаррингтон в 1659 г. издал сокращенное изложение заключающихся в «Оцеане» принципов под заглавием «The Art of Lawgiving», а затем изложенную по пунктам «Systems of Politics», представляющую собой еще более сокращенную передачу «Оцеаны». Из остальных сочинений Гаррингтона достойны внимания собрание политических афоризмов, диалог, в котором диалектически развиваются принципы «Оцеаны», и трактат «Семь образцов государственного устройства из древней и новейшей истории».

В 1659 г. Гаррингтон учредил клуб для пропаганды и выяснения своих проектов по принципу круговых выборов, играющему в идеальном государстве Гаррингтона выдающуюся роль; клуб этот получил название «The Rota». В числе его членов были наиболее передовые демократы того времени и многие писатели, пользовавшееся известностью. Кроме Джона Уайльтмана, «левеллера» Максимилиана Петти и получившего впоследствии столь большую известность Вильяма Петти, которых мы уже выше упоминали в числе членов клуба, к нему принадлежали республиканец Генри Невилль, автор «Plato rediviwus», приверженец пятого царствия майор Веннер и известный ученик Мильтона Скиннер[549]. Заседания были очень многолюдны, а о прениях, которые велись в клубе по поводу различных форм правления, даже враждебный республиканцам Антоний Вуд говорит в своем «Athenae Oxonienses», что они «были наиболее остроумными и тонкими, какие когда–либо приходилось слышать». Аргументация в парламенте в сравнении с ними казалась безусловно плоской. Лишь очень немногие члены парламента были одновременно членами клуба «The Rota», большинство и слышать не хотели о круговом принципе. Когда генерал Монк в феврале 1660 г. вновь призвал исключенных роялистских членов долгого парламента и, таким образом, начал реставрацию, клуб, тенденции которого в данный момент не могли быть осуществлены, распался.

Реставрированной монархии Гаррингтон казался «подозрительным» человеком, и в конце декабря 1661 г. друг Карла I, сопровождавший его на эшафот, вдруг был арестован без объяснения причин и посажен в Тауэр в строгое заключение. Лишь после долгих ходатайств его сестер его подвергли допросу, причем оказалось, что он арестован по доносу, будто он принимал участие в тайных собраниях представителей всех секций республиканской партии, на которых обсуждались пути к насильственному восстановлению республики и был выработан целый план для достижения этой цели. Дело, однако, так и кончилось допросом; все заявления Гаррингтона, требовавшего суда, чтобы иметь возможность доказать свою невиновность, были безрезультатны. Когда он, наконец, через одну из своих сестер потребовал судебного распоряжения об аресте, его после тяжелого полугодового предварительного заключения очень поспешно и тайно увезли и заключили на совершенно необитаемом скалистом острове Сен Никлас, против Плимута. Лишь когда он заболел там скорбутом, ему под высокий залог (5 тыс. фунтов стерлингов) разрешили жить в Плимутской крепости. Там он попал в руки шарлатану врачу, едва не убившему его лошадиными дозами всевозможных лекарств. К счастью, сестры в последний момент добились от короля приказа об освобождении Гаррингтона, и последний, посетив различные купальные курорты, вернулся в Лондон, где жил до 1677 г.; впрочем, совершенно оправиться он уже не мог. Уже в Плимуте говорили, что рассудок его пострадал от болезни, и в Лондоне также; несмотря на то, что он рассуждал вполне логично, на него смотрели как на душевнобольного благодаря его замечаниям о природе его болезни и о законах природы вообще. Возможно, что он в самом деле страдал галлюцинациями, но возможно также, что окружающие просто не понимали его и принимали в буквальном смысле его манеру выражаться фигурально. Среди оставленных документов нашлось начало трактата о «Механике природы»; в нем он на примере своей собственной болезни хочет доказать верность сделанных им во время болезни наблюдений. В этом трактате заключаются очень фантастические предположения, какие при недостаточном знакомстве с природою в то время должен был сделать каждый, кто желал дать цельную картину «самосозидающей» природы. В общем же, трактат отличается такой стройностью и законченностью, что мысль о безумии его автора совершенно не может иметь места. Его первая часть заключает в себе многие положения, изобличающие очень острый ум. Приведем здесь несколько выдержек оттуда.

«Природа — этода будет,это дыхание и во всей сфере ее деятельности истинное слово Божие. Природа — дух, тот же Дух Божий, который вначале носился над водами; она его пластическая сила, «dynamis» или «diaplasike», «energia zotike». Она есть Провидение Божие в Его господстве над делами сего мира, между прочим, и то Провидение, о котором сказано, что без него даже и воробей не погибнет. Природа непогрешима… но она ограничена и не может пойти дальше материи, поэтому от нее нельзя ждать чуда… Природа не только дух, но она также снабжена или, вернее, снабжает себя бесчисленным множеством служебных духов, при помощи которых она воздействует на всю материю вообще — вселенную, или на отдельные части — тела людей. Эти служебные духи — определенныеэфирные частицы,невидимо смешанные с элементарной материей; они действуют обыкновенно незаметно или неощутимо имогут(!) быть названы животными духами… Животные духи, встречаются ли они во Вселенной или в теле человека, бывают добрыми или злыми — сообразно сматерией,в которой иизкоторой они созданы. Добрый для одного создания дух является злым для другого, подобно тому как пища некоторых животных является ядом для людей… Ничто в природе не уничтожается и не теряется, и поэтому все, что выдыхается (транспирируется), принимается духами Вселенной и используется каким бы то ни было образом».

Если оставить в стороне выражение «дух», то придется признать, что Гаррингтон был настолько близок к материалистическому миросозерцанию, насколько это было вообще возможно в ту эпоху. Даже наиболее таинственное и фантастическое положение трактата Гаррингтона имеет безусловно материалистический смысл, и Гаррингтон в своем введении совершенно определенно говорит, что он желает, оставив в стороне все книги и теории, описывать природу в том же виде, в каком она «впервые представилась моим чувствам, а через чувства и моему разуму». Это положение гласит: «Животные духи при своем распространении обыкновенно вытягиваются в различные фигуры, соответствующие рукам и пальцам, при помощи которых они в процессе дыхания (транспирации) перерабатывают материю, подобно тому как освобождают ее в организме после ее поглощения, а именно — механическим путем (by manufacture); ибо это безусловно механические действия и настоящий физический труд, как тот, который производится в наших мастерских и работных домах».

Подобно тому как Гаррингтон сравнивает здесь «животные духи» с руками и пальцами, так он, по–видимому, в беседе с окружающими пользовался иногда еще более картинными аналогиями, причем не всегда выражался настолько ясно, чтобы слушатели могли принимать аналоги именно как только таковые. Отсюда рассказы, будто он называл летающих вокруг него мух и пчел выделениями своего мозга, будто он говорил, что его посещают ангелы и диаволы, и т. д. В трактате нет никаких намеков на такие галлюцинации; единственный раз, когда в нем упоминаются понятия «ангельский и диавольский», они прилагаются к действиям охарактеризованных выше животных духов и объясняются ими. Словом, о безумии Гаррингтона из этого трактата нельзя сделать никаких выводов.

Вот все, что мы хотели сказать об авторе «Оцеаны». Обратимся теперь к самому сочинению и к позднейшим его переделкам.

Уже самое заглавие показывает, что «Оцеана» есть плод фантазии, описание не какого–либо существующего государства, но государства, каким оно должно быть. Следовательно, в этом отношении ее надо отнести к числу утопий. И все же в ней нет ничего утопического, кроме уверенности Гаррингтона, что стоит только надлежащим образом устроить государство, и оно навеки останется в таком же состоянии, пока существование его или равновесие не будет нарушеновнешнеюсилой. Вообще же, именно понимание истории составляет наиболее замечательную черту Гаррингтона, ибо этим пониманием он сделал весьма важный шаг к историческому материализму; и хотя «Оцеана» изображает государство не таким, каково оно в действительности, все же предпосылки данного ею изображения взяты издействительности,и выводы ее сделаны на основанииданных условий.

Государство «Оцеана» — это Англия, какою ее знал Гаррингтон и его современники. Гаррингтон не только не старается скрыть это, но наоборот, стремится внушить это читателям. Оцеана была рассчитана на немедленное практическое осуществление; все имена в ней взяты с греческого или латинского языков и составлены так, чтобы как можно яснее охарактеризовать лица или предметы, которые они обозначают. Так, например, название самой Англии — Оцеана. Лондон Гаррингтон называет Emporium. Вестминстер (ввиду того, что это аббатство) — Hiera; Вестминстер–Галь — Pantheon. Король Иоан назван Adoxus (бесславный), Генрих VII — Panurgus (хитрый), Елизавета — Parthenia (девственная), Иаков I — Morpheus (бог сна или непостоянный), Бакон — Veruiamius, Гоббс — Leviathan, Оливер Кромвель — Oipheus Megaietor (победоносный и великодушный) и т. д.

Книга «Оцеана» распадается на 4 отдела. В первом говорится о различных формах правления или государства, во втором — о наиболее целесообразном способе учредить республику, в третьем — о примере основанной на надлежащих принципах республики, т. е. об Оцеане (Англии, превращенной в такую республику), в четвертом же излагаются предполагаемые результаты превращения Англии в республику по образцу Оцеаны.

Республика предполагается смешанно–буржуазная; из ее учреждений «Rota» и «Ballot», собственно, наименее существенны, хотя Гаррингтон с особенною любовью останавливается на них. Он наблюдал их в действии в Венеции, и венецианское государственное устройство, вполне приспособленное к условиям этой республики, казалось ему чуть ли не совершенством. Но так как он прекрасно сознавал различие материальных основ Венецианской республики и Британского государства[550], то он должен был также понимать, что для Англии можно было, в конце концов, отыскать и другие средства предупредить олигархию, помимо голосования шарами и круговых выборов адриатической республики. Впрочем, им, по–видимому, овладела мысль предлагать повсюду лишь такие мероприятия, пригодность которых уже обнаружилась в другом месте, для которых имелись прецеденты, и быть может, не его вина, что о его «Rota» писали гораздо больше, чем, например, об его «аграрном законе».

Этот, как он его называл, «Agrarian» должен был представлять собой дальнейшую и притом наиболее существенную гарантию против возвращения к монархическому или феодальному строю. По этому закону никто не должен был владеть землею, дающею более двух тысяч фунтов стерлингов годового дохода. Если же кто–либо при введении этого закона имел земли больше, он лишался права передать ее по наследству отдельному лицу. Таким образом, согласно его оценке доходности земли в тогдашней Англии земля должна была распределиться, во всяком случае, не меньше чем между 5 тыс. владельцев, благодаря чему была бы немыслима олигархия и опирающаяся на нее монархия. Впрочем, до такой концентрации дело, по мнению Гаррингтона, никогда не дойдет. Он, наоборот, рассчитывает на перевес мелкого землевладения над крупным, полагая, что первое будет относиться ко второму, по крайней мере, как 3 к 1. Этим самым, по его мнению,6 принципе,уже дан демократический характер устройства, ибо government follows property («господство сообразуется с собственностью», или, как мы сказали бы в настоящее время, политическое устройство) всюду соответствует распределению собственности.

Такова основная мысль, красной нитью проходящая через все сочинение Гаррингтона, которую он всюду прослеживает в истории и на основании которой он дает весьма меткие объяснения исторических явлений, а подчас даже воистину гениальные предсказания. Принимая во внимание тогдашнюю структуру Англии, нечего удивляться тому, что Гаррингтон видит центр тяжести в собственности на землю. Собственность на деньги и движимое имущество, по его мнению, не имеет значения, ибо «она имеет крылья», а это было безусловно верно в ту эпоху, когда крупный купец был еще «merchantadventurer»и когда мануфактура находилась еще в первых стадиях своего развития. Гаррингтон говорит, что попытка основать аристократическое правление на одной только денежной собственности редко или никогда не имела успеха. Только в тех государствах, где население живет главным образом торговлей, как, например, в Венеции или Голландии, распределение денежной собственности может иметь такое же значение, как в других местах распределение собственности на землю.

Из развития земельной собственности при Тюдорах Гаррингтон объясняет неизбежность политической революции в Англии. Он описывает, как Генрих VII путем распущения дружин, изменения законов о передаче земли, а также путем издания законов, благоприятствующих возникновению независимого крестьянства, ослабил феодальное землевладение и увеличил землевладение «народа», т. е. буржуазных классов, и, таким образом, сам взрастил ту силу, которая, в конце концов, должна была сделаться опасной для престола. Он рассказывает, как Генрих VIII разрушением монастырей способствовал этому процессу и доставил «народной промышленности» такую богатую «добычу», что уже при Елизавете взаимоотношение сил настолько изменилось, что мудрому совету королевы можно было уже почти совсем игнорировать дворянство; как, наконец, для полного падения королевской власти было уже сделано все, когда народ понял тайну своей власти, доселе ему неведомую. И тогда–то «королю, настолько уже упрямому в спорах, насколько была слаба королевская власть, духовенство дало толчок к действиям, стоившим ему жизни.

Ибо палата лордов, одна только устоявшая до сих пор, распалась и отделила короля от народа, показав, таким образом, что Крас умер и что Истмийский перешеек прорван. Но королевство, лишившееся дворянства, может иметь одно только прибежище на земле — армию; поэтому распадение правительства (т. е. элементов, на которые опиралось правительство) повело к гражданской войне, а не гражданская война к распадению правительства».

Восстановление королевства Гаррингтон считал невозможным иначе, как при новом изменении имущественных отношений. Премудрые критики (например, старший Дизраели[551]) издевались над этим утверждением и указывали на то, что уже четыре года спустя после появления «Оцеаны» все–таки монархия была реставрирована. Но это доказывает только, как плохо они поняли Гаррингтона. Он утверждал только невозможность вновь упразднить политическое господство буржуазных классов, в том числе обуржуазившееся землевладение, иначе как путем существенного изменения имущественных отношений, и история доказала справедливость этого утверждения. Гаррингтон очень хорошо знал, что существуют смешанные формы правления, и привел целый ряд примеров этому из истории. Но он каждый раз старался найти и установить, «в каком именно элементе правительства лежал центр тяжести» и сообразно с этим определял его характер. Он не мог предвидеть появления урода, именуемого парламентской монархией, но появление последнего является торжеством теории Гаррингтона, а не опровержением ее[552].

Неудача, которую потерпели Стюарты в своей политике восстановить абсолютную монархию, доказала справедливость того, что Гаррингтон приводил как возражение Гоббсу.

«Вы хотите основать королевство, — писал он, — но каким бы оно ни было новым, если вы не можете устроить его, как Левиафана, при помощи одной только геометрии (ибо можно ли назвать иначе ничем не обоснованное требование, чтобы каждый жертвовал своей волей воле монарха), оно все–таки будет покоиться настарыхпринципах, т. е. либо на существовании могущественногодворянства,либо на существованииармии,а это возможно лишь при условии соответственного перемещениясобственности»(Оцеана). Слова, относящиеся к армии, следует понимать в том смысле, что армия должна состоять из другого племени и что земля, на которой она поселилась, принадлежитмонарху,примером чего могут служить мамелюки в Египте. Гоббс, между прочим, насмешливо относится к «договорному государству», как его понимали республиканцы, и утверждает, что закон существует лишь благодаря силемеча,что без нее он просто лист бумаги. На это Гаррингтон отвечает: «Он [Левиафан] мог бы сделать и дальнейший вывод — что меч безруки,которая владеет им, просто кусок холодного железа. Рука, владеющая мечом, — это национальная милиция… Армия же животное, которое имеет большой желудок и требует пищи, поэтому мы снова приходим к вопросу: какое у вас пастбище? А ваше пастбище в свою очередь зависит от распределениясобственности,без которой общественная власть — простое название или игрушка». Словом, тот, кто имеет средства доставлять этому животному с большим желудком пастбище, подобно тому как султан содержит своих тимариотов, тот может смеяться над договорным государством. Но когда пастбищем является обремененное арендаторами и крепостными дворянское (феодальное) землевладение, «то королю при таком положении вещей невозможно править иначе как на основании договора; если же он нарушит договор, ему придется тяжело поплатиться за это».

Гаррингтон является противником исключительно Гоббса–политика; к философу Гоббсу он питает величайшее уважение. «Правда, — говорит он в «The Prerogative of Popular Governement», — я опровергал политические учения господина Гоббса с таким же пренебрежением, с каким он сам нападал на политические учения величайших авторов… Тем не менее я твердо убежден, что господин Гоббс в большинстве других вопросов в настоящее время является величайшим писателем всего мира и что в будущем на него будут смотреть как на такового. Что же касается, в частности, его трактатов о природе человека, то они являются величайшими из новейших откровений.Яследовал и буду следовать им».

Однако он идет дальше Гоббса и применяет его определение воли к истории. «Закон есть продукт воли, — пишет он в «The Prerogative», — но воля действует не без побудительной причины, а побудительной причиной воли являетсявыгода.Поэтому смешно говорить о какой–нибудь форме правления или государственного устройства, что она наиболее естественная.Правительство —это слово употребляется всегда в самом широком значении, в смысле государственного устройства — будет одинаково искусственным, все равно, является ли оно в демократической форме или монархической, следовательно, для того чтобы знать, какое из них естественнее, мы должны исследовать, которое из этих произведение искусства ближе к природе. Возьмем, например, дом и корабль; первый является естественным на земле, второй — на море. Все правительства одинаково искусственны в своей деятельности или по существу и одинаково естественны по отношению к причинам или к реальным основаниям, на которых они покоятся».

С величайшим уважением Гаррингтон говорит о Макиавелли. Последний кажется ему «достойным удивления… царем политических писателей»[553]. Тем не менее он совершенно не зависит от него в духовном отношении и нередко очень удачно исправляет его. ««Испорченный народ, — говорит Макиавелли, — неспособен к республиканскому правлению». Но когда Макиавелли начинает излагать, что значитиспорченный народ,он запутывается. И я не вижу иного выхода из созданного им лабиринта, кроме утверждения, что раз распределение собственности изменилось, народ по необходимостидолженсделаться испорченным с точки зрения прежней формы правления.Но испорченность в этом смысле имеет только такое же значение, как в телах природы, ибо гибель одной формы правления знаменует рождение новой.Поэтому если распределение собственности идет от монархии, то испорченность народа в данном случае делает его пригодным для республики. Но так как я знаю, что Макиавелли подразумевает испорченность нравов, то я добавляю, что последняя также зависит от изменения в распределении собственности… Там, где распределение собственности теряет свой демократический характер и становится олигархическим и монархическим, общее благо, а также связанные с ним разум и справедливость уступают свое место частным интересам. Воздержность сменяется роскошью, свобода — рабством… Но процесс распределения собственности в Англии совершался в обратном порядке, чем в Риме. Поэтому нравы народа не испортились, но наоборот, сделались достойными республики» (Оцеана). Раскрытие революционного значения испорченности представляет собой немаловажную заслугу.

Мы могли бы цитировать еще многие места, которые показывают, что Гаррингтон был настолько близок к историческому материализму, насколько вообще можно было быть близким к нему в XVII столетии. Когда он, например, говорит только о собственности как об основе политических и прочих учреждений, которые являются ее надстройками, то он понимает собственность отнюдь не в узком смысле. «Промышленность, — говорит он в «Systems of Politics», — является более, чем что бы то ни было другое, областью накопления, а накопление более, чем что бы то ни было другое, ненавидит уравнительные тенденции». А так как «доходы народа находятся в зависимости от доходов промышленности», то совсем исключается опасность, что народ примется за насильственное уравнение (levelling). Это было безусловно верно в то время, когда писал Гаррингтон. Этот последний считает существование джентри, т. е. класса состоятельных собственников, не только безопасным, но даже полезным для демократии, если только большая часть земли останется в руках крестьян. Такой взгляд в то время, когда он писал, также имел достаточные основания. Все усовершенствования в обработке земли получали начало в больших имениях. В «Оцеане» Гаррингтон говорит, что наибольшей славы был бы достоин тот, кто нашел бы средство положить конец повышению арендной платы вследствие конкуренции, не допуская в то же время рационального сельского хозяйства.

Утверждая существование зависимости политического строя от распределения собственности, Гаррингтон понимает, что другие факторы, как, например, географическое положение страны, могут воздействовать на политические условия и изменять их. Поэтому–то он думает, чтовАнглии, благодаря ее островному, защищенному от внешних влияний положению, развитие может идти безусловно сообразно с распределением в ней собственности. Его сотрудник, уже упомянутый выше Генри Невиль в своем появившемся в 1683 г. «Plato redivivus» объясняет относительную долговечность императорской власти в тогдашней Германии опасным соседством Франции, с одной стороны, и постоянно угрожающими турецкими нашествиями — с другой, между тем как сам Гаррингтон уже в «The Prerogative» назвал Германскую империю чем–то вроде республики мелких князей, которая «являет собою не особенно хороший пример». Тот факт, что Гаррингтон под словомнародразумеет все вообще буржуазные классы, нельзя считать признаком отсталости, тем более что даже Сен–Симон уже в начале XIX в. называл все вообще промышленное население — как трудящихся, так и работодателей — рабочими. В эпоху Гаррингтона промышленные классы отличались один от другого только размерами своего состояния или своих доходов. Тогда существовали пауперы, но еще не было класса пролетариев, осужденных на постоянную зависимость. Сообразно с этим и классифицируется население в Оцеане.

Народ в образцовой республике Гаррингтона разделен на «свободных (или граждан) и крепостных». К последнему слову в пояснение прибавлено: «пока они остаются таковыми» (while such). «Ибо, — говорится далее, — как только они делаются независимыми, т. е. начинают жить на собственный счет, они становятся свободными или гражданами». По мнению Гаррингтона, это установление не нуждается ни в каком обосновании, ибо «состояние [экономической] зависимости по самому существу своему несовместимо со свободой или с участием в управлении республикой» (Оцеана).

Для нас представляет здесь интерес другое деление населения Оцеаны, а именно — надва класса — сообразно с получаемыми ими доходами.К первому классу относятся граждане, получающие свыше 100 фунтов стерлингов дохода, ко второму — получающие 100 или меньше. Это деление имеет значение для организациизащиты страны;получающие свыше 100 фунтов дохода обязаны служить в кавалерии, получающие же меньше 100 фунтов служат в пехоте. Все мужчины моложе тридцати лет должны служить в полевой армии, достигшие же тридцатилетнего возраста несут гарнизонную службу. В противоположность левеллерам, Гаррингтон не допускает никаких льгот по воинской повинности, только в ее всеобщности он видит гарантию против возникновения в армии антидемократических тенденций. Он является сторонником всеобщей воинской повинности также и вследствие чисто военных соображений. По его мнению, невыгодно вести войну с маленькой армией. Далее, деление на классы сообразно доходам определяет также деление по отношению к выборам: класс, получающий свыше ста фунтов дохода, выбирает прямо всенат,который состоит из трехсот членов и занимается предложением и обсуждением законов и постановлений.

Вся страна в территориальном отношении разделена на 50 триб. Последние разделены на сотни, а сотни в свою очередь на приходы. Все они имеют собственных выборных должностных лиц. Народное представительство (prerogative tribe) состоит из 600 выборных от граждан, имеющих меньше 100 фунтов дохода, и из 450 выборных от граждан, имеющих свыше 100 фунтов дохода, так что перевес находится на стороне первых. Это народное представительство имеетисключительноеправорешающего голосованияпредложенных законов. Его постановления делаются «законами страны». Если это представительство отвергает только отдельные пункты, то эти пункты возвращаются сенату для пересмотра, а затем уже в измененном виде предлагаются народному представительству. Каждый законопроект печатается и вручается народному представительству за шесть недель до голосования, но собрание народных представителей не обсуждает закон, а толькоголосует.

Заставляя каждый из двух классов выбирать своих особых представителей, т. е. устанавливаявыборы по классам,Гаррингтон вовсе не имеет целью обеспечить представительство более состоятельных, а наоборот, стремится достигнуть того, чтобы менее состоятельные имели перевес. В написанном в октябре 1659 г. диалоге «Валерий и Публикола», в котором обсуждаются принципы Оцеаны, Гаррингтон говорит, что английский парламент,несмотряна то что низшие классы пользовались частичным избирательным правом, до тех пор состоял только из представителей более состоятельных классов, и это происходило не только вследствие зависимости от лордов; даже если бы этой зависимости не было, при всеобщих выборах выбирались бы преимущественно более состоятельные люди. Поэтому следует обеспечить в народном представительстве перевес низших классов путем установления выборов по классам. Вообще же Гаррингтон полагал, что демократия в достаточной степени обеспечена уже тем, что право выборов в сенат было связано с доходом, который не был недостижим для каждого прилежного, дельного члена государства. То обстоятельство, что с достижением такого дохода было связано право занимать известные почетные должности, по мнению Гаррингтона, служило весьма полезным стимулом для поощрения трудолюбия.

Само собою разумеется, что в Оцеане старательно заботились об устройстве школ и технических училищ, и вообще о распространении наук, а также о процветании промышленности. Старики и люди, неспособные к труду, конечно, также были обеспечены. Мы уже говорили выше, что в Оцеане царила свобода религии; Гаррингтон снова повторяет, что гражданская свобода невозможна без свободы совести, и наоборот. Этим и объясняется, почему сторонники государственной церкви и пресвитериане с одинаковой злобой нападали на него; он любил посмеяться над богословами вообще и особенно над богословским университетом в Оксфорде.

Прежде чем расстаться с Гаррингтоном, мы хотим привести еще два примера его исторического предвидения. Он в следующих словах предсказывает промышленный перевес Англии над Голландией: «Голландцы опередили нас в мануфактуре и торговле, но с течением времени окажется, что народ, обрабатывающий чужестранные продукты, так сказать, только арендует мануфактуру и что последняя действительно может сделаться наследственным достоянием лишь там, где она стоит на родной почве. Заниматься транспортированием чужих товаров — совсем иное дело, чем вывозить на рынок свои собственные продукты. А так как природа одарила эту нацию [Англию] больше, чем какую бы то ни было другую, способностями к этим искусствам [торговле и промышленности] и способности эти по мере роста населения по необходимости должны развиваться, то в Англии они займут гораздо более прочное положение, чем в Голландии»[554].

Господство абсолютизма во Франции XVII в. Гаррингтон объяснял тем обстоятельством, что там, в противовес землевладению аристократии, сильно развито землевладение духовенства, которое всегда становится на сторону монарха, между тем как широкая масса народа живет в такой нищете, что не может принимать участия в политической жизни. Затем он говорит: «Говорят, что во Франции существует известная свобода совести; ясно, что пока власть духовенства существует, эта свобода находится в опасности, но если ей удастся низвергнуть власть духовенства, то вместе с нею она низвергнет и абсолютную королевскую власть. Поэтому королевская власть или духовенство, если только они поймут свои истинные интересы, не допустят этого»(Гаррингтон).Спустя 20 с небольшим лет последовала отмена нантского эдикта, но когда народ, т. е. буржуазия, окрепла, духовенство, а вместе с ним и абсолютизм были низвергнуты.

Гаррингтон имел гораздо большее влияние на революционную литературу XVIII столетия, чем обыкновенно принято думать. Им нередко пользовались, не указывая источника. Нас завело бы слишком далеко, если бы мы вздумали приводить здесь примеры этого. Даже на сочинениях Сийэса ясно заметны следы влияния учения Гаррингтона[555]. То же самое можно сказать и относительно Сен–Симона. В этом–то смысле не будет преувеличением сказать, что Гаррингтон — разумеется, не по своим постулатам, но по своим теоретическим рассуждениям — может быть назван одним из предтечей современного научного социализма.

* * *

XVII столетие в Англии было веком возникновения политической экономии — науки буржуазной промышленности или капитала. Мы уже указывали на то, что большинство писателей–экономистов той эпохи были более или менее резко выраженными представителями протекционизма или меркантилизма. К их числу относится и Гоббс. Так как протекционизм должен был содействовать процветанию промышленных классов, последние же представляли собоюнарод,то вполне естественно, что протекционистская литература носит ярко выраженный народнический, или демократический, характер, что в ней нетрудно найти, а при желании даже проследить социалистические тенденции. Мы думаем, однако, что указанных нами примеров достаточно. С вопросом, как содействовать развитию промышленности, повсюду связан вопрос: как обеспечим мы своих бедных? И оба они вместе сливаются в третий вопрос: как мы воспитаем своих бедных для сельскохозяйственной промышленной деятельности? П. Чемберлен и целый ряд других писателей — экономистов и филантропов предлагают основать промышленные сельскохозяйственныерабочие колонии,которые должны были представлять собой в своем роде образцовые учреждения. По свидетельству д–ра Фр. Эдена в «The State of the Poor», уже в конце XVII столетия существовала целая литература проектов на эту тему, но она не привела ни к каким практическим результатам, так как отдельные общины не имели ни силы, ни охоты заниматься такими экспериментами, а государство также не имело ни малейшего желания, ни времени заниматься ими. Вместо того государство после Реставрации разрешило вопрос о бедных изданиемзакона о водворении«Laws of parochial settlement», благодаря которому бедным сверх всех прочих приятностей пришлось еще выслушивать споры о том, какая община обязана поддерживать их. Однако историю законодательства о бедных после Реставрации и историю первых движений рабочих капиталистической промышленности гораздо удобнее будет изложить в связи с историей развития социальных условий в Англии XVIII столетия. Поэтому мы и ограничимся здесь этим общим указанием.