Между тем во взаимных отношениях парламентских партий, а также в их отношениях к королю и к армии произошли существенные изменения. Иные противоречия сгладились, иные обострились. Карл I весною 1646 г. бежал в шотландский лагерь, но был выдан шотландцами его противникам в Англии, которые заключили его сначала в замок Гольденби, или Гольмби, в Нортгамптоншире. Сидя там, он старался воспользоваться поочередно то парламентом против армии, то армией против парламента. Армия представляла собой организованную демократию страны; главную массу ее составляли крестьяне и ремесленники[470]; вождями после ухода пресвитерианских генералов были частью возвысившиеся крестьяне и ремесленники, частью же более радикальные элементы имущих классов. Хотя между последними и массой армии уже обнаружились кой–какие разногласия, все–таки у них был один общий интерес — вражда к парламенту, в котором большинство составляли землевладельцы и крупная буржуазия. Как только король лишен был возможности вести борьбу вооруженными силами, у большинства в парламенте быстро исчез энтузиазм к собственному победоносному войску, строптивость которого была известна и которому уже почти целый год не платили жалованья. Парламент постарался уничтожить влияние войска, распустив часть полков и распределив остальные по различным местностям. Но как вожди, так и солдаты заметили, к чему это клонится, и провозгласили себя самостоятельным учреждением. Солдаты создали себе при этом глубоко демократический институт «агитаторов». Карлейль, а вслед за ним и Другие говорили, что это слово, впервые упомянутое в адресе Ферфаксу, помеченном 29 мая 1647 г., произошло от неправильно написанного словаадъютатор,но они были совершенно неправы. В тех случаях, когда вместоагитаторнаписаноадъютатор —это действительно результат неверного правописания. Словоагитаторпроисходит от agitate — «вести чьи–либо дела», и первоначально имело такое же значение, какое в настоящее время имеет делегат, доверенное лицо (ср.:Гардинер Р.С.). Во всяком случае, агитаторы были скорее агитаторами в современном смысле слова, нежели просто «адъютаторами» высших офицеров. Это были агенты простых солдат и как таковые под влиянием Лильбурна, никогда не прерывавшего сношения с ними, очень сильно воздействовали на ход событий.

Офицеры и Генеральный штаб волей–неволей должны были признать новый институт. Они пришли к соглашению с солдатами, причем было решено, что от каждого полка будут избирать двух агитаторов, которые могут быть избраны только из рядовых или унтер–офицеров. Вместе с офицерами, выбиравшимися также по два от каждого полка, эти агитаторы должны были составлять «совет армии». Долгие переговоры конституировавшегося таким образом совета с парламентом не привели к желанному результату. Тогда произошло громадное собрание армии на лугу возле города Ньюмаркета («Свидание на Ньюмаркет–гите»). Там 4 июня 1647 г. торжественно решено было выпустить манифест, в котором провозглашалось, что армия — не наемное войско, нанятое для того, чтобы служить произволу государственной власти, но — я цитирую буквально — «свободные члены английского народа, собравшиеся и оставшиеся под оружием, с пониманием и сознанием необходимости защищать свои права и вольности, а также права и вольности всего народа». Далее в нем говорилось, что офицеры и солдаты обязываются подписью своею не расходиться и не позволять дробить себя на полки и отдельные отряды, пока они не будут уверены, что «мы, как граждане государства и все остальные свободнорожденные члены английского народа, не будем впредь подвергаться такому гнету, таким насилиям и злоупотреблениям, как до сих пор».

Еще гораздо большая демонстрация в том же духе состоялась шесть дней спустя наTriploe Heathблиз Кембриджа. На эту демонстрацию собралось 21 тыс. человек. Все — от офицеров Генерального штаба до последнего рядового — единогласно решили не позволять дольше отделываться от себя пустыми разговорами и отправились вСент–Альбанс,все ближе к столице. Парламент ответил на это прокламацией, в которой говорилось, что оставившие армию сполна получат свое жалованье и, смотря по желанию, деньги на дорогу либо в Америку, либо в ирландскую гарнизонную армию. Затем парламент учредил «комитет безопасности», вступивши в соглашение с вождями милиции Сити, с целью организации вооруженного сопротивления армии. Ученики Сити вместе с уволенными солдатами (reformadoes), моряками и другими с молчаливого согласия пресвитериан Сити 26 июля проникли в парламент, отрезали вход в него членам–индепендентам и вынудили у пресвитерианского большинства враждебную армии резолюцию. Вслед за этим армия 7 августа 1647 г. заняла Лондон, «чтобы защитить парламент». Одиннадцать пресвитерианских депутатов, проявивших особенное рвение при проведении направленных против армии резолюций и мероприятий, исключаются из парламента, и восемь из них отправляются в изгнание. Затем, 20 августа, Кромвель[471], «держа руку на сабле», добился резолюции парламента, отменяющей резолюцию, принятую в то время, когда палата была терроризована. Согласно этой же резолюции должны быть арестованы те из числа членов палаты, участвовавших в заседаниях, происходивших под давлением террора, которые поддерживали последний или делали попытки провести упомянутые выше резолюции. Это заставило самых горячих пресвитериан на довольно продолжительное время не показываться в парламенте, так что перевес в палате постепенно стал переходить к индепендентам.

Армия до поры до времени отступила в предместье Путней для наблюдения за дальнейшими событиями. До сих пор все шло хорошо. Однако после временной победы над парламентом противоречия в лагере индепендентов стали принимать более определенную форму. В начале июня король был перевезен драгунским отрядом под командой прапорщика Джойса — «агитатора» в полку полковника Валлея, из замка Гольмби в Ньюмаркет. Ходили слухи, будто это было сделано по тайному поручению Кромвеля, но, по–видимому, уверения Кромвеля, что он не давал подобного поручения, до известной степени соответствуют истине. Вероятно, Кромвель согласился послать в Гольмби надежных солдат для того, чтобы держать короля в своих руках и не допустить похищения его шотландцами, ведшими себя тогда уже крайне двусмысленно. Возможно, что агитаторы сочли наилучшей мерой для охраны Карла перевод его в непосредственное соседство армии и собственной властью превысили приказ. Во всяком случае, никто не переделал сделанного. Когда армия стала приближаться к Лондону, местопребывание короля также постепенно переносилось все ближе к столице, и в конце концов Карла поселили в построенном кардиналом Уольсеем замке Гамптон–Корт возле Лондона. Но вместо того чтобы прекратить теперь интриги, Карл стал заниматься ими больше прежнего. В парламенте после ухода отчасти изгнанных, отчасти вышедших добровольно пресвитерианских крикунов[472]индепенденты и пресвитериане имели приблизительно равные силы, но последние теперь горели желанием заключить с королем компромисс. Это заставило индепендентских вождей армии, со своей стороны, также вступить в переговоры с королем, чтобы предупредить возможное предательство пресвитериан. Карл широко использовал свое благоприятное положение. На интриги он всегда был мастер, а лгать и обманывать, если это могло только принести выгоду, он тоже никогда не задумывался. Из перехваченных впоследствии писем оказалось, что он готовил для Кромвеля петлю, а при сношениях с ним делал вид, будто предназначил его на высшую почетную должность. Он старался склонить в свою пользу партии, которые вступили с ним в переговоры, неопределенными обещаниями, которые он каждую минуту мог взять назад, и без зазрения совести вел переговоры то с Кромвелем и его зятем Айртоном, то с английскими и шотландскими пресвитерианами, то с ирландскими католиками, чтобы иметь возможность, смотря по обстоятельствам, воспользоваться теми или другими против остальных. Он завел себе в Гамптон–Корте настоящий двор, обращался с лондонскими гражданами, тысячами приходившими к нему, с изысканной любезностью и, таким образом, с каждым днем усиливал свое влияние.

Солдаты и другие более радикальные элементы армии смотрели на все это с возрастающим озлоблением. Для того ли они в бесчисленных битвах сражались с чужими наемными войсками Карла? В борьбе с последним они жертвовали жизнью и всем своим достоянием, а теперь их вожди обменивались с ним любезностями и терпели, что ему, побежденному, оказывали почет победители.Какфальшива была игра, которую вел Карл, это они так же мало могли знать, как и их вожди, но они ясно видели, какую цель он преследует и что их вожди играют крайненеумелои готовы изменить своему делу не то из нерешительности, не то из честолюбия. «Бросалось просто в глаза, — писал Лильбурн в сочинении, о котором мы будем говорить еще ниже, — как они [генералы и проч.] нянчились с Карлом в Гамптон–Корте, как они посещали его сами, как позволяли посещать его тысячам людей, которые целовали ему руки и на которых он умел влиять, благодаря чему его партия в Сити и в других слоях очень прибодрялась, и как его агенты в главной квартире армии чувствовали себя не хуже, чем при дворе». В армии иронически стали говорить о«господахиндепендентах» («the gentleman independents») играндахармии, в противоположность к «честному имени существительному солдат» («the honest nounsuhstantive soldiers»), как называли себя в войске крестьяне и ремесленники. Последних же или, вернее, их вождей «гранды» армии, с своей стороны, упрекали в том, что они мятежные уравнители —левеллеры.

«Когда стали обнаруживаться истинные намерения Его Величества, в армии образовалась ужасная «партия переворота» — класс людей, требовавших наказания не только для обыкновенных преступников и мошенников, вовлекших нацию в кровавую войну, но также наказанияглавных преступников.Если караются мелкие преступники, почему же остается безнаказанным главный? Это класс людей, которые не понимают шуток, для которых королевская мантия не является непроницаемой стеной, которые, наконец, видят, что за королевской мантией скрывается человек, ответственный перед Богом»[473].

В конце концов недовольство настолько усилилось, что даже среди офицеров оказалось довольно много людей, недовольных политикой вечных переговоров и проволочек. «Агитаторы» составили республиканско–демократический манифест, который озаглавили«Народный договор на основе всеобщего права,заключенный для объединения всех лишенных предрассудков людей». С тех порнародный договор —«Agreement of the people» — сделался паролем всех левеллеров. В этом народном договоре заключались уже почти все политические и экономические требования, изложенные в манифесте левеллеров, изданном весною 1649 г. под тем же заглавием, о котором мы будем говорить еще ниже. «Народный договор», так же как и другой манифест агитаторов, озаглавленный «Дело армии» («The case of the army») и жестоко критикующий беззастенчивое разграбление парламентом конфискованных церковных земель и тому подобные злоупотребления, были объявлены парламентом мятежными, а авторы их — достойными наказания. Генеральный штаб вступил в переговоры с авторами манифеста, несмотря на то что они нападали на него не меньше, чем на парламентское большинство. Он не мог круто расправиться с левеллерами, тем более что некоторые высшие офицеры открыто симпатизировали им. Полковники Ренсборо и Прайд, памятуя свое плебейское происхождение — один из них до поступления в армию был извозчиком, другой портным, — были, например, сторонниками всеобщего избирательного права, между тем как Кромвель и другие считали рискованным даровать избирательное право людям, не «заинтересованным в делах страны», т. е. не обладающим ни землей, ни общественным положением. С другой стороны, Кромвель не мог еще открыто выступить против королевской власти, пока сам вел переговоры с королем. Словом, переговоры, известные под названием «путнейской конференции», кончились ничем. Недовольство и взаимное недоверие все увеличивались, и «агитаторы» в конце концов стали угрожать, что они примут энергичные меры на свой собственный страх и риск[474].

Королю атмосфера стала казаться слишком тяжелой. 11 ноября 1647 г. он якобы вследствие доноса о заговоре левеллеров на его жизнь[475]тайно покинул Гамптон–Корт и отправился на остров Уайт, губернатор которого, уже упомянутый выше полковник Гаммонд, поместил его в замок Керсброк. По мнению левеллеров, это бегство короля устроили Генеральный штаб, «гранды» армии и, главным образом, Кромвель для того, чтобы иметь возможность незаметно и без помехи вести переговоры с королем. Однако письма, написанные Кромвелем в ту эпоху, показывают, что это подозрение было довольно неосновательно. Во всяком случае, недоверие успело уже зародиться; его разделяли даже некоторые из высших офицеров. Агитаторы и солдаты, приобретавшие все больше сторонников, грозили восстанием, если правительство не возьмется серьезно за проведение народного договора. Лильбурн, пользовавшийся в то время сравнительной свободой передвижения и бывший если не автором «народного договора», то во всяком случае одним из его составителей, изо всех сил поддерживал это настроение. Он пользовался значительным влиянием в армии, памфлеты его усердно читались последнею и солдаты, по словам отчета, представленного весной 1647 г. палате лордов, «цитируют их, как государственные законы» (Гардинер, III, стр. 237). В другом документе, сообщенном Гардинером (1. с., стр. 245), говорится: «Вся армия — это как будто один Лильбурн; она больше склонна издавать законы, чем принимать последние от других»[476]. Целые полки, как, например, конный полк брата Лильбурна Роберта и пехотный полк полковника Гаррисона, фанатического приверженца «пятого царства», горячо вставали за этот договор. Ненадежных агитаторов при выборах проваливали и вместо них выбирали решительных республиканцев. Кромвель, который это, конечно, заметил и которому было даже донесено, что Лильбурн и другой левеллер, упомянутый уже выше Джон Уайльдман, хотели устранить его, убив, как изменника, понял опасность положения и увидел, что этой агитации нужно каким–нибудь образом противодействовать. Он долго колебался, вероятно, боясь привлекать Карла к личной ответственности и не имея законных средств сделать это; но армия все громче требовала «справедливости», а восстание большей части армии было худшее, что могло случиться с Кромвелем и его партией. Без армии они представляли в парламенте беспомощное меньшинство, ибо, несмотря на изгнание пресвитерианских вождей, их уже 13 октября снова победили при троекратном голосовании вопроса об объявлении пресвитерианства государственным установлением; с другой стороны, перехваченное Кромвелем и Айртоном письмо Карла показало ему, каковы истинные намерения последнего по отношению к Кромвелю. Надо было действовать, и Кромвель энергично принялся за дело. Были назначены три собрания от различных полков; первое — на 15 ноября в Каркбушфильде возле Вара, вблизи Гертфорда (приблизительно в 25 км от Лондона). На это первое собрание были будто бы намеренно созваны именно самые спокойные полки; можно было ожидать, что высказанные ими взгляды не преминут повлиять на более беспокойные элементы. Если тут был действительно расчет, то он оказался довольно верен, остальное довершила энергия и импонирующее поведение Кромвеля как вождя.

Значительная часть солдат и многие из офицеров, собравшихся в Варе, как эмблему своих убеждений, носили на шапках экземплярынародного договора сэпиграфом «Свобода народу, права — солдатам». Надо сказать, что кроме полков, подчиняющихся дисциплине, прибыли в Вар также всадники Роберта Лильбурна и пехотинцы Томаса Гаррисона, а также выдающиеся левеллеры из других полков. Джон Лильбурн, полковник Ренсборо, один из самых храбрых вождей, особенно отличившийся при взятии Бристоля, майор Скот и другие республиканцы переезжали от одного отряда к другому и убеждали солдат быть стойкими, потому что дело идет о свободе. В рядах войска раздавались крики, не предвещавшие для Кромвеля ничего хорошего. Последний, однако, сумел вполне овладеть положением; вместе с Ферфаксом и другими членами Генерального штаба он поехал вдоль фронта сначала более умеренных, а затем и всех полков. При этом читалась «ремонстранция», заключавшая в себе опровержение предъявленных агитаторами обвинений и пояснявшая солдатам необходимость взаимной поддержки всех членов армии, если они хотят, чтобы их требования, которые являются также требованиями генералов, осуществились. Тон и содержание «ремонстранции», а также дававшиеся в ней обещания имели большой успех у солдат, и последние обещали подчиняться дисциплине. Затем Кромвель добрался до полка Гаррисона. Этот полк также спокойно выслушал ремонстранцию и ввиду данных ему обещаний согласился снять с шапок эмблемы, которые были названы Кромвелем «мятежными». Всадники Лильбурна повели себя иначе. Они встретили Кромвеля и Ферфакса вызывающими криками и прерывали последнего, когда он читал «ремонстранцию», ироническими замечаниями. Тогда Кромвель выехал вперед и сказал: «Снимите бумажки с шапок!» В ответ на это раздались крики: «Нет, нет!» Но Кромвелю не было уже надобности пускаться в переговоры. Сопровождаемый другими офицерами, он въехал в самую середину мятежников и собственноручно сорвал с шапок значки у солдат, частью смущенных, частью боящихся оказывать физическое противодействие человеку, предводительствовавшему ими в стольких битвах. Четырнадцать человек, обнаруживших особенную строптивость, Кромвель велел вывести из строя как мятежников. Состоялся военный суд, и трех из обвиняемых приговорили к смертной казни. Двое из них были освобождены по жребию, а третий,Ричард Арнольд,был казнен согласно приговору. Относительно майораСкотаи капитанаБрая,выступивших в защиту мятежников и назвавших казнь Арнольда нарушением Petition of rights (ибо в ней содержалось требование отмены военного суда), парламент по настоянию Кромвеля издал приказ об аресте.

Так была подавлена эта первая попытка восстания. Два других собрания прошли без всяких инцидентов. Солдаты, державшие руку левеллеров всюду для сохранения единодушия в борьбе с общим врагом, решили принести жертву и покориться. Однако недовольство было только подавлено, но не исчезло. Память Арнольда как мученика за правое дело очень чтилась, и при каждом новом столкновении раздавалось требование искупить его «невинно пролитую» кровь. Огонь тлел под золой, чтобы при первом удобном случае разгореться с новой силой.

Кромвель, с своей стороны, действовал так по необходимости. С недисциплинированным войском невозможно было держать пресвитериан в парламенте и вне его в послушании. Им, так же как и роялистам, все снова и снова собиравшимся с силами, войско должно было противостоять как объединенная сила. Поэтому Кромвель в следующие месяцы снова занялся всевозможными изменениями в его организации, удаляя из него по мере возможности все непокорные и ненадежные элементы.

С другой стороны, Кромвель и его друзья провели в парламенте резолюцию, что королю не должны быть подаваемы впредь никакие адреса и что ни один член обеих палат без разрешения последних не имеет права поддерживать какие–либо сношения с королем. Тем не менее положение Кромвеля и его сторонников было очень незавидно. Брожение происходило всюду. «Король, с которым невозможно вести переговоры, сидящий в Керсброке и представляющий собою центр надежд всех недовольных, а также целые сети интриг, распространяющихся даже за границу, — вот первый элемент; большая роялистская партия, с трудом побежденная, но каждую минуту готовая снова подняться, — вот второй элемент; большая пресвитерианская партия во главе с лондонским Сити — «казначеем всего дела», очень недовольная оборотом, который приняли обстоятельства, с отчаянием придумывающая новые комбинации и жаждущая новой борьбы, — таков третий элемент. К этому нужно еще прибавить безрассудную, мятежную республиканскую, или левеллерскую, партию. Кроме того, не следует забывать, что в занятиях палаты общин принимало участие только семьдесят человек, расколовшихся притом же на две приблизительно равные группы, между тем как остальные члены не принимают участия в занятиях и ждут, что выйдет из этой истории — из внутренних несогласий и надвигающейся шотландской армии».

Такова картина тогдашнего положения дел, как его рисуетКарлейль;и в общих чертах она верна. Он только забывает добавить, что это положение дел наталкивало на политику, которой желала придерживаться «безрассудная и мятежная и т. д. партия». Кромвель сделал все от него зависящее, чтобы объединить антироялистский элемент. Он пригласил к себе видных деятелей парламента и армии, отправился однажды вместе с ними на заседание Сити, чтобы привлечь на свою сторону его главарей, но ему не удалось достигнуть соглашения. Пресвитериане более радикального направления рассчитывали на своих друзей в Шотландии, где между тем одержала верх пресвитерианско–роялистская партия, собравшая сорокатысячную армию для вторжения в Англию. В апреле 1648 г., как раз на следующий день после посещения Кромвелем заседания Сити в последнем вспыхнуло большое восстание «учеников», которое удалось подавить только на третий день. «Бог и король Карл» — таков был боевой клич бюргерских сыновей, к которым присоединились городские ремесленники, поденщики и проч.[477]Но это было еще только начало. В мае пожар охватил всю страну. В Кенте, Эссексе и Уэльсе поднялись сторонники короля, а из Шотландии наступал вождь тамошних монархистских пресвитериан маркиз Гамильтон с сорокатысячным войском. Однако вожди индепендентов и их армия вскоре овладели положением. На конференции вождей в Виндзоре они, укрепившись предварительно целым днем молитвы[478], решили, если им удастся подавить восстание и вытеснить шотландцев, привлечь к ответственности за всю пролитую им кровь, за все причиненное им зло «этого кровожадного человека» — Карла Стюарта. Это решение, сообщенное несомненно и армии, восстановило, по–видимому, добрые отношения между нею и ее вождями. Все единодушно восстали против врагов Божьего дела. Ферфакс взялся покорить Эссекс и Кент, Кромвель отправился сначала в Уэльс, а затем навстречу шотландцам. Пока он был еще на севере, в Лондоне пресвитериане снова ободрились. В это именно время произошло упомянутое в конце прошлой главы освобождение Лильбурна, а затем, шесть недель спустя, решение парламента, согласно которому Лильбурну вместо присужденной ему в виде вознаграждения денежной суммы даруется гораздо более ценный участок конфискованной земли.

Отсюда понятно, почему «honest John» — так называл Лильбурна враждебный Кромвелю листок «Mercurius Pragmaticus» — не выказывал ни малейшего желания заслужить знаки благожелательного отношения со стороны пресвитерианских парламентариев, относившихся к нему крайне враждебно, усиленными нападками на Кромвеля[479]. Лильбурн был вовсе не таким мстительным человеком, каким его изображают почти все буржуазные историки. Выйдя из тюрьмы, он послал Кромвелю через капитана и бывшего агитатораЭдуарда Сексбиписьмо, в котором предлагает Кромвелю помириться; и вскоре после этого, во время путешествия на север, он даже сам побывал в лагере у Кромвеля. В упомянутом письме достойно внимания следующее место: «Хотя я за последнее время двадцать раз имел возможность отмстить вам, если б желал мести за суровое заключение, во время которого чуть не умер с голоду[480], — я отказываюсь от этого, тем более что вы побеждены. Будьте уверены, что если я когда–нибудь подниму на вас руку, то это случится тогда, когда вы будете прославлены и покинете пути правды и справедливости. Если же вы решительно и беспристрастно захотите идти по этим путям, то я, несмотря на все ваши прежние жестокие мероприятия против меня, до последней капли крови ваш. Джон Лильбурн».

Это письмо, помеченное «Вестминстер, 3 августа 1648 г., на второй день после моего освобождения» и напечатанное, между прочим, в 1653 г. в книге «Lient. Colonel Lilburne revived», было названо Спарлингом в его труде о Лильбурне актом рыцарского донкихотства. Но этот поступок можно назвать именно только рыцарским. Донкихотство в этом письме вряд ли можно найти. Не более удачно выражение Гардинера, который видит в этом письме проявление «забавного самодовольства», так как письмо вполне соответствует тогдашнему положению вещей. Только во второй половине августа 1648 г. Кромвель, благодаря своим блестящим победам, снова одержал верх. Потерпел ли он бы поражение, затянулась бы ли только кампания — и в том, и в другом случае это был критический момент как для него, так и для республиканской демократии. Поэтому нужно было использовать его щекотливое положение не для бесполезной мести, но для того, чтобы добиться от него каких–либо уступок левеллерам[481]. Эта политика имела успех. Лильбурн, правда, не поддался убеждениям Кромвеля снова вступить в армию, но вернувшись в Лондон, он заставил своих единомышленников отправить к Кромвелю депутацию, которая объявила ему, что от него ждут содействия победе правого дела. «Война (гражданская) может быть оправдываема только как защита притязаний народа на справедливое правительство (при котором слава Господня равно будет осенять всех людей) и как средство достижения свободы при таком правительстве». Эта приписка заставила Кромвеля поручить своим друзьям в Лондоне — «джентльменам индепендентам» вступить в переговоры с левеллерами.

Несомненно, Кромвель нуждался в левеллерах не меньше, чем они в нем. Это было как раз в то время, когда парламент снова вел усиленные переговоры с королем и заключил с ним упомянутое выше соглашение, по которому парламент в течение двадцати лет должен был иметь право распоряжаться войском и офицерами, а пресвитерианская церковь пока что на три года была объявленагосударственной церковью.А диктатура парламента с пресвитерианским большинством по многим причинам была Кромвелю, пожалуй, еще более ненавистна, чем левеллерам. Их ненависть была принципиальная, если угодно — доктринерская, а ненависть Кромвеля была в значительной степени личного характера. Поэтому когда левеллеры первые протянули ему руку примирения, он был совершенно прав, написав полковнику Гаммонду, что опасаться следует не левеллеров, а людей нерешительных и тех, кто хлопочет о компромиссе с королем. Возможно, конечно, что при этом Кромвель думал, что если б только удалось усмирить последних, то и первых нетрудно будет держать в руках при наличности строгой дисциплины. Ведь в Варе ему очень легко удалось усмирить «мятежников».

Но армия в то время была, во всяком случае, вполне надежна. 29 декабря в Донкастере толпа кавалеров под вымышленным предлогом проникла в жилище храброго и весьма популярного полковника Ренсборо и изменнически убила его. Это убийство показало всем, что пора предпринять что–нибудь серьезное против человека, который вызвал все это кровопролитие. 20 ноября из главной квартиры, находившейся в Сент–Альбансе, была послана в парламент через полковника Эвера ремонстранция, требовавшая, чтобы был, наконец, назначен суд над «главным преступником». Между тем как парламент еще обсуждал, следует ли вообще обращать внимание на эту непочтительную ремонстранцию, тот же полковник Эвер, согласно распоряжению Генерального штаба армии, перевез короля изНьюпортав замок Герст, расположенный на южном берегу Англии, против острова Уайта, где короля стали держать под строгим присмотром. Ему оставили двух компаньонов; одним из них был Джемс Гаррингтон, будущей автор «Оцеаны».