Для того чтобы понять историю социализма во Франции во второй половине XVII и в XVIII столетии, необходимо предварительно вернуться к XVI столетию и проследить в общих чертах развитие современной промышленности, историю трудящихся классов, крестьян и ремесленников, а также философские, политические и религиозные взгляды и идеи этой эпохи. Социализм Верасса, например, в смысле экономическом вырос на почве развивающейся мануфактуры, а в смысле философии права и морали — на почве кальвинизма. Коммунизм Мелье возник на основании знакомства с положением крестьян и с их древними домашними союзами. Невозможно установить, какую роль играли эти люди, а также и многие другие в истории духовного развития Франции, не отыскав и не проследив сначала важнейших нитей, из которых состоит пестрая ткань культуры этой страны.

I. Кальвинизм и лига

Во Франции королевская власть явилась носительницей централизации и могущественнейшим фактором развития современного государства. В борьбе с феодальными владетелями в XIII в. короли сначала значительно облегчили положение крепостных в своих собственных поместьях, даровав им полную или частичную свободу, а затем в силу своего влияния заставили сделать то же феодалов. Короли ведут борьбу против цехов и их исключительности, подчиняют их своей власти и путем продажи свидетельств на звание мастера создают нечто вроде свободы промысла. И короли же в борьбе с дворянством и духовенством стараются воспрепятствовать своими эдиктами беззастенчивому расхищению капиталов, предназначенных для призрения бедных, и стремятся добиться того, чтобы эти капиталы служили истинной первоначальной своей цели, т. е. чтобы они шли на вспомоществование трудящимся классам. Правда, мотивы, руководившие королями в этой борьбе, были большею частью эгоистического характера. Их собственные интересы заставляли их сломить политическое могущество феодального дворянства и превратить его в придворную аристократию. В этом отношении им сильно содействовала тенденция экономического развития — перенести центр своей тяжести в города. Финансово–политические соображения, необходимость считаться с возникающим классом промышленников, вражда во всякой независимой организованной силе были причинами борьбы королевской власти с цехами. В стремлении королевской власти урегулировать призрение бедных также обнаруживаются определяющие ее образ действий мотивы. Урегулирование призрения бедных должно было нанести удар финансовому могуществу дворянства, а также выходившего большею частью из его рядов и солидарного с ним высшего духовенства, пользовавшихся большими капиталами, предназначенными для бедных, в своих собственных интересах. Однако это урегулирование вызывалось также необходимостью считаться с буржуазией крупных городов. Приток нищенствующего деревенского пролетариата, лишенного всякой поддержки, в города быстро увеличивал в последних тяжесть налогов в пользу бедных и вызывал недовольство имущих классов. Но именно на них–то и опиралась королевская власть в своей борьбе с дворянством, поэтому ей постоянно приходилось считаться с их интересами[617]. Гигантская борьба, продолжавшаяся в течение целых веков, кончилась далеко не абсолютной победой королевской власти: «старый порядок» даже при Людовике XIV характеризуется компромиссом.

В XVI столетии в истории Франции появляются два новых момента — мануфактура и реформация. Первая была внесена самими королями из Италии и служила им могущественной опорой в их борьбе с феодальными сословиями, вторая была враждебна королевской власти и ее тенденции к централизации и поэтому подверглась жестоким преследованиям и, в конце концов, была уничтожена. Историю мануфактуры и ее воздействия на уклад феодального общества мы изложим в одной из дальнейших глав, здесь же уместно сказать несколько слов о французском кальвинизме и о Религиозных войнах XVI столетия. При Франциске I и Генрихе II реформация сделала кое–какие успехи лишь среди низших классов городского населения (peuple); в составленном Креспэном списке мучеников на протяжении сорока лет встречаются лишь два крестьянина и трое дворян. «Только неразумные люди из низших слоев населения отваживались публично говорить о названной ереси и лжерелигии и исповедовать ее, например, сапожники, портные и другие ремесленники»[618]. Этот демократический характер первоначально составляет отличительную черту реформации как во Франции, так и в Германии, но эта чертавобеих странах чрезвычайно быстро исчезает, уступая место безусловно враждебному народу направлению. В церковном устройстве французского кальвинизма демократизм сначала обнаруживался в независимости отдельных общин и в их праве свободно избирать своих священников, но он скоро исчез, вытесненный при помощи выборной системы кооптации[619]. Идея равенства нашла прекрасное выражение в следующем отрывке знаменитого трактата Этьена де ла Боэти «De la servitude volontaire»: «Но поистине, если в природе вообще существует что–нибудь ясное и очевидное, что–нибудь такое, чего нельзя не видеть, так это тот факт, что природа, слуга Господа и повелительница людей, всем нам дала одинаковую наружность, сотворила нас всех, по–видимому, по одному образу, чтобы мы считали друг друга товарищами или, вернее, братьями. И если природа при распределении дарованных нам ею благ одарила одного большими духовными или телесными способностями, чем другого, то она все–таки не хотела, чтобы наш мир был для нас полем сражения, не посылала самых сильных и умных в мир, как вооруженных воинов в лес, для уничтожения слабых. Наоборот, надо полагать, что, даруя одному больше, другому меньше, природа желала дать простор проявлениям братской привязанности в тех случаях, когда одни имеют возможность помочь, а другие нуждаются в помощи. Так как эта добрая мать дала нам всем для жилища всю землю, поселила нас, так сказать, в одном доме, то она и сделала нас всех подобными друг другу, чтобы мы могли видеть и узнавать себя в других. Природа всем нам дала великий дар голоса и речи, чтобы мы могли сблизиться, побрататься и создать путем постоянного обмена мыслей во всех нас единую волю; природа всеми средствами стремилась связать и укрепить узы, соединяющие наш союз и наше общество; природа показала, что она не столько стремится соединить всех нас, сколько слить нас воедино, поэтому нельзя сомневаться в том, что все мы свободны от природы, ибо все мы товарищи (compagnon); и никому не может прийти в голову подумать, что природа предназначила кому–либо рабство (servitude), ибо она всех нас предназначила для товарищеской жизни (compaignie)»[620]. Но вообще кальвинизм представляет собою движение, в котором главную роль играет аристократия·[621]и высшая буржуазия в точном смысле слова. Такие резко демократические идеи, как высказанные де ла Боэти, в памфлетах и других сочинениях встречаются крайне редко. В «Memoires de Conde» упоминается, что после 1563 г. простому народу говорились новые проповеди и что, например, в Шалоне–ва–Соне уже была речь об истреблении вредных тварей — дворянства, духовенства и судей[622]. Еще с большею ясностью демократическая подкладка движения обнаруживается в крайне интересном сочинении, увидевшем свет в 1568 г., «Avertissement a la noblesse tant du parti du roi que des rebelles et conjurеs Lyon»[623]. Автор его указывает на то, что интересы дворянства и короля тесно связаны между собою. «Вспомним, что как только подданные короля откажутся повиноваться ему, так откажутся от повиновения и наши подданные — это безусловно верно, и опыт нас уже научил этому. Духовенство, — говорится далее, — питает к классу феодалов только вражду и подстрекает крестьян к разрушению жилищ феодальных владетелей. Духовенство говорит, что по закону благодати и по чистому учению Евангелия все люди свободны и равны и что в Писании нет даже речи о дворянстве».

Уже к концу царствования Генриха II (ум. в 1559 г.) центр тяжести кальвинизма переместился. Сначала главный контингент его последователей составляли мелкие городские ремесленники, теперь кальвинизм стал распространяться среди сельского дворянства и буржуазии в тесном смысле слова. Дворянство видело в кальвинизме орудие для борьбы за сохранение феодального строя, который стремилась разрушать королевская власть. Буржуазия же, окончательно обособившаяся в этом столетии от мелкого ремесла[624], восприняла кальвинизм потому, что чуяла в этом учении, боровшемся против авторитета Церкви, нечто благоприятствующее ее собственной исторической миссии. Поэтому Готоман, Лангэ и другие кальвинистские публицисты видели нацию в одной только аристократии и объявили, что народ представлен в лице членов магистрата, парламента, генеральных штатов и в лице патрициев, которые все вместе стоят выше короля·[625]. Гордое презрение к народу довольно ясно проглядывает также в теориях государственного права, созданных кальвинизмом, который, впрочем, был организован как государство в государстве, представляя собою нечто вроде аристократической республики внутри монархии, и потерял свое значение лишь при Ришелье. Одним из важнейших вопросов, занимавших умы кальвинистских публицистов, был вопрос о праве восставать против тирана. «Как поступить, — спрашивает, например, Беза, — если Господь даст нам правителей, борющихся против Царствия Христова с явною жестокостью или по крайнему своему невежеству?» «Церковь, — отвечает он же, — должна прежде всего прибегнуть к оружию верующих — к молитве, слезам и покаянию, нонизшие властив это время с величайшим благоразумием и умеренностью, однако смело и стойко должны защищать, насколько это зависит от них, истинную религию». Похвальный пример такой защиты дал Магдебург[626]. Лангэ также категорически заявляет, что не каждое частное лицо может призвать подданных к оружию и бороться против правителя, если последний притесняет народ[627]. Право делать это принадлежит только низшим властям, но не народу. Таким образом, признается суверенность не целого народа, а только известных привилегированных сословий. Отсюда неминуемо должно вытекать следующее положение кальвинистского государственного права: Франция не наследственная монархия, а выборное королевство, и поэтому королевская власть — не что иное, как пожизненная почетная должность.

Такой же аристократический характер, как и кальвинизм, носил союз, учрежденный якобы для защиты католической религии дворянами–католиками, — Лига 1576 г. В манифесте, составленном в Пикардии — в колыбели Лиги — и принятом почти без изменений во всей Франции, говорится, что решено «добиться возвращения провинциям прав, привилегий и вольностей, существовавших в эпоху первого христианского короля Хлодвига и, сверх того, дать им еще лучшие и более выгодные»[628]. Нет ничего более ошибочного, чем утверждение, будто Лига поставила себе задачей защиту единства Франции. Целью Гизов, так же как и протестантских и католических феодальных владетелей, была самостоятельность и независимость их владений от центральной королевской власти. В пероннской Лиге главную роль играло дворянство и города не участвовали в ней, но в 1585 г. лигистское движение охватило также и последние, особенно Париж. Парижская буржуазия в союзе с рабочим классом приобрела громадное значение и в течение некоторого промежутка времени имела перевес над аристократическими элементами. По мере того как партии ослабляли своими нападками королевскую власть и последняя становилась все менее способной поддерживать политическую и административную централизацию, стала также эмансипироваться провинциальная буржуазия. Ее магистраты пытались воскресить забытые традиции XII столетия и превратить большие города, где господствовала буржуазия, в независимые республики. В это время началось также брожение в народе — среди крестьян и мелких ремесленников. После смерти герцога Анжуйского, благодаря которой одним из ближайших претендентов на французский престол сделался кальвинист Генрих Беарнский, Лига в союзе с католическою церковью стала вести беспримерную агитацию именно среди низших классов населения, что, конечно, вызвало в этих классах страшное брожение и движение, переходившее во многих местах за границы желательного для агитаторов, не всегда поддававшееся их руководству, стремившееся идти своим собственным путем. Что за дело народу до борьбы, которую под религиозными предлогами ведут привилегированные сословия с королем? — такова мысль, волнующая народ и высказанная в целом ряде памфлетов. В одном из них (Discours sur la comparaison et election des deux parties qui sont pour le jourd hui au ce royaume[629]) говорится: «Стоит ли бедному, несчастному народу заботиться о том, какая религия считается господствующей, лишь бы она не учила разорять его дотла? Мы видим только путаницу противоположных и враждебных друг другу честолюбивых партий, собравшихся для того, чтобы проглотить кусок, которым им следовало бы подавиться». Убийство короля Генриха III, павшего в 1589 г. от руки фанатичного доминиканца Якова Клевана, еще увеличило смуту. По словам д’Осса, описывающего влияние Лиги, большая часть дворянства не желает иметь короля. «Все крупные дворяне хотят играть его роль. Народ не хочет даже и слышать о короле и дворянстве и не признает ни первого, ни последнее. Все, до самого ничтожного жителя страны, хотят освободиться от их господства»[630].

С восшествием на престол Генриха IV политика кальвинистов совершенно изменилась. Они сомкнулись для защиты королевской власти, и теперь в их рядах встречаются такие же горячие ее приверженцы, какие раньше встречались противники. Скоро страх буржуазии перед народными восстаниями и страх более богатой и просвещенной части сельского населения перед феодальной реставрацией, опасность которой оно хорошо понимало, привел их в лагерь беарнца, с переходом которого в католичество исчезла всякая оппозиция. Монархический принцип вышел из долгой борьбы ослабленным, централизация была нарушена учреждением гугенотских вольных городов.

II. Эпоха Фронды

Роковое значение для Франции имело то обстоятельство, что короли ее всходили на престол детьми и что слабое регентство женщины возвращало дворянству отнятую у него власть. Все плоды трудов Генриха IV и Сюлли погибли во время регенства Марии Медичи, а для спасения результатов, достигнутых Ришелье, его преемнику Мазарини во время регентства Анны Австрийской пришлось выдержать чрезвычайно продолжительную борьбу. Правление Анны, так же как и правление ее предшественницы, в самом начале ознаменовалось грандиозным разграблением Франции дворянством. «Le roi est mineur, soyons majeure»[631]— таков искони был девиз дворянства, которое неукоснительно следовало ему. Пока регентша щедрою рукою осыпала дворянство деньгами, привилегиями и монополиями, оно пело «доброй королеве» хвалебные гимны, но как только Мазарини, истощив все средства, перестал давать ему подачки, началась борьба. Однако дворянство, гордое и задорное еще в эпоху Лиги, было уже сломлено Ришелье, поэтому оно теперь боролось не против короля непосредственно, а лишь против министров и интендантов, как выражались некоторые органы того времени, т. е. против расширения и централизации королевской власти, представителями которой и являлись эти чиновники. Вначале об руку с дворянством шла и буржуазия, привилегии которой нередко грубо нарушались королевской властью. Можно даже сказать, что Фронда в начале носила безусловно буржуазный, парламентарный характер. Конфликт между буржуазией и регентством был вызван покушением министра финансов Мазарини — д’Эмери — на карман парижского парламента[632]. Последний повел борьбу с большой энергией: он потребовал упразднения должностей интендантов, уменьшения taille — важнейшего налога, падавшего всею тяжестью на одно только третье сословие, на одну четверть; освобождения недоимщиков, которых томилось в цепях больше 20 тыс.; затем он запретил взимание какого бы то ни было налога, учреждение новых судейских должностей в финансовом ведомстве без его разрешения и, наконец, заключил свой проект реформ требованием, чтобы ни один подданный короля не мог содержаться под арестом дольше 24 часов без допроса и не будучи представлен судье. Являясь представителем буржуазии и поддерживаемый народом, в пользу которого было выставлено требование уменьшения налогового бремени, парламент в течение некоторого времени пытался руководить борьбою. Но когда конфликт обострился, парламент струсил и уступил руководство дворянству, примкнувшему к движению; народ, поднявшийся для борьбы за свои собственные интересы, бессознательно служил целям аристократической партии, и ему же пришлось расплачиваться за С. — Жерменский мир. Так кончилась первая Фронда. Вторая Фронда была чисто дворянским восстанием, затеянным небольшой группой честолюбивых мужчин и женщин; крупные имена, мелкие интересы, невыразимые бедствия и нищета — вот вторая Фронда. Народ, как всегда, является почвой, на которой происходят эти продолжавшиеся больше десяти лет разбойничьи набеги озверевшего дворянства и не менее озверевших солдат. Отовсюду на крестьянина сыплются только удары; его земля и жилище опустошены и уничтожены, его жена и дочери изнасилованы и опозорены, сам он подвергается бесчисленным пыткам и избиению. Сильное сокращение числа браков и рождений, а также быстрое уменьшение всего населения вообще яснее всего показывают чудовищную нищету, до которой была доведена Франция благодаря этой легкомысленной войне. Фронда кончилась полным экономическим и моральным истощением всей страны; результатом ее был абсолютизм Людовика XIV.

III. Людовик XIV

Людовик XIV — абсолютный монарх, но в то же время первый дворянин своего королевства. Лучшим доказательством того, с каким пренебрежением он относился к остальным классам народа, является его пресловутый эдикт о дуэлях, изданный в 1679 г., где он называет буржуазные элементы «подлыми людьми», дела их — «презренными» и санкционирует вопиющее неравноправие. Людовик XIV — представитель и адвокат дворянства, которое через него организует эксплуатацию Франции в своих интересах. Абсолютизм Людовика XIV обнаруживается по отношению к народу, по отношению к крестьянину и горожанину, а также по отношению к отдельным представителям дворянства, к которому мы можем причислить и высшее духовенство, но он никогда не проявляется по отношению к дворянству как сословию. Вся страна сделалась поместьем короля, но все доходы с этого поместья идут в пользу дворянства; последнее представляет собою все и вся. Для него работает крестьянин и ремесленник, для него существует постоянное войско, государственные должности и доходы. Лишь пока господствовало могущественное личное влияние Кольбера — а он играл роль делопроизводителя у вновь возникающего капитализма, — буржуазия имела некоторое, хотя и не очень большое, значение. Но с его смертью значение это падает; Нантский эдикт отменяется, кальвинистская буржуазия, в руках которой находилась большая часть промышленности страны, покидает Францию. Благодаря этому могущество буржуазии сломлено надолго. Но постоянные войны и расточительность Людовика XIV, содержание многочисленного ненасытного паразитирующего дворянства, обусловливающие собой постоянно возрастающую потребность в деньгах, снова создали могущественную буржуазию финансистов и откупщиков.

Согласно старинному взгляду, который особенно отстаивался казенными юристами в борьбе против привилегий феодального дворянства, король был прямым собственником всей земли всего королевства. Королю как высшему сюзерену (souverain fieffeux) принадлежит якобы право не только передачи всех феодальных владений, но также и право раздачи всех свободных земель[633]. Людовик XIV опирался на этот взгляд. По словам Жюрье, в министерстве Кольбера обсуждался вопрос, не следует ли королю фактически сделаться собственником всех земель и поместий Франции; тогда вся земля, превращенная в королевское поместье, независимое от прав, которые имели на нее частные лица, была бы сдана в аренду, совершенно подобно тому как магометанские властители Турции, Версии — в Монголии, сделав себя частными собственниками, по своему произволу давали право пользования землей своим подданным, но только пожизненно[634]. Кольбер по этому поводу обратился к знаменитому путешественнику Бернье и потребовал от него описания государства Великого Могола, в котором вся земля составляла собственность государства, и кроме того, критики этой системы. Бернье исполнил это требование, написав записку о государственном строе Индостана («Lettre sur l’etat de l’Hindoustan»)[635], на которой мы должны остановиться несколько подробнее.

Описав индостанское государство, Бернье ставит вопрос: не лучше ли было бы для этого государства и его правителя, а вместе с тем и для подданных, если бы по образцу европейских королевств и государств государь не являлся единственным собственником всей земли и среди частных лиц существовали бы понятиямоеитвое?Сравнив условия, существующие в государствах с частной собственностью на землю и без нее, Бернье отдает преимущество первым и в подтверждение своего мнения старается привести ряд доводов: 1. Хотя золото и серебро в больших количествах притекает в государство Великого Могола, однако эти благородные металлы необыкновенно быстро исчезают там из обращения. 2. Тирания правителя и тимариотов прямо невероятна. Бремя, лежащее на крестьянах и ремесленниках, так велико, что они прямо умирают от голода и страданий и всякими способами стараются избегнуть своей участи. Лишь путем насилия можно принудить крестьянина заниматься земледелием; каналы и здания приходят в разрушение, так как не имеющий собственности рабочий не видит никакого интереса работать на тиранов. Ремесленник не находит себе покупателей среди обедневших крестьян; работать же для высших сословий невыгодно, так как они платят либо очень мало, либо вовсе не платят. Наряду с полным бесправием существует крайняя невежественность населения; упадок земледелия и промышленности влечет за собой отсутствие всякой торговли.

Все три восточных государства — Турция, Персия и Индостан, в которых совершенно отсутствует частная собственность подданных на землю, являющаяся основой всех благ мира, в силу этого именно обстоятельства чрезвычайно похожи между собою. Все они страдают одними и теми же недостатками, и вследствие этого их рано или поздно постигнет одинаковая участь, являющаяся естественным следствием этих недостатков, — тирания, разорение и полное запустение. Поэтому очень хорошо, что европейские государи не являются собственниками всех земель государства, иначе они скоро сделались бы королями пустыни, обитаемой нищими и варварами, какими сделались уже государи Востока. Для того чтобы обладать всем, последние губят все и в конце концов оказываются без богатств; увлеченные слепым честолюбием и необузданной страстью сделаться самодержавнее, чем позволяют законы Божеские и законы природы, они стремятся сделаться чересчур богатыми. После этой декламации Бернье сам приводит ряд возражений, которые тут же сам, конечно, с успехом разбивает.

«Но ведь существует столько государств, в которых отсутствует частная собственность! — Да, но они находятся в состоянии полного упадка. — Почему, однако, государства эти не могут иметь хороших законов, а жители провинций не могут приносить жалоб на притеснения государю или великому визирю? — В сущности, законы их хороши, но они не соблюдаются, а крестьяне и ремесленники не в состоянии жаловаться, так как у них для этого нет ни сил, ни денег. — Но ведь даже во Франции существуют королевские домены? — Разумеется, но большая разница, является ли король большого государства собственником лишь нескольких участков земли, что совершенно не оказывает влияния на строй государства и форму власти, или же он собственник всего. — Во всяком случае, в таких государствах не бывает многочисленных и долго длящихся судебных процессов. Благодаря уничтожению понятиймоеитвоеисчезают поводы к многочисленным процессам и, главным образом, к таким, которым при настоящих условиях придается большое значение. Число судей может быть тогда значительно уменьшено, и исчезнет масса лиц, которые живут теперь тяжбами. — Совершенно справедливо; однако состояние, в котором находятся судебные установления во владениях Великого Могола, не удовлетворяет даже минимальным требованиям, какие можно предъявлять к подобным учреждениям, и оно несравненно хуже, чем у нас».

Бернье следующим образом резюмирует результаты своего исследования: упразднение частной собственности на землю неизбежно повело бы к тирании и рабству, к несправедливости, нищенству и варварству, превратило бы цветущие земли в бесплодные пустыни и открыло бы широкий путь к разорению и уничтожению человеческого рода, королей и государств. Понятия жемоеитвоев связи с надеждою, которую каждый питает — что он работает для доставления себе и своим детям прочного благосостояния, — наоборот, являются основой всего хорошего и прекрасного в мире. Всякий кто сравнит различные страны и государства и обратит при этом особенное внимание на различные формы собственности, найдет, что последние являются причиною всех различий и что им следует приписывать цветущее состояние одних стран и запустение других.

Как мы видим, Бернье в этом своем письме с величайшей энергией борется против тенденции монархии сделать всю землю государственной собственностью и с такою же энергией защищает право отдельного лица на владение землей как частной собственностью. На примере Индостана, государства Великого Могола, он старается показать, какие роковые последствия влечет за собой земельная государственная монополия, но выставляемые им доводы относятся собственно к деспотизму, а не к государственной собственности как таковой. Описание разорительного хозяйничанья деспотизма сделано очень умело и живо, и в то же время оно так ясно и резко напоминает собой тогдашнее состояние Франции, что всякий невольно должен увидеть полное сходство между индостанским и французским деспотизмом. Впрочем, сопоставление абсолютистических стремлений французских королей с деспотизмом султана уже со времен Лиги сделалось наиболее излюбленной темой памфлетистов, которые свои выходки против первых старались более или менее замаскировать под видом нападок на султана. Так, например, некий неизвестный автор рассказывает еще в 1576 г. в сочинении «L’antipharmaque du chevalier Poncet», что Генриху III посоветовали выслушать сообщение шевалье Пенсе по возвращении последнего с Востока. Описав неограниченную власть султана, Понсе предложил ввести подобное же управление и во Франции. Для этой цели, по его словам, надо прежде всего разгромить аристократию и постараться освободить себя от всех князей и крупных сеньоров; оставшуюся после этого безличную массу (foule confuse) нетрудно будет обуздать[636]. Ришелье также приписывают подобную политику[637].

По словам Жюрье, инициатива в этом деле исходила от Кольбера. «Когда в один прекрасный день, — обращается он с предостережением к дворянству, — явится более отважный министр финансов, чем Кольбер, то у вас немедленно же отберут все ваши наследственные имения и вы должны будете уплачивать государю ренту за свою собственность». Как же пришел Кольбер к этому плану, который прежде всего угрожал владениям дворянства? Самостоятельность последнего была в корне уничтожена неудачей фронды, и федералистических стремлений с его стороны нечего было больше бояться; таким образом, лишь причины, вытекающие из фискальной политики, могли заставить Кольбера сделать этот шаг. Как только была бы провозглашена собственность короля на всю землю государства, так вместе с нею была бы уничтожена свобода дворянства от налогов; оно было бы принуждено, как выражается Жюрье, платить государю ренту за свою собственность[638].

С идеей, что королю принадлежит право собственности на всю землю, мы сталкиваемся еще несколько раз в царствование Людовика XIV. Так, она встречается прежде всего в 1692 г. в фискальном эдикте относительно вотчинных владений; далее, сам король высказывает ее в известном месте инструкции для дофина: «Все, что находится в границах нашего государства, что бы это ни было, принадлежит нам по тому же самому праву. Поэтому вы должны быть уверены, что короли по своей природе имеют полное право свободно распоряжаться имуществом, находящимся во владении духовенства и народа, чтобы, как мудрые хозяева, употреблять его на удовлетворение общих потребностей своего государства». В последний раз к этому принципу обратились в 1710 г. При необычайных финансовых затруднениях, в которых тогда находилось государство, обратились к королевской десятине (Dime Royale), которую Вобан рекомендовал взимать уже за несколько лет до того, но в результате лишь навлек на себя немилость короля. Теперь эта десятина была установлена с той лишь разницей, что с ее введением не были отменены все прочие налоги, как это хотел сделать Вобан в выработанной им системе. Возражения Людовика XIV против этого нового грабежа были победоносно опровергнуты его духовником иезуитом Летейе с помощью решения наиболее выдающихся докторов Сорбонны, в котором высказывается заключение, что король есть единственный и исключительный собственник всех имений своих подданных, которые в действительности лишь заведуют ими от его имени[639].

IV. Хлебная политика Ancien Regime’a

Та же мысль лежит в основе хлебной политики, которую Ancien Regime преследовал в течение целых столетий. Подобно тому как королям принадлежат все имения его подданных, они также имеют право вмешиваться в управление предоставленных в пользование подданных имений и даже обязаны заботиться о том, чтобы последние управлялись сообразно с интересами всех. «Его величество — так начинается указ государственного совета от 5 сентября 1693 г., — вполне убежден, что ему следует прежде всего направить свое внимание на то, чтобы создать для своих подданных легкое и удовлетворительное существование, и он не остановится ни перед чем для выполнения этой важной обязанности»[640]. Так как в те времена хлеб в гораздо большей степени, чем теперь, служил важнейшим продуктом для пропитания масс, то само собою разумеется, что регулирование хлебной торговли, в особенности в годы плохих урожаев, составляло важнейшую задачу правительства. В годы высоких цен, которые при старом порядке встречались достаточно часто, народ сейчас же обращался к интендантам — к этим тридцати правителям Франции, «ожидая, по–видимому, только от них одних пропитания для себя»[641], так что именно тогда частная торговля почти совершенно прекращалась и все заботы о снабжении населения пропитанием возлагались на правительство. В официальных документах высказывалась мысль, что право собственности на хлеб менее священно, чем право на какой–либо другой предмет[642], и еще в 1770 г., за шесть лет до попытки Тюрго произвести реформу, в одной памятной записке говорится, что обязанностью главы семьи (короля) является урегулирование распределения «этого всеобщего богатства [хлеба], на которое все подданные государства имеют одинаковое, естественное право, так как от него, в сущности, зависит их существование и покой»[643]. В пользу необходимости вмешательства правительственной власти говорили еще и другие причины, до крайней степени разжигавшие народные страсти. В то время существовало убеждение в чрезвычайной плодородности французской почвы и предполагалось, что хорошего урожая должно хватать на 2–3 года. Поэтому все ужасы голодовок, которые так часто опустошали Францию, приписывались спекуляциям недобросовестных торговцев. Причины дороговизны искали всюду: их ставили в вину спекулянтам, интендантам, главному контролеру финансов, королю. Истинные же — экономические — причины оставались непонятными. Правительство и магистратура разделяли общее заблуждение. «Меры, принятые вами в последние годы для доставления хлеба и других вспомоществований нашему нуждающемуся народу в различных местностях, привели нас к убеждению, что увеличению нужды содействовали не столько неурожаи, сколько жадность отдельных, частных лиц», — говорится во введении к декларации 13 августа 1699 г.[644]; «жадности нескольких купцов, которые жертвуют священнейшими узами религии и общества, а нередко даже благом всего государства»[645]приписывалась главная вина.

Активно правительство впервые вмешалось в хлебную торговлю в 1662 г., когда свирепствовала страшная голодовка. Кольбер назначил для покупки хлеба в Данциге довольно значительную сумму — 2 млн ливров. Вся операция была произведена совершенно открыто; ордонанс возвестил гражданам, что «его величество приказал доставить в свой добрый город Париж известное количество хлеба, который будет раздаваться… в галереях Лувра по 26 ливров за сетье [равен гектолитрам], и что всякий желающий приобрести хлеб должен обратиться к комиссару своего участка, чтобы получить от него удостоверение о жительстве и квитанцию на получение желаемого количества хлеба, который и будет доставляться всякому мерою в один сетье и менее[646]. Операция эта закончилась без потерь и, может быть, даже с небольшой выгодой для государственного казначейства. Закупки хлеба были повторены в 1684 и 1693 гг. Во время голодовок 1689 и 1699 гг. правительство не вмешивалось, вероятно, ввиду абсолютного недостатка средств. То же самое произошло и в ужасном 1709 г., когда, благодаря войне, невозможно было закупить хлеб за границей. В 1713 г. снова были сделаны закупки хлеба, причем казна потеряла 600 тыс. ливров. Хлебная политика Кольбера имела в виду прежде всего потребителя и лишь в последнем счете — крестьянина–производителя. Королевская власть имеет право распоряжаться урожаями, которые представляют собой «продукт плодородия земли и свойств климата, т. е. в некотором роде свободный дар провидения»; правительство заботится о том, чтобы крестьянин платил свои подати и арендную плату; правительство допускает даже, чтобы он получал некоторую выгоду от своего труда, но прежде всего необходимо позаботиться о том, чтобы народу не приходилось жаловаться на чересчур высокие хлебные цены[647]. Поэтому правительство вмешивалось в хлебную торговлю и в установление хлебных цен, в сущности, только во время голодовок. Изредка, лишь когда слишком большой урожай настолько понижал цены на хлеб, что крестьянин почти лишался возможности продавать его, а правительству или, вернее, откупщику его в такой же мере становилось невозможно взимать подати, правительство давало разрешение на вывоз хлеба. Еще реже оно соглашалось отменить вывозные пошлины. В общем же, правительство делало это крайне неохотно, потому что за одно и то же количество хлеба, ввезенное в неурожайный год, приходилось платить большую сумму денег иностранцам, чем платили последние, когда в годы урожая хлеб вывозился за границу; словом, потому, что результат этих ввозных и вывозных операций противоречил политике так называемой меркантильной системы, которую правительство преследовало[648]. При таких условиях сама собой напрашивалась мысль о накоплении избытка урожайных годов в больших общественных магазинах. Эта мысль уже в 1577 г. была высказана в ордонансе, в котором добрым городам предписывалось держать в запасе в общественных магазинах количество хлеба, необходимое для прокормления города в течение трех месяцев. Ордонанс этот остался, однако, лишь на бумаге. Такая же участь постигла требования собрания нотаблей в 1626 г. относительно возобновления ордонанса. В 1688 и 1691 гг. правительство Людовика XIV пыталось осуществить этот проект, но уже в самом начале вынуждено было бросить его ввиду финансовых и других затруднений. Регентство снова занялось проектом. «План государственного совета, касающийся устройства хлебных магазинов в провинции, — говорится в одной памятной записке 1717 г., — и необходимых для этого учреждений вблизи судоходных рек, представляет для народа только выгоды и помешает ему впасть в такую нищету, в какую он впадал в 1700, 1710, 1713 и 1714 гг.[649]План этот был осуществлен лишь в царствование Людовика XV. Так как покупка и продажа производились по возможности втайне, то в народе очень быстро зародилось подозрение, что король при этих операциях ничего не теряет, что он самым низким образом спекулирует на голодовке своих подданных, чтобы обогатиться. Дальше мы еще вернемся к этому вопросу и при этом увидим, существовал ли действительно пресловутый Pacte de famine и насколько он был распространен.