I. Платон и его время

Нет ничего более ошибочного, как общераспространенное мнение, будто коммунизм противоречит сущности человека, человеческой природе. Напротив, уже у колыбели человечества стоял коммунизм, и вплоть до нашей эпохи он являлся социальной основой большинства народов земного шара.

Отнюдь не будучи несогласимым с законом борьбы за существование, он–то именно и является важнейшим орудием человека в этой борьбе. Только путем теснейшего объединения в большие или меньшие общества нагие и безоружные люди минувшего могли защищаться в пустынях от своих страшных врагов. Первобытный человек жил только с обществом и в обществе; его личность не порвала еще нити, связывавшей ее с последним. Соединившись в общество, люди добывали себе средства к жизни: сообща они охотились, сообща ловили рыбу, жили обществом, вместе защищали общее жилище, общую землю.

Но вместе с успехами производства все это изменилось. Эти успехи наряду с общественной создали частную собственность. Первоначально последняя ограничивалась некоторыми незначительными предметами личного потребления, нередко изготовленными самим владельцем, каковы украшения, оружие и т. п. предметы, которые казались до того сросшимися со своим изготовившим их владельцем, что их нередко клали вместе с ним в могилу.

Но мало–помалу частная собственность приобретала все большее распространение и значение, она начала распространяться и на более значительные средства производства и охватила, наконец, даже важнейшее из них, основу нашего существования — землю. Охота и скотоводство еще требуют общинного владения землей. Совсем иначе дело обстоит с земледелием. До развития современного крупного сельскохозяйственного производства оно оказывалось лучше всего в частных хозяйствах отдельных семей, а частное хозяйство требует для своего развития частной собственности на землю. Там, где земледелие развивается и где оно вытесняет прежние формы производства, потребность в частной собственности на землю также становится все сильнее.

Развитие городской промышленности и торговли само собою обусловливает частную собственность на орудия производства и продукты.

Но не толькообластьчастной собственности расширяется все более и более, она также теряет одно за другим свои ограничения, становящиеся тем стеснительнее, чем более развиваются способы производства, обусловливающие торговый обмен и частную собственность.

Из чисто личной собственности, либо уничтожавшейся со смертью владельца, либо переходившей к общине, она превратилась в собственность, могущую переходить по наследству к другим лицам.

Первоначальное равенство исчезло, частная собственность сделалась социальным фактором, общество разделилось на господствующих собственников и находящихся в зависимости неимущих; приобретение частной собственности стало общественной необходимостью. Наконец, появление денег превратило стремление к приобретению в безмерную страсть.

Потребность в предметах потребления всегда ограничена. Пока богатство состоит только из предметов потребления, всякий желает иметь не более, чем нужно для удобной и приятной жизни. Денег же, напротив, никогда не может быть довольно, ибо деньги — товар, за который можно купить все другие товары, товар никогда не портящийся, всегда годный к употреблению. С появлением денег накопление сокровищ, огромных состояний, далеко превышающих собственные потребности, становится задачей жизни имущих. Различие между бедным и богатым может сделаться неизмеримым и становится таковым повсюду, где только появляются необходимые для этого условия.

Вместе с тем изменяются отношения людей между собою, все их мышление и весь их быт. Прежде главной добродетелью человека считалась преданность общине, самопожертвование. Теперь эта добродетель исчезает все более и более. Всякому своя рубашка ближе к телу. Общины распадаются на классы, ведущие между собою ожесточенную борьбу, на индивидов, из которых каждый заботится только о своих интересах, старается поменьше дать общине и побольше взять у нее. Связи, соединяющие отдельную личность с общиной и обусловливающие целостность последней, становятся все слабее и слабее, она приходит в упадок и делается добычей народа, отставшего в своем развитии, но сохранившего еще коммунистические добродетели и коммунистическую силу.

Такова история всех наций и государств древности.

Скорее и заметнее всего этот ход развития, пожалуй, совершался вАфинах.Промежуток времени между окончаниемперсидских войни порабощением Греции Филиппом Македонским составляет едва полтора века (479–338 до начала нашего летосчисления). В начале его мы уже находим (не принимая даже во внимание рабов, не принадлежавших к общине) классовые различия и противоречия привилегированных аристократов и бесправные слои народа, бедных и богатых, но эти противоречия не развились еще до того, чтобы заглушить среди свободного населения общий интерес к государственным делам. В последней трети этого периода в Аттике, кроме множества рабов, были почти только одни богатые и нищие.

«В прежнее время, — воскликнул живший в эту эпоху оратор Демосфен в одной из своих судебных речей, — было совсем не так, как теперь. Прежде все принадлежавшее государству было богатым и блестящим, но между отдельными гражданами никто не отличался по внешности от другого. Еще и теперь всякий из вас может собственными глазами убедиться в том, что жилища Фемистокла, Мильтиада и всех других великих мужей древности отнюдь не были ни лучше, ни красивее, чем жилища их сограждан. Зато сооруженные в их время общественные здания и памятники так величественны и прекрасны, что никогда не удастся создать что–либо лучшее; я говорю о пропилеях, арсеналах, колоннадах, портовых сооружениях Пирея и других общественных сооружениях нашего города. Теперь же есть государственные мужи, частные жилища которых гораздо роскошнее многих общественных зданий и поместья которых пространством больше, чем поля всех вас, собравшихся здесь судей[2]. А все, что теперь строится для государства, так незначительно и бедно, что стыдно говорить об этом».

Явление это можно было наблюдать во всей Греции, но резче всего оно выразилось в Афинах, сделавшихся, благодаря персидским войнам, могущественнейшим государством Греции и спасших греческую свободу от персидского ига для того только, чтобы наложить на греков свое собственное. Почти все население берегов и островов Эгейского моря (кроме того, многие приморские города и острова вне этих пределов) сделалось подданным и данником Афин. Вместе с трудом рабов и с барышами пышно расцветшей торговли военная добыча и дань покоренных сделались постоянными источниками дохода для населения Афин, средством еще более богатых обогатить и отучить от работы остальных свободных людей, получавших содержание из огромных государственных доходов, превратить их в босяцкий пролетариат, развратить и обессилить все население. Но это же сделало Афины ненавистными всей Греции.

В конце концов между все более и более растущими Афинами, с одной стороны, и не покоренными еще ими государствами Пелопоннеса, находившимися под предводительством Спарты, — с другой, возгорелась борьба не на жизнь, а на смерть. Но эта борьба была не только войной против гегемонии Афин, она была также борьбой демократии с аристократией. Афины были самым демократическим государством Греции, Спарта — самым аристократическим. Во всех государствах, покоренных Афинами, страдали главным образом аристократы, афиняне грабили прежде всего их, а не народ. В самих Афинах народ по мере возможности сваливал все государственные повинности на аристократов и богачей. Вот почему этот город был особенно ненавистен богатым и аристократии; а в самих Афинах социальное разложение, противоположность между бедным и богатым дошли до того, что афинские богачи и аристократия заигрывали и составляли заговоры с национальным врагом, со Спартою. Победа Спарты казалась им лучшим средством для низвержения господства народа. Решительная борьба между Афинами и Спартой, т. н. Пелопоннесская война, продолжалась почти 30 лет (431–407) и кончилась полным уничтожением афинского могущества. Афины были ограничены Аттикой и сделались зависимыми от Спарты. Демократия уступила место правлению, состоявшему из жалких креатур Спарты.

Такое положение вещей настоятельно требовало внимания и наталкивало на размышления о расцвете и упадке государств. Вопрос о наилучшем государственном устройстве занимал тогда всех.

Среди таких–то исторических условий выросПлатон.

Он родился несколько лет спустя после начала Пелопоннесской войны[3]в древней аристократической семье в Афинах.

Платон никогда не отрицал своего аристократического происхождения и до конца жизни относился к демократии неприязненно. Пользуясь хорошим материальным положением, он мог посвятить себя всецело духовному саморазвитию и рано начал заниматься поэзией и философией. Знакомство с Сократом, начавшееся, вероятно, около 20–го года жизни Платона, имело для него решающее значение. Со времени этого знакомства он вполне посвятил себя философии и стал самым замечательным учеником Сократа. Но он расширил круг идей Сократа самостоятельными исследованиями[4]и рядом путешествий, предпринятых после смерти своего друга и учителя, в Египет, Кирену, Южную Италию и Сицилию.

Возвратившись в Афины, Платон публично выступил учителем. Но свою учительскую деятельность он еще дважды прерывал ради продолжительных путешествий в Сицилию.

Повод к последним характерен для упадка политической жизни в эпоху Платона. Он создал целую систему особенных политических принципов, о которой мы еще поговорим ниже, но ему в голову не приходило сделать хотя бы слабейшую попытку провести в жизнь свои убеждения и взгляды путем участия в политической жизни.

Отсюда, однако, вовсе не следует, что Платон не желал практического применения своих идей о государстве и обществе, что он рассматривал их как пустые мечтания.

В 368 г. до н. э. умер старший Дионисий, тиран сиракузский. Сын его, Дионисий Младший, выказывал когда–то философские поползновения и считался реформатором, что, по–видимому, с давних пор в обычае по отношению к наследникам престола. Дион, друг Платона и зять Дионисия, надеялся сделать последнего сторонником своих стремлений; с этой надеждой на осуществление своих политических идеалов Платон поехал в Сиракузы, рассчитывая склонить тирана, для чего он в демократических Афинах и пальцем не двинул.

Конечно, ему пришлось горько разочароваться. Дионисию нравилось, что философы теснились при его дворе и увеличивали его блеск, но они не должны были мешать ему предаваться наслаждениям, доставляемым женщинами, вином и песнями. Когда философы сделались неудобными, «философ на троне» просто велел выбросить их вон, т. е. изгнать их. Когда же Платон, не искусившись этим, через несколько лет вторично отправился в Сиракузы, он был встречен столь враждебно, что ему едва удалось спасти свою жизнь и отделаться лишь неприятностями.

Так кончилась политическая деятельность нашего философа. Учительскую же деятельность он продолжал до дня смерти, наступившей на 81–м году его жизни.

II. Книга о государстве

Из всех сочинений Платона нас здесь интересует только одно —первая дошедшая до нас философская, систематическая защита коммунизма«πολιτεία»,книга о государстве,написанная, вероятно, незадолго до первого путешествия ко двору Дионисия Младшего, около 368 г. до н. э.

Наиболее существенную часть содержания книги составляет исследование вопросаонаилучшем государственном и общественном устройстве.

В том, что существующие формы государства и общества неудовлетворительны, Платон нисколько не сомневается. Частная собственность, говорит он, противоположность между богатым и бедным ведет к падению государств. «Разве добродетель и богатство не относятся друг к другу так, что если бы они были положены на противоположные чашки весов, то одна непременно должна была бы опуститься, когда поднимается другая?.. Следовательно, если в государстве богатство и богатые почитаются, то добродетель и добродетельные люди не пользуются уважением… Такое государство по необходимости представляет из себя как бы два государства: одно составляют бедные, другое — богатые, все они живут вместе, стараясь причинить друг другу зло (έπιβουλιες[5])… И в конце концов они [господствующие богачи] не в состоянии вести войну, потому что для нее они должны или воспользоваться массой, которая, когда она вооружена, страшнее врага, или же должны отказаться от ее помощи и тогда идти на сражение в очень малом числе; кроме того, богачи не хотят платить налогов, потому что очень любят деньги».

Бедных же, пролетариев, Платон сравнивает с трутнями; сравнение характерно, ясно показывающее различие между античным и современным пролетариатом. Свободные неимущие были большею частью босяками–пролетариями. Теперь общество живет на счет пролетариев, тогда пролетарии жили на счет общества. Они жили эксплуатацией государства и богатых, получавших свои доходы от труда рабов и от поборов с покоренных народов. Но, продолжает Платон, многие трутни отличаются от крылатых: не все они лишены жала. «Не имеющие жала на старости лет становятся имущими; вооруженные жалами доставляют материал для всякой сволочи… они делаются ворами и карманщиками, святотатцами и т. п.» (VIII книга, 6 и 7 гл.).

Государство, состоящее из двух таких относящихся друг к другу неприязненно государств, обречено на погибель, кто бы ни господствовал в нем — богатые (олигархия) или бедные (демократия).

Какое же государственное устройство предлагает Платон взамен этих «плохих государственных устройств»?

По его мнению, один лишь коммунизм может уничтожить несогласие.

Но Платон слишком аристократ для того, чтобы желать уничтожения классовых различий. Коммунизм должен поддерживать государство, он должен стать консервативным элементом, но только в виде коммунизмагосподствующего класса.Если частная собственность господствующего класса упразднена, то тем самым будет устранено для него всякое искушение эксплуатировать и мутить трудящийся народ. Тогда господствующие будут уже не волки, а верные сторожевые псы, живущие своей задачей — защищать народ и вести его к благу.

Для трудящихся классов — крестьян и ремесленников, так же как и для мелких и крупных торговцев, — в платоновском государстве частная собственность сохраняется. И в самом деле, уничтожение частной собственности у этих классов противоречило потребностям тогдашнего способа производства. Ибо тогда основой еще быломелкое производствов земледелии и ремесле. А мелкое производство с естественной необходимостью обусловливает частную собственность на средства производства. Правда, и тогда уже существовали большие хозяйства, но работали в нихрабы.Техника земледелия и промышленности не развилась еще настолько, чтобы требовать общественного производства. Где не было внешнего принуждения, сгонявшего рабочих, где они были свободны, там каждый работал самостоятельно. В эпоху Платона желание упразднить у свободных рабочих частную собственность на средства производства было немыслимо. Поэтому его социализм глубоко отличался от современного.

В платоновском идеальном государстве господствующий класс не производит ничего. Он содержится на счет трудящихся классов.Коммунизм не есть коммунизм средств производства, но средств потребления,принимая значение этого слова в широчайшем смысле. Господствующий класс — этостражигосударства. Их особенно тщательно выбирают из числа лучших и более ловких. Дети стражей имеют, конечно, больше шансов быть причисленными к этому классу, чем остальные дети в государстве, ибо яблоко от яблони недалеко падает. Но если потомок стражей недостоин своего назначения, то его без всякого милосердия должно исключить из этого класса; наоборот, если бы кто–либо выросший среди ремесленников и крестьян выказал благородные свойства, «то его должно почитать и возвести в класс господствующих».

Таким образом, в платоновском государстве аристократия основывается не на родовом принципе.

Молодежь, предназначенная для принятия в класс стражей, подвергается особому, заботливому воспитанию, детально описанному Платоном; входить здесь в подробности было бы неуместно.

«Но кроме такого воспитания, — продолжает Платон[6], — разумный человек, пожалуй, скажет, что следовало бы устроить их жилища и все вообще имущество так, чтобы ничего не мешало стражам быть лучшими и чтобы ничто не соблазняло их причинять вред остальным гражданам».

«Совершенно верно», — сказал он (Главк).

«Слушай же, — возразил я (Сократ). — Не должны ли они жить приблизительно следующим образом, чтобы сделаться такими. Во–первых, насколько это возможно, никто не должен иметь ничего собственного; никто не должен иметь особого жилища или кладовой, куда не мог бы войти всякий желающий. Все необходимое, что нужно храброму и умеренному воину, они должны получать в виде вознаграждения за охрану государства от других граждан по очереди и в таком количестве, чтобы не терпеть нужды, но чтобы также ничего не оставалось для следующего года. Они должны жить и, как воины в походе, есть вместе (сисситии). Золото же и серебро, надо сказать им, всегда бывает вложено богами в их души в виде божественной искры, и поэтому они не нуждаются в золоте и серебре людей. Отнюдь не следует дозволять им оскорблять божественное золото присвоением земного, испытавшего различные, подчас грязные пертурбации, между тем как золото их души чисто. Им одним в государстве следует запретить возиться с золотом и серебром, прикасаться к нему, иметь его в своих жилищах или украшать им свои одежды и пить из драгоценных сосудов. Если бы они имели собственную землю, жилища и золото, то они были бы домохозяевами и землевладельцами, а не стражами, жестокими повелителями, а не товарищами других граждан; тогда они проводили бы жизнь, ненавидя и подстерегая других, будучи сами ненавидимыми и подстерегаемыми, боясь внутреннего врага гораздо более, чем внешнего, и тогда они и весь город неминуемо погибли бы» (III книга, 22 глава).

Но Платон требует для своих «стражей» не одной только общности имущества. Необходимо устранить все, что могло бы способствовать возникновению среди них частных интересов, все, что могло бы посеять между ними ссоры и несогласия. Поэтому он требует для них упразднения отдельной семьи,общности жен и детей.

Таким образом, требование упразднения семьи и брака выставлялось еще философом древности, который теперь очень превозносится официальными блюстителями нравственности и порядка, особенно же германским духовенством, за его «почти христианскую» этику.

«Со всем предыдущим, — говорит Платон устами Сократа, — по моему мнению, связано следующее установление».

«Какое именно?»

«Чтобы все женщины принадлежали всем мужчинам и чтобы ни одна не жила с кем–нибудь отдельно. Дети также должны быть общими, чтобы ни отец не знал ребенка, ни ребенок отца» (V книга, глава 7).

Платон, однако, не допускает совершенно беспорядочных половых сношений. Они должны подчиняться толькоодномупринципу — половому подбору. Женщины могут «рождать государству» только от 20 до 40 лет, мужчины могут «творить государству» лишь от 30 до 55 лет. Тот, кто до этого срока или после него имеет детей, считается преступником. Таких детей следует устранять при помощи искусственного аборта или же выкидывать их на улицу. Воспитывать их нельзя. Но людей, находящихся в пределах установленного возраста, правители должны сочетать по возможности так, «чтобы сильнейшие чаще всего сожительствовали с сильнейшими, слабейшие со слабейшими, и, чтобы племя сохранилось образцовым, детей первых надо воспитывать, а детей последних бросить. Все это (т. е. регулировка половых сношений) не должно быть известно никому, кроме самих правителей, чтобы в толпе стражей всегда было возможно меньше несогласий.

Те же, кто старше установленного возраста, могут как угодно смешиваться и сходиться с людьми их возраста.

«Новорожденные дети принимаются в установленные для этого учреждения, состоящие из мужчин или женщин или тех и других, ибо должности равно доступны и тем и другим».

«Хорошо».

«Сильных людей они, я думаю, отнесут в воспитательный дом к нянькам, живущим в отдельной части города, детей же слабейших родителей, а также и уродливых детей они как следует спрячут в недоступном и неизвестном месте».

«Так и должно быть, — сказал он, — чтобы порода стражей осталась благородной».

«Эти учреждения будут также заботиться о питании младенцев, для этой цели они будут приводить в воспитательный дом матерей, изобилующих молоком, причем, однако, будут особенно стараться, чтобы ни одна из них не узнала своего ребенка; а если матерей окажется недостаточно, то будут брать еще других кормилиц» (V книга, 9 глава).

Нам все это кажется странным и даже отталкивающим. Греки платоновской эпохи смотрели на это иначе. Правда, среди них господствовало единобрачие, но они сами открыто признавали, что брак лишь учреждение, гарантирующее законность детей и обеспечивающее права наследования. Браки заключались не влюбленными, а по уговору между главами семей, при этом принимались во внимание не симпатии участвующих, но их материальное положение. Молодой человек не имел вообще никакого случая познакомиться с девушкой из хорошей семьи до обручения с нею[7].

Наряду с заботой об увеличении и наследовании состояния большое значение при заключении браков имела также забота о получении сильного потомства. В Спарте, где имущественные условия играли меньшую роль и где на первом плане стояла пригодность спартанцев к военной службе, при заключении браков имел громадное значение половой подбор. Значение его было так велико, что при известных условиях супруг уступал свои супружеские права другому, более сильному, обещавшему произвести лучшее потомство. Плутарх сравнивал спартанский брак с конским заводом, в котором заботятся только о благородстве расы.

Поэтому регулировка правительством сожительства согласно требованиям подбора, в глазах современников Платона, не была ни противоестественной, ни отвратительной.

Упразднение семьи, половой коммунизм был лишь логическим следствием коммунизма потребления. Действительно, там, где все наслаждения должны быть общими, было бы крайне непоследовательно исключать из области общего такое могущественное, так глубоко влияющее на общественную жизнь наслаждение, как половое.

Напротив того, общность жен, половой коммунизм не имеет ни малейшей логической связи с требованием общественного права собственности насредства производства,предъявляемым современным социализмом, если только не причислять женщину к средствам производства.

Впрочем, в другом отношении платоновский идеал сходится с одним из положений современной социал–демократии. Так же как и последняя, Платон требует уравнения женщины с мужчиной, допущения ее ко всем должностям (правда, лишь внутри класса стражей). Женщины должны даже идти на войну. Воспитание им следует давать такое же, как и мужчинам.

«Из всех родов деятельности, на коих покоится государство, нет ни одного доступного женщине как женщине или мужчине как мужчине; природные способности распределены между обоими полами поровну, и женщина по своей природе может так же участвовать во всех делах, как и мужчина; но женщина во всех отношениях слабее мужчины… Пусть же жены наших стражей не стесняются раздеваться (для физических упражнений, как мужчины), ибо вместо одежд их закроет добродетель, пусть они участвуют в войне и в управлении государством и пусть не делают ничего другого. Но в каждой области мы дадим женщинам более легкое, чем мужчинам, принимая во внимание слабость пола» (V книга, 4 и 6 гл.).

Основой социального и политического уравнения женщины с мужчиной является освобождение ее от трудов домоводства. В платоновском государстве оно достигается путем передачи последних трудящимся классам. Пока не было возможности исполнять хотя бы наиболее тяжелые домашние работы при помощи машин, эмансипация женщин была недостижима.

Хотя все эти идеи Платона очень смелы, он вовсе не выдумал их, они имеют реальное основание. Мы это видели уже на главнейшей его идее — введении систематического подбора в половые отношения. Пример, руководивший им в данном случае, влиял также на весь ход его идей. Примером этим была Спарта — как мы уже заметили, самое аристократическое государство Греции, всегда пользовавшееся, благодаря своей аристократичности, особенными симпатиями афинской аристократии. Симпатии эти были так сильны[8], что способствовали победе Спарты над Афинами в Пелопоннесской войне.

Во всяком случае, симпатии к Спарте, питаемые аристократом Платоном, нисколько не уменьшились под влиянием антидемократических тенденций Сократа.

Из учеников Сократа многие наиболее видные относились к Спарте дружелюбно. Ксенофонт, закадычный друг спартанского царя Агезилая, совершил несколько походов на службе у спартанцев, он не постыдился даже сражаться в битве при Херонее (399) в свите спартанского вождя против своих сограждан–афинян. Это послужило причиной его изгнания из родного города. Алкивиад во время Пелопоннесской войны вел себя еще лучше. Будучи афинским вождем, он перешел к спартанцам, сделался у них, так сказать, начальником генерального штаба, посвятил их во все слабые стороны Афин и, таким образом, вызвал целый ряд больших поражений, фактически решивших исход войны, хотя она протянулась еще довольно долго. А когда Афины пали, город сделался добычей «тридцати тиранов» — шайки аристократических негодяев, навязанных афинскому народу победоносной Спартой в качества регентов. Во главе этой шайки, обогатившейся опустошительным зверским правлением и совершенно разорившей покоренные Афины, стоял Критиас, также один из учеников Сократа.

Для того чтобы верно понять процесс Сократа, не следует упускать из виду этого обстоятельства.

Ввиду всего сказанного мы не можем удивляться тому, что основой построенного Платоном идеального государства послужила Спарта. Это можно доказать целым рядом пунктов, но здесь не место заниматься этими доказательствами.

Этим я, однако, вовсе не хочу сказать, что Платон просто скопировал спартанское государственное устройство. Он был слишком философом, чтобы сделать это, и слишком ясно видел язвы, которые уже в его эпоху подтачивали Спарту. Могущество и богатство, достигнутые ею в Пелопоннесской войне и после нее, развратили ее так быстро, как были развращены Афины своими победами после персидских войн и последствиями этих побед. Сохранившиеся в Спарте остатки первобытного коммунизма так же мало могли защитить ее от упадка, как развалины рыцарского замка могут защитить от современной артиллерии. Они стали простыми формами. В эпоху Платона их главнейшее значение состояло, пожалуй, в том, что они побудили исследователя и мыслителя считать коммунистическое устройство возможным и желательным, и в том, что дали ему возможность развить из зачатков идей, представляемых ими, последовательную коммунистическую систему, которая в его эпоху была возможна хотя бы в идеале.

Конечно, только в идеале. Платон был аристократом, но его аристократические убеждения выражались лишь в его антипатии к народу, а отнюдь не в доверии к товарищам по сословию. Он сомневался в последних не менее, чем в первом. Грубый спартанский милитаризм и беззастенчивое опустошительное хозяйничанье спартанцев нравилось ему не больше афинского народного правления.

Поэтому Платон в своем идеальном государстве делит высший класс стражей на два подотдела: воинов и правителей. Одни лишь правители должны управлять государством, и они должны бытьфилософами.Господство военной аристократии, на его взгляд, было так же гибельно, как господство народа, состоявшего уже в его эпоху большею частью из босяков–пролетариев. Одно лишь господство философов может служить гарантией разумного правления.

«Прежде чем порода философов не сделается господствующей в государстве (έγχρατές γένηται), не кончатся несчастия государства и граждан и не осуществится задуманное нами устройство» (VI книга, 13 глава. Ср. V книга, 18 глава).

«Каким же образом философы достигнут господства в государстве? Не при помощи участия в политической борьбе народа, но путем внушения своих идей тирану» (VI книга, 14 глава)[9].

Мы уже знаем, что испытал Платон, когда сделал попытку склонить в пользу своих идей тирана.

Судьба его была судьбою всех утопистов после него, т. е. всех, кто стремился к обновлению государства и общества, не находя в них самих необходимых для этого факторов; они должны были надеяться на акт великодушного произвола политического или финансового самодержца, царя–философа или миллионера–философа.

В эпоху Платона в знакомых ему государствах не было уже ни одного слоя народа, от которого можно было бы ожидать возрождения государства. Все было гнилым и разъеденным, и идея самодержавия как последнего спасения государства являлась даже в умах республиканцев. Ксенофонт, соученик Платона, написал политический роман «Киропедия», воспевающий счастье, доставляемое господством благовоспитанного царя.

Вскоре после Платона философы начали видеть в тирании уже не средство для достижения господства над государством, а просто способ избавиться от тяжелых забот о государственных делах. Распадение государства происходит также в общем сознании. Философы занимаются уже не обществом, а своим собственнымя.Они ищут уже не наилучшего государственного устройства, а лучшего способа для отдельного человека быть счастливым.

Так постепенно развивается атмосфера, в которой возникло христианство.