I. Великий раскол

Возникновение виклефова движения явилось серьезным предостережением для папства. Если бы папство продолжало служить орудием Франции, его положение вовсейЕвропе подверглось бы опасности. Поэтому из своего французского пленения в Авиньоне папы стали стремиться обратно в Рим, где они были более удалены от французского влияния.

Далее виклефово движение показало папам, насколько непрочно их положение как главы Церкви; оно указало им необходимость искать себе прочной опоры в светской власти. Чем более в Англии, Франции и Испании (Кастилия и Аррагония) господство и эксплуатация Церкви ускользали от пап и подчинялись светской власти, тем важнее становилось для них наряду с мировым господством обладание светским государством, церковной областью. Это обстоятельство также настоятельно требовало их присутствия в Риме.

Если папы имели все основания стремиться в Рим, то и итальянцы со своей стороны также скучали об них. Так называемое Вавилонское пленение пап в Авиньоне ясно показало им, как важно для Италии присутствие пап и какие потери она терпит благодаря их отсутствию. Особенно Рим пришел в сильный упадок.

Страстное желание вернуть пап нашло себе превосходное выражение у Петрарки. Яркими красками изображал он в своих стихотворениях и письмах, как со времени перенесения святого престола впали в бедность и небрежение папский дворец и святые алтари Рима, как пал Вечный город, подобно женщине, оставленной супругом, и как туча, висящая над его семью холмами, рассеется с возвращением его законного властелина. Вечная слава папы, счастие Рима и мир Италии — вот результаты, которые получатся, если папа рискнет освободиться из французского плена. В Авиньоне же папство в силу естественной необходимости погрязнет в роскоши и пороках и навлечет на себя ненависть и презрение всего мира[170]. Никто не бичевал папство так сурово, как Петрарка, но он делал это не с целью унизить его и погубить, а чтобы привлечь его назад, в Италию. По его мнению, прочность Папской курии заключалась не в том, что она бесстыднейшим образом обирала мир, но в том, что плоды этой эксплуатации проедались в Авиньоне, а не в Риме. Климат Авиньона действовал разрушительно на душевное здоровье папства; по возвращении в Рим оно должно было тотчас же выздороветь.

Помимо экономических причин, привлекавших итальянцев к папству (их мы уже рассмотрели выше), существовали также и политические, действовавшие в том же направлении.

Пробуждение национального сознания теснейшим образом связано с развитием товарного производства. Как только это последнее достигает высоты, на которой становится капиталистическим, так его интересы, и прежде всего интересы капиталистов, начинают требовать для себя национального, по возможности централизованного государства, которое обеспечивало бы капиталистам внутренний национальный рынок и завоевывало для них соответствующее место и свободу движения на рынке мировом. Явление это с полной ясностью обнаружилось в XVII в., но возникновение современного национального сознания восходит еще к XIV столетию. Впрочем, в те времена оно обнаруживалось лишь в особенных случаях, когда его пробуждали какие–либо особые обстоятельства, и далеко еще не достигло силы инстинкта.

Национальное сознание пробудилось впервые в высокоразвитой Италии. В XIV столетии страна эта почувствовала настоятельную необходимость в объединении, в сосредоточении всех сил своих под одною властью, так как при этом должны были прекратиться вечные междуусобные войны мелких государств, должны были воцариться спокойствие и порядок, а это краеугольные камни буржуазного благополучия, и страна перестала бы быть добычей иноплеменников, какой она была на самом деле и какой осталась и в XIX в.

Но единственною силою, которая, казалось, была в состоянии объединить Италию и добиться верховной власти над различными суверенами, было папство. Тем необходимее было для всех дальновидных итальянских патриотов возвращение папы из Авиньона.

Ко всему этому теперь присоединилось еще поражение Франции в войне с Англией, которое умеряло опасность вражды с нею.

Итак, после возникновения виклефова движения в папских кругах начали серьезно подумывать о возвращении в Рим. Первую попытку убежать из Авиньона сделал Урбан V. Несмотря на протест короля Франции Карла V и кардиналов, бывших по большей части креатурами Франции, он в мае 1367 г. сел в Марселе на корабль и через Геную отправился в Рим, где встречен был с восторгом. Но уже в 1370 г. французские кардиналы снова взяли верх, для них жизнь в Авиньоне была приятнее (Гиббон утверждает, что главной причиной этого было бургундское вино, которого в Италии они не могли получить), и Урбан вернулся в Авиньон.

Вторую попытку сделал Григорий XI в 1376 г. Он оставался в Риме до самой смерти (1378). Народ римский боялся, чтобы французские кардиналы снова не избрали папой какого–нибудь друга французов; с оружием в руках он окружил конклав и криками «смерть или итальянский папа!» принудил кардиналов избрать итальянца Урбана VI. Но лишь только явилась возможность, французские кардиналы удалились из Рима и, объявив выборы вынужденными и недействительными, избрали нового папу Климента XII.

Так возник великий церковный раскол. Мы исследовали потому так тщательно его причины, что он важен для истории папства, а следовательно, и для истории еретических сект.

Существование двух пап одновременно не было чем–нибудь неслыханным. Было новостью лишь то, что они явились представителями различных национальностей: одного поддерживала Франция и Испания, другого, итальянского, — Германия и Англия. Позже наряду с этими двумя появился третий папа, которого признавали почти одни только испанцы. Таким образом, этот церковный раскол послужил уже прологом к распаду католического духовенства на национальные церкви. Дело здесь было не в догматах и не в чисто личных домогательствах, а в национальных и политических противоречиях.

Между враждующими папами началась жестокая борьба, в которой, однако, ни один из них или из их преемников не одержал победы. Вся католическая церковь была расшатана. То же угрожало и обществу, в среде которого именно тогда возникли резкие противоречия, как показали Жакерия во Франции и восстание крестьян в Англии. Следовательно, чтобы положить конец беспорядкам, предстояло организовать Церковь на новых началах или, как тогда говорили, «реформировать ее с головы до ног». Так как папство было на это совершенно неспособно, то за это дело должны были взяться другие силы. Открылся целый ряд интернациональных конгрессов — так называемых церковных соборов, на которых, однако, представители светских государей говорили так же много, как и представители различных духовных организаций[171].

Папство, явившееся после этих соборов, стояло далеко ниже того, которое некогда победило Гогенштауфенов. Правда, теперь папы подпадали под влияние какой–либо одной нации не так сильно, как во время пребывания в Авиньоне, но зато их влияние на каждую отдельную нацию стало значительно меньше. Начали возникать национальные церкви, подчинявшиеся местным светским государям. Папа принужден был делиться с ними властью и доходами, если только не хотел потерять их совсем; его доля в них была определена особыми политическими договорами (конкордат, или прагматическая санкция).

Таково было положение во Франции, Англии и Испании; в Италии римская церковь, само собою разумеется, продолжала быть национальною. Только Германская империя не создала себе в эпоху соборов национальной церкви. Слабость ее была слишком велика, чтобы она могла упорядочить и ограничить папскую власть над германскою церковью и эксплуатацию последней. Германия всецело стала объектом властолюбивых и алчных стремлений пап и оставалась им в продолжение целого столетия.

Одна часть Германской империи составляла, однако, исключение: а именно богемское королевство.

II. Социальные условия в Богемии перед Гуситскими войнами

Ни одна страна, за исключением Англии, не может похвастаться столь быстрым экономическим развитием в XIV в., как Богемия. В Англии развитие это было вызвано торговлей шерстью и удачными набегами на Францию; Богемия же обязана этим своим серебряным рудникам, между которыми первое место занимал куттенбергский, открытый в 1237 г. Он был вплоть до XV столетия богатейшим серебряным рудником Европы; в начале XIV в. годовая его добыча составляла приблизительно 100 тыс. марок (1 марка = ½ фунта). На различных реках Богемии производилась также промывка золота, например на Молдаве и Лужнице, на которой расположен Табор[172]. От этих рудников, главным образом, зависело развитие могущества Богемии в ту эпоху и блеск царствований Оттона II (1253–1278) и Карла I (как германский император Карл IV, 1346–1378). Если Карл I достиг императорского трона, то наряду с папской поддержкой главным образом благодаря серебряным рудникам Куттенберга, которые дали ему средства для подкупа избирательных голосов курфюрстов. Тем же весьма обыкновенным в то время путем прошло избрание и его сына Бенделя[173].

Благодаря доходности Куттенберга в Богемии стали развиваться торговля и промышленность, науки и искусства, особенно в Праге, которая считалась тогда «золотой Прагой» и щеголяла красивыми постройками; там же возник и первый в пределах Германии университет (1348). Церковь тоже не была в убытке. Монастыри и церкви в Богемии были чрезвычайно богаты, особенно при Карле IV, который, как мы уже раньше отметили, назывался «поповским императором».

Пражские архиепископы «владели 17–ю большими имениями в Богемии; кроме того, имением Коетейн в Моравии, Люге в Баварии и массой более мелких поместий. Двор их состязался в пышности с королевским, и войско вассалов всегда было готово к их услугам». Капитул каноников св. Витта заключал всего 300 церковнослужителей, «иболее сотнидеревень были предоставлены ему целиком или отчасти в качестве бенефиций. Настоятель собора пользовался имением Воллин и, кроме того, 12–ю меньшими поместьями» и т. д.(Палацкий.Geschichte von Böhmen, III, 2, стр. 41). Эней Сильвий, впоследствии папа Пий II, который знал толк в церковных богатствах, пишет в своей «Истории Богемии»: «Я думаю, что в наше время в целой Европе нет страны, в которой бы можно найти такие многочисленные, красивые и богато разукрашенные храмы, как в Богемии. Храмы достигают своими куполами туч… Высокие алтари обременены золотом и серебром, облекающими реликвии святых, одежды священнослужителей украшены жемчугом, отделка церквей богата, утварь чрезвычайно ценна… Это удивительное богатство существует не только в городах и торговых местах, но и в деревнях».

Чем богаче становилась богемская церковь, тем больше доходов шло от нее папе.

Наряду с Церковью и королем, с его придворными, куттенбергские цехи получали также громадные доходы; в XIV в. уже не было одиночных горнорабочих–кустарей, а были пражские и куттенбергские купцы и капиталисты, которые заставляли рудокопов работать на себя и, благодаря горному промыслу, достигали богатства и почета.

Развитие товарного производства и обмена должно было, разумеется, вызвать в Богемии те же явления, что и в других странах; наряду с антагонизмом между папской Церковью и массой населения возникли противоречия между купцами и потребителями, между хозяевами и подмастерьями, между капиталистами и кустарями. Противоречия между помещиками и крестьянами обострялись все более. Правда, в Богемии также можно уловить всеобщую для той эпохи тенденцию к освобождению крестьян от крепостной зависимости и замене ее просто оброком; но причины и характер этого явления мы излагали уже много раз. В конце XIV и начале XV столетия крепостная зависимость в Богемии фактически прекратилась. Но, подобно Англии, в Богемии также не было недостатка в попытках со стороны помещиков снова восстановить ее, и их стремления в этом направлении были серьезной причиной социального недовольства[174].

Наибольшее недовольство, однако, развилось среди мелкого дворянства, которое, немногим отличаясь от более зажиточных крестьян, пользовалось лишь незначительными доходными статьями и не имело могущества крупных баронов, дававшего возможность выжимать из крестьян все соки. С возникновением товарного производства и обмена дворяне эти быстро утратили свое прежнее равнодушие к удобствам жизни и по примеру богатых купцов и баронов получили представление о «жизни сообразно положению». Класс этот быстро пришел в упадок к концу XIV в. Королевская власть была уже слишком сильна, чтобы могло развиться сословие рыцарей–разбойников, хотя в попытках, заходящих иногда очень далеко, недостатка не было. Принадлежность Богемии к германской империи препятствовала прибыльной национальной войне, и потому почти все без исключения богемское рыцарство для покрытия своего дефицита должно было идти на службу в наемные войска.

Богемское крестьянство также, подобно крестьянству большинства государств того времени, выставляло очень много наемников.

Развитие добычи серебра послужило не только могучим средством развития товарного производства и обмена, не только вызвало проявление вышеназванных противоречий, но имело сильно обострившее эти противоречия последствие —революцию в области цен.

Цена продукта есть то количество драгоценного металла — золота или серебра, на которое он может быть обменян. Количество это бывает тем больше, чем меньше стоимость драгоценного металла, чем меньше стоит труд его добывания. Поэтому открытие и разработка богатых серебряных рудников в Богемии должны были произвести в этой стране революцию цен, подобно тому как это произошло в конце XV столетия во всей Германии благодаря развитию горного промысла в Саксонии и Тироле или в середине XVI в. во всей Европе благодаря открытию и разработке золотых и серебряных россыпей Америки. Нам не удалось отыскать доказательств этому в истории Богемии, но все же можно не сомневаться, что в XIV столетии Богемия пережила революцию цен, если только справедливо положение, что при равных условиях одинаковые причины вызывают одинаковые следствия.

Различные классы населения были затронуты этим явлением различным образом: одним оно повредило, другим послужило на пользу; одних оно коснулось лишь слегка, других потрясло глубоко. Но во всех общественных отношениях, где посредником являлись деньги, социальные противоречия только обострялись благодаря возвышению цен. Более всего страдали от этого те классы, которые жили только на денежные доходы и не имели возможности увеличить их соответствующим образом; в городах это низшие разряды населения, живущего наемным трудом, в деревнях — мелкое дворянство.

Однако над всеми этими социальными противоречиями господствовалоодно важнейшее противоречие —национальное, и, подобно Англии, в Богемии оно также сливается с церковным.

В XIII столетии Богемия была страною очень отсталою в экономическом отношении; ее западные германские соседи далеко опередили ее в общественном развитии. Блестящее развитие промышленности и торговли, наук и искусств в Богемии с открытием куттенбергских рудников сделалось возможным лишь благодаря тому, что богемские короли привлекали к себегерманских поселенцев.Именно оба излюбленных богемскими патриотами короля, Оттон II и Карл I (IV), сделали больше всех в этом отношении; они побуждали к переселению германских крестьян, ремесленников, купцов, германских художников и ученых.

Куттенберг был чисто немецкий город, точно так же как и другие горные города, например Деутшброд и Иглау[175]. Кроме того, было много других городов, вновь основанных немцами или так основательно онемеченных ими, что все управление переходило в их руки, тем более что они представляли из себя зажиточные сословия купцов и привилегированных ремесленников. Мелкие ремесленники, масса наемных рабочих и прочего простого народа были природные чехи[176].

Пражский университет также находился в руках немцев. Устроенный по образцу парижского, он разбивался на четыре национальности. Университет представлял собой самоуправляющуюся общину, и каждая национальность в деле управления имела один голос. Но в то время как и в парижском университете французы имели фактическитриголоса, так как его четыре национальности былифранцузы, пикардийцы, нормандцы и англичане.Богемцы в Праге пользовались лишь одним голосом. Университет разделялся на богемскую, баварскую, саксонскую и польскую национальности; последняя в большинстве также состояла из немцев (силезцы). Это было очень важно, так как университет был в ту эпоху научной и политической силой первого разряда; он имел такое же значение, как современная пресса и высшие школы, взятые вместе[177].

Внешняя его организация была также очень сильна. Университетские постройки и жилища профессоров и студентов образовали в Праге, как и в Париже, отдельную часть города и, вероятно, имели даже свои особые укрепления[178]; число учащихся равнялось еще в начале XV столетиямногим тысячам.

По современным (вероятно, преувеличенным) сведениям, в 1408 г. в Праге было 200 докторов и магистров, 500 бакалавров и 36 тыс. студентов. Когда в 1409 г. немецкие студенты стали покидать Прагу, то в один день ушли, как повествует Эней Сильвий в своей «Истории Богемии», 2 тыс. человек; 3 тыс. ушли несколько дней спустя и основали университет в Лейпциге. Во всяком случае можно принять за достоверное, что общее число учащихся в то время в университете было не менее 10 тыс. человек[179].

При университете было много различных учреждений, имений и домов, подаренных для пользования профессоров и беднейших студентов (казенного жалованья и стипендий тогда не было), и все богатства, вся сила университета были в руках немцев. Магистры чешского происхождения горько жалуются, что им приходится голодать, занимая места деревенских школьных учителей, в то время как их немецкие коллеги все пользуются хорошими доходами от университета; когда интересы чехов сталкивались с интересами немцев, то университет всегда становился на сторону последних.

Кроме всего этого и Церковь являлась доходным учреждением для немцев. Беднейшие приходы, разумеется, предоставлялись чехам, монастыри же находились преимущественно в руках немцев, равно как и высшие должности среди белого духовенства. Настоятели пражского собора, о которых мы уже говорили выше, были в большинстве случаев немцы. Пражский архиепископ Конрад фон Вехта, при котором разразилось Гуситское восстание, был «фанатик немец из самого глухого уголка мюнстерского округа»(Шлоссер).

Итак, вся масса населения страны — низшие классы горожан, низшее духовенство, все сельское население, крестьяне, рыцари и помещики — сталкивалась с немцами как с эксплуататорами или конкурентами в эксплуатации. Борьба против церковной эксплуатации, с одной стороны, и стремление к церковным богатствам — с другой, соединялись с борьбой против немецкой эксплуатации и со стремлением к богатствам немцев.

Поэтому национальное чувство проснулось в XIV столетии также и в Богемии. Но чувство это при своем возникновении в каждой стране принимает своеобразные формы, в зависимости от обстоятельств, которые его вызывают. В Италии и Германии оно обнаружилось прежде всего в форме стремления к государственному объединению нации; в первой стране оно привело патриотов к культу папства, во второй — к мистическому стремлению к сильной империи. Во Франции и Англии национальное чувство выражалось преимущественно в ненависти к враждебной нации. В Богемии же оно проявилось как особый родклассовой ненависти.

Наиболее сильное выражение оно получило, вероятно, в книге, которая хоть и появилась лишь после Гуситской войны (1437), но верно передает дух всего гуситского движения. Книга эта — «Краткое собрание чешских хроник» — для предостережения верным чехам. «Богемцы, — говорится там, — должны очень остерегаться и стараться изо всех сил не подпасть под владычество немцев; ибо, согласно свидетельству богемских хроник, нация эта — самый страшный враг чехов и славян». Это доказывается далее ссылками на чешские хроники. Король Карл IV «поднял Богемию, расширил город Прагу, распространял знания и проч., но также повсеместно покровительствовал немцам. Кто были бургомистры и ратманы во всех королевских городах Богемии? — Немцы. Кто судьи? — Немцы. Где произносились проповеди для немцев? — В соборах. Где для чехов? — На церковных погостах и в домах. В этом заключается прямое доказательство, что он хотел вместе с немцами, от которых происходил сам, подчинить и по возможности искоренить все богемское; под его давлением в ратушах начали выслушивать жалобы на немецком, а не на чешском языке»[180]и т. д.

Каким образом это национальное противоречие слилось с церковным, ясно из всего сказанного. Немцы пользовались преимуществом по занятию доходнейших мест среди белого духовенства, в монастырях, в университете, бывшем в то время главным образом теологическим учреждением. Если чехи имели все основания ставить преграды церковной эксплуатации и добиваться церковного имущества, то немцы со своей стороны имели столько же оснований противиться подобным домогательствам. Стремление к церковной реформации в XIV в. повсеместно нашло себе у чехов благодарную почву и натолкнулось на очень решительное противодействие богемских немцев.

Такова была атмосфера, в которой развилось враждебное папе и немцам движение, названное гуситским — по имени его наиболее значительного литературного представителя Яна Гуса.

III. Начало гуситского движения

Важнейшие свои положения и требования гуситское движение заимствует при своем возникновении у виклефитов: как только учение английского реформатора достигло Богемии, оно было быстро воспринято там и распространено. Сам Гус опирался на Виклефа. Однако люди, утверждающие, что гуситское движение порождено учением Виклефа, сильно ошибаются. Правда, учение это доставило гуситскому движению наиболее сильные аргументы, повлияло на формулировку требований, выставленных этим движением, но основание, сила и цель его глубоко коренились в окружающих условиях; это было не наносное, а вполне самобытное движение. Уже при Карле IV оно нашло себе выражение у Милича из Кремзиера и Матвея из Янова еще прежде, чем Виклефовы сочинения попали в Богемию, что случилось лишь в последние годы жизни луттервортского священника (около 1380 г.).

Сын Карла IV Венцель IV, богемский король, носивший это имя (царствовал с 1378 по 1419 г.), старался, насколько это было возможно, примирять возникшие противоречия. Так как германская императорская корона не только не привлекала его, но даже была ему неприятна, ибо не давала никакой власти, то он мог и не быть «поповским императором», каким был его отец. Он старался подчинить Церковь своей власти и сходился в этом стремлении с чешскими патриотами и церковными реформаторами. Но, с другой стороны, он знал, что немцы — основа цветущего экономического состояния Богемии и в значительной степени его собственного могущества. Он удовлетворял желания чехов, но в то же время не хотел, чтобы это наносило вред немцам. Этому щекотливому положению следует поставить на счет неустойчивость политики Венцеля, который сегодня благоприятствовал чехам и желающим реформ, например, в университетском вопросе, а на другой день старался сдержать их, что, конечно, не всегда удавалось.

Значение немцев при нем ослабело, но его колеблющейся, противоречивой, часто причудливой политике все–таки удалось оттянуть неизбежную катастрофу почти к самому концу его жизни.

Дело дошло до взрыва лишь тогда, когда внешние силы вмешались в положение Богемии и предпочли политику твердой руки политике колебаний и компромиссов, когда своей попыткой погасить пожар одним решительным шагом они заставили вспыхнуть все здание ярким пламенем.

Крупнейший литературный представитель антипапского и антинемецкого движения Ян Гус, с 1398 г. профессор пражского университета, затем, с 1402 г., священник Вифлеемской часовни, пользовался расположением Венцеля, который сделал его духовником королевы Софьи. Прежде всех восстал против Гуса и Виклефа, учение которого Гус распространял, университет, находившийся в руках немцев. Он признал 45 Виклефовых тезисов еретическими. Университетский спор все очевиднее превращался в национальный, в котором чехи и сторонники реформ взяли верх. В конце концов Венцель вмешался и (в 1409 г.) дал чешской нации в университете три голоса и прочим, всем вместе, только один. После этого большинство немецких профессоров и студентов удалились, университет же встал на сторону Гуса и избрал его своим ректором.

Но теперь Гусу пришлось иметь дело с архиепископом Пражским и в конце концов с самим папою. Борьба становилась все ожесточеннее, пропасть между ним и Церковью все глубже. Конфликт сделался особенно острым, когда папа Иоанн XXIII, нуждаясь в деньгах, снова установил в 1411 г. торговлю индульгенциями. В 1412 г. отпущение стало продаваться и в Праге. Гус с величайшей горячностью восстал против этой торговли, а также против эксплуататора папы, которого он объявил антихристом. В Праге дело дошло до открытого столкновения между гуситами–чехами, которые жгли папские буллы и грозили духовенству и католикам немцами.

Уже тогда стало выясняться, что враждебные стороны должны помериться силами в открытом бою. Между тем Венцель еще раз сумел сохранить мир с помощью своего преступного нейтралитета. Он выслал Гуса из Праги (декабрь 1412 г.), но вслед за тем подверг той же участи и четырех теологов, настроенных в пользу папы. В то же время он положил конец господству немцев в Праге, постановив (21 октября 1413 г.), что на будущее время половина ратманов должна набираться из чехов.

В 1414 г. в Констанце собрался большой церковный собор, о котором мы уже говорили. Целью его было вновь объединить и организовать папскую Церковь. К этому относилось не только низложение трех существующих пап и избрание нового, но также подавление богемской ереси. Сигизмунд, брат Венцеля, с 1410 г. германский император (Венцель еще в 1400 г. был низложен немецкими курфюрстами) и вероятный наследник его в Богемии, был особенно заинтересован в подавлении гуситского движения, так как оно угрожало отделением Богемии не только от Церкви, но и от империи.

Гус был приглашен на собор. Он отправился в путь, в Констанцу, с уверенностью в успехе (октябрь 1414 г.). Он верил не в охранный лист, данный ему Сигизмундом, но главным образом в правоту своего дела. Как и многие идеологи (до и после него), он видел лишь различие в мнениях и недоразумения там, где на самом деле существовали глубокие, непримиримые противоречия. Он думал, что стоит только осветить недоразумения, опровергнуть ошибочные мнения, и тотчас станет ясна победоносная сила его идей. Но ему не удалось убедить благочестивых Отцов ни в необходимости апостольской бедности для последователей Христа, ни в том, что как духовная, так и светская власть, будь это папа или король, перестает быть законною, раз она совершает смертный грех.

Этот последний демократический принцип очень рассердил Сигизмунда.

То обстоятельство, что за Гуса поднялась вся Богемия и прежде всего дворянство, доказывало лишь опасность человека, за которого они вступились, и послужило лишним поводом для собора сделать его безвредным. После безуспешных попыток принудить Гуса к отречению продолжительным заключением и угрозами он вместе со своим учением был осужден 6 июля 1415 г. и предан в руки светских судей. Сигизмунд был настолько бесхарактерен, что нарушил свое слово, и Гус, несмотря на охранную грамоту, был сожжен на костре.

Это обстоятельство поставило чехам альтернативу: восстание или подчинение. Они выбрали первое.

Еще во время суда над Гусом некоторые из его наиболее решительных последователей дошли до того, что открыто отреклись от Церкви. Они снова предъявили требование, поставленное еще Матвеем из Янова, чтобы причастие давалось народу под двумя видами. В католической церкви был обычай предлагать мирянам при причастии не хлеб и вино, а один только хлеб. Причастие в двух видах было предоставлено одним только священнослужителям. Учение, которое хотело упразднить привилегии духовенства, вполне естественно восставало и против внешнего признака его привилегированного положения.Чаша, чаша для мирянсделалась с тех пор символом гуситов. По общепринятому взгляду, во всей гигантской гуситской борьбе дело в сущности шло будто бы лишь о том, следует ли принимать причастие под обоими видами или нет, и «просвещенные головы» не упускают случая указывать при этом с чувством удовлетворения на то, как ограниченны были люди той эпохи и как просвещенны современные вольнодумцы.

Но подобное изображение гуситского движения приблизительно настолько же разумно и основательно, насколько было бы правильно спустя столетия изображать современную революционную борьбу в таком виде, будто люди в XIX столетии были столь неразумны, что придавали известным цветам таинственное значение и вступали в кровавую борьбу из–за того, каков должен быть цвет французского знамени — белый, сине–бело–красный или красный; цвет Венгрии — черно–желтый или красно–бело–зеленый, или что в Германии в продолжение некоторого времени каждый носящий черно–красно–золотистую кокарду приговаривался лишь за это к тяжелому тюремному заключению.

Чаша для гуситов имела то же значение, какое в настоящее время имеют различные флаги для различных наций и партий. Она была лишьбоевым знаменем,вокруг которого они сплотились и которое защищали до последней крайности, но не она былаобъектом борьбы.

То же можно сказать и относительно различных форм причастия, появившихся во время Реформации XVI столетия.

Отпадение от католической церкви, символом которого сделалось требование «чаши для мирян», стало после казни Яна Гуса всеобщим.

Лед был разбит, и скоро обнаружились последствия этого отречения, те последствия, которые в сущности легли в основу всего конфликта. В Праге начали случаться время от времени массовые волнения простого народа, выражавшиеся не только в безвредных демонстрациях, но иногда также в преследовании белого духовенства и монахов, в ограблении церквей и монастырей. Лучше всего, однако, воспользовались обстоятельствами дворяне; недаром они сделались самыми горячими последователями Гусова учения. Чтобы отомстить за смерть Гуса, они стали посылать — разумеется, в пылу чисто религиозного рвения — письменные отказы от союза епископам и монастырям и начали присваивать себе, где только было возможно, церковное имущество.

Венцель был бессилен в этой борьбе. Напрасно папа и Сигизмунд старались побудить его к энергичным действиям против мятежников. Ему казалось, что умнее всего поступать так, как будто он ничего не замечает. В конце концов дошло до того, что Сигизмунд сталь грозить брату войною, если тот не вмешается в гуситские беспорядки. Угроза подействовала. Венцель обратился против гуситов и попытался вернуть изгнанное духовенство. Тогда в Праге начался бунт, и чернь под предводительством Яна Жижки овладела городом (30 июля 1419 г.).

Когда Венцель, бежавший от угрожающего мятежа в свой замок Венцельштейн, получил известие об этом, им овладел ужасный гнев. Гнев этот вызвал апоплексический удар, от которого он спустя несколько дней умер.

Богемия очутилась без короля и была предоставлена гуситской ереси.

IV. Партии в гуситском движении

Пока ересь в Богемии была учением тайным, наружу выступали лишь национальные и религиозные его стороны. Национальный и религиозный враг был один и тот же для всех классов населения; общая вражда объединяла все эти классы.

Теперь, когда общий враг был подавлен и «чистое слово Божие» победило, обнаружилось, что слово это хотя звучало и одинаково для всех, но понято было различными классами, согласно их особым интересам, совершенно различно и часто даже в противоположном смысле.

Вообще среди гуситов образовались два направления, две партии. Каждое из них имело своим центром отдельный город, так же как и рассеянные в Богемии остатки католицизма. Города эти былиПрага, ТабориКуттенберг.

Немецкие цехи и горнорабочие Куттенберга, бывшего тогда самым большим и сильным городом после Праги, имели полное основание оставаться католиками. В случае победы гуситов никто не терял больше, чем они; в силу этого католицизм нигде не проявлялся с таким фанатизмом, как среди них. Каждого гусита, попадавшего в их руки, они казнили, а попадались многие. Чехи утверждали даже, что жители Куттенберга установили денежную награду за поимку гуситов, а именно шестьдесят пражских грошей за простого еретика и триста — за еретического священника.

Кроме Куттенберга было еще несколько городов, в которых немцам удалось удержаться и которые поэтому остались верны делу католицизма. В продолжение Гуситской войны большая часть этих городов, в том числе сам Куттенберг, попали в руки гуситов и были ими превращены в чешские города. После того как дело католичества было окончательно потеряно в Куттенберге (1422), центр тяжести католической партии перенесен был вПильзен.

Кроме этих нескольких городов старой религии осталась еще верна небольшая часть дворян отчасти в надежде получить большие выгоды при королевском дворе, отчасти из отвращения к демократическому направлению, развившемуся среди гуситов.

Но большинство дворян крепко держались дела гуситов: к этому их принуждали захваченные ими церковные имущества. Идеалом их, особенно же высшего дворянства, была аристократическая республика с фиктивным королем во главе. Так как Сигизмунд не годился для роли последнего, они начали искать кандидата на это место в Польше и Литве. Однако ни один пользующийся уважением князь не желал забираться в осиное гнездо.

На стороне аристократической партии стояла также большая часть жителей Праги. Однако и там после целого ряда бунтов, после того как было разогнано немецкое духовенство и патриции и власть захватили в свои руки низшие слои населения, наряду с советом организовано было собрание городских жителей, в котором право голоса имел каждый, самостоятельно занимающийся в городе ремеслом. Ратманы избирались, вероятно, этим собранием.

Однако в Праге скоро явилась новая высшая буржуазия. Этот сильный город, подобно дворянству, конечно, воспользовался возможностью прибрать к своим рукам церковное имущество. Добыча была так значительна, что долгое время служила предметом спора между обоими обществами горожан, из которых состояла Прага, — между старым и новым городом. Конфискованное имущество, добыча из церквей и монастырей, которую продавали, делили, отдавали за бесценок, представляло для практических голов удобный случай выделиться из массы. После взятия Куттенберга эксплуатация его рудников досталась Праге, для которой она сделалась главным источником дохода. Это обстоятельство также способствовало появлению ловких спекулянтов. Таким образом, возник новый чешский патрициат, который вскоре сошелся с дворянством и неохотно подчинялся власти «великого собрания».

Скоро аристократические симпатии проснулись также среди ремесленников и даже среди низших классов населения Праги, так как она была городом роскоши. Промышленность и торговля процветали в Праге благодаря тому, что двор и знать проматывали здесь все, что высасывали из целой страны. Подобно тому как римляне вечно тосковали за папой, даже когда сами его прогнали, и жители Праги начали считать королевскую власть и хищное дворянство абсолютно необходимою принадлежностью общества. Демократические элементы в городе все ослабевали, аристократические — усиливались. Бунты, интриги, внешнее вмешательство попеременно усиливали то один, то другой из этих элементов, но, как союзница демократов, Прага была всегда очень ненадежна, как враг их — очень решительна; к концу Гуситских войн она сделалась именно исключительно врагом.

Жители Праги и гуситское дворянство, преимущественно высшее, образовали умеренную партию, названную так, вероятно, потому, что все они конфисковали церковные имения чрезвычайно неумеренно, — партию каликстинцев или утраквистов[181].

Им противополагается другое направление, которое можно назватьдемократическимкак по составу его сторонников, так и по его общим тенденциям.

Большинство последователей направление это нашло себе средикрестьян,которые составляли самый многочисленный класс страны.

Гуситская революция обнаружила антагонизм между крестьянами и землевладельцами. Дворянам конфискованная церковная земля не приносила никакой пользы без церковных крестьян, которые платили им оброк. Но крестьяне не для того поднялись против Церкви, чтобы переменить одного господина на другого, еще более строгого. Они желали быть свободными крестьянами–землевладельцами, свободными собственниками. Революция сверху должна была вызвать также и революцию снизу. Разрушены были все преграды, которые пока препятствовали еще до некоторой степени резкому столкновению враждебных классов. Все традиции, подчинявшие эксплуататоров и эксплуатируемых строгим правилам, ограничившие власть, обуздавшие баронов и крестьян, были уничтожены. Крестьяне чувствовали, что если теперь не удастся уничтожить могущество дворян, сбросить их иго, то им придется подчиниться их неограниченной власти. Им предстоял выбор между полной свободой и полным закрепощением.

Заодно с крестьянами были также мелкие мещане и пролетарии отчасти, как мы видели, в Праге, главным же образом, в тех небольших городах, где им удалось искоренить «почтенных» немцев, т. е. крупнейшую буржуазию. Каждый из этих городов по своему значению стоял далеко ниже Праги. Разъединенные, они не были в состоянии противостоять, подобно Праге, силе баронов, алчность которых не знала границ. Слабость королевской власти в Германии еще раньше принудила города соединиться в союзы, чтобы быть в состоянии противиться эксплуататорским наклонностям дворян; так же поступили теперь и богемские мелкие города, за исключением немногих оставшихся в руках католиков.

Мелкое дворянство, экономически занимающее среднее положение между крестьянством и крупным дворянством, подобно тому как в наше время мелкая буржуазия стоит между классом капиталистов и пролетариатом, держалось так же нерешительно и неуверенно, как в наше время масса мелкой буржуазии. Мелкие дворяне почти так же, как более крупные свободные крестьяне, отчасти теряли, но отчасти приобретали что–нибудь. Освобождение крестьян угрожало им уменьшением доходов, но падение крупного дворянства освобождало от опасных конкурентов и противников, которые все больше подавляли их; поэтому ограбление крупного дворянства было так же желательно для рыцарей, как и для крестьян. Часть мелкого дворянства примкнула к аристократической партии, другая — к демократической, однако большая часть их колебалась и склонялась туда, куда в данный момент привлекала их победа и надежда на добычу.

Среди рыцарей, которые всегда оставались непоколебимо верны демократической партии, выдавался уже упомянутый раньше Жижка из Тронцова, который в качестве наемника сражался с поляками, турками и, будучи на английской службе, с французами. Он отдал в распоряжение демократов свой военный опыт и стал самым популярным и страшным полководцем. Но как бы тесно он ни примыкал к ним, он был для них неполитиком,асолдатом,потому что они образовали армию, которая не знала себе подобной. Как политик, он, как и многие рыцари и большая часть пражского мелкого мещанства, занимал среднее положение между демократами и каликстинцами.

После его смерти некоторые его сторонники отделились от демократов и образовали свою собственную среднюю партию, партию сирот — так они назвали себя потому, что потеряли своего отца Жижку. Демократы же после этого стали называтьсятаборитами —по имени своего политического и военного центра,коммунистического города Табора.Коммунисты сделались передовыми бойцами демократического движения.

V. Коммунисты в Таборе

В Богемии, как и в других странах, вместе с развитием товарного производства и товарного обращения развились также и коммунистические идеи. Расширение в XIV столетии шерстяного ткачества, которое появилось в Богемии впервые в Праге, Иглау и Пильзене, в особенности, вероятно, способствовало появлению и распространению этих идей[182].

Не было также недостатка и во внешнем влиянии, поддерживающем эти идеи. В Богемию явились беггарды (называвшиеся там пикардами); переселение немецких ремесленников, которым покровительствовали богемские короли, также, вероятно, не прошло без влияния на появление в Богемии учения беггардов.

Вальденсы (альбигойцы) также бежали из Южной Франции в Богемию еще во время первых преследований и, найдя там себе убежище, начали распространять свое учение[183].

Когда возник конфликт между Богемией и папской Церковью, то противники этой Церкви не только были терпимы в Богемии, но даже стали пользоваться особым покровительством. Тогда, разумеется, коммунистическая ересь также стала смелее и коммунисты, преследуемые в соседних государствах, начали искать спасения в Богемии. Коммунизму было тем легче развиваться здесь, что и по своей аргументации, и в большинстве случаев по своим требованиям он очень сходился с другими еретическими направлениями: все они жаждали возвращения к первобытному христианству, восстановления чистого учения; споры из–за его толкования возникли уже впоследствии.

Объявление войны в Богемии со стороны Церкви и правительства через сожжение Яна Гуса привело, благодаря конфискации и разграблению церковных имуществ, к полному крушению существовавших до тех пор форм общества и собственности. Это было самое подходящее время для развития коммунистических сект, и они смело воспользовались им. До тех пор секты эти влачили свое существование тайком и всячески скрываясь, и только время от времени, благодаря измене кого–либо из последователей их, мир узнавал об их существовании[184]. Теперь, когда они могли выступить открыто, обнаружилось, каких относительно больших размеров они достигли.

В Праге коммунисты, конечно, были слишком слабы, а противники их слишком сильны, чтобы первые могли свободно развернуться. Совершенно иначе обстояло дело в меньших городах.

Коммунистские проповедники объявляли, что наступило уже тысячелетнее Царствие Христа; Прага будет сожжена небесным огнем, как Содом, но праведные найдут себе убежище и спасение в других городах; Христос явится в блеске Своей славы и оснует царство, в котором не будет ни господ, ни слуг, ни грехов, ни бедствий и не будет иных законов, кроме закона свободного духа. Живущие в то время возвратятся в состояние райской невинности; они не будут более знать никаких физических страданий и потребностей и для спасения своего не будут нуждаться в святых церковных таинствах[185].

В различных городах дело дошло до устройства коммунистических организаций; о коммунистических учреждениях в деревнях мы не имеем никаких сведений, и все указывает на то, что идеи коммунизма были осуществлены только в городах. Из этих городов следует назвать Пизек, Воднин и Табор. В последнем коммунисты достигли исключительного могущества.

Табор основан был близ городка Аусти на Лужнице, которая получила известность благодаря своим золотым россыпям. Обилие золота сильно содействовало развитию в Аусти промышленности и торговли, а также неразрывно связанных с ними общественных противоречий. Достоверно известно, что коммунистические агитаторы находили там себе с 1415 г. защиту и покровительство, главным образом, у богатого сукнодела и сукноторговца Пителя — обстоятельство, позволяющее нам заключить, что там существовало значительное ткаческое население. Население Табора состояло преимущественно из ткачей, как сообщает Эней Сильвий в одном письме, о котором речь будет еще впереди. В 1419 г., во время краткой реакции при Венцеле, агитаторы эти были изгнаны из Аусти, где существовала сильная католическая партия. Изгнанники поселились недалеко, вниз по Лужнице, на обширном холме, который образует полуостров с крутыми, обрывистыми берегами и соединяется с сушей лишь узкой полосой земли. Это малодоступное место они избрали себе крепостью и назвали его гороюТабор,взяв это название из Ветхого Завета, который они, как и появившиеся позже анабаптисты и пуритане, усердно читали.

Со всех сторон стекались туда коммунисты, чтобы устраивать там беспрепятственно свои собрания. В одном из этих собраний 22 июля 1419 г., говорят, принимали участие 42 тыс. человек, собравшихся из всей Богемии и Моравии. Это доказывает необычайное распространение коммунистических идей.

«Все это событие даже врагами изображалось как великий религиозно–идиллический народный праздник, возвышающий душу и сердце; происходило это событие в полном спокойствии и порядке. Навстречу сходящимся отовсюду со знаменами и св. дарами толпам пилигримов выходили с такою же торжественностью бывшие уже на месте, с радостью принимали прибывших и указывали им место на горе. Все приходившие считались «братьями» и «сестрами»; разница в общественном положении не имела никакого значения. Священники разделили между собою работу: одни проповедовали на определенных местах отдельно мужчинам и женщинам, другие исповедали, третьи приобщали Св. Тайн под двумя видами. Так проходило время до полудня. Затем приступали к трапезе и делили принесенные гостями запасы пищи; недостаток одних пополнялся излишком других;братья и сестры с горы Табора не признавали разницы между моим и твоим.Так как умы всего собрания охвачены были религиозным воодушевлением, то суровая дисциплина и нравственность не нарушались в Таборе: о музыке, танцах и играх никто и не думал. Конец дня проходил в разговорах и речах, с помощью которых они укрепляли себя в единодушии, любви и твердой приверженности к делу «священной чаши». При таких обстоятельствах не было недостатка ни в жалобах и обвинениях по адресу противной партии, ни в фанатизме, ни в проектах снова восстановить в стране свободу «слова Божия». Наконец, собрание спокойно разошлось, вознаградив с избытком владельцев полей, которые в это время потерпели какой–либо ущерб»[186].

Спустя восемь дней после этого собрания в Праге вспыхнуло восстание, которое положило конец католической реакции, было причиной смерти короля Венцеля и послужило началом Гуситской войны. Теперь уже не ограничивались одними демонстрациями и коммунистическими пикниками; началась организация коммунистических общин.

Основные положения учения таборитов были кратко и ясно изложены в сочинении, составленном пражским университетом. По обычаю того времени, недоразумения между жителями Праги и таборитами должны были разрешиться диспутом (10 декабря 1420 г.). С этой целью профессора пражского университета отметили около 76 пунктов, в которых, по их мнению, учение таборитов было еретическим или по меньшей мере ошибочным. Большая часть этих пунктов имела, конечно, характер теологический соответственно склонности профессоров и формам мышления того времени. Но два пункта заключали в себе упреквреспубликанизме и коммунизме. Табориты учили:

«В это время на земле не должно быть ни королей, ни властелинов, ни подданных; налоги и подати должны быть уничтожены; никто не может принудить к чему–либо другого, ибо все должны быть братьями и сестрами.

Подобно тому как в городе Таборе нет ничего твоего или моего, но все общее, так и для всех людей все должно быть общим, и никто не может иметь собственности; кто же ее имеет, тот творит смертный грех».

Отсюда они выводили, что не надо больше избирать и иметь короля, что теперь Бог сам будет царем над людьми, а управление предоставляется народу; далее, что все господа, дворяне и рыцари должны быть истреблены, как сорная трава, что отныне должны быть уничтожены всякого рода налоги, оброки и подати, что все княжеские, деревенские, городские и крестьянские права, как творения человеческие, а не божеские, должны быть отменены, и т. д.

Чисто религиозные пункты, между прочим, требовали уничтожения всех храмов, запрещали славить Богав храмах,запрещали делать и почитать изображения святых, отрицали веру в чистилище и т. д. Табориты восставали также против учености (или, если угодно, против науки): «Христианин ни во что не должен верить, ничего не должен признавать, что ясно не сказано и не написано в Библии; кроме Библии не следует ни читать, ни изучать, ни указывать другим никакой книги, писанной докторами, магистрами (профессорами) или мудрецами, так как они люди, а людям свойственно ошибаться. Поэтому кто занимается одним из семи искусств, или обучает им других, или принимает звание учителя, тот следует примеру язычников, тот суетный человек и творит смертный грех. Это учение, вероятно, особенно не понравилось господам профессорам. Враждебность христианских коммунистов к науке, так же как и аскетизм их, мы уже имели случай рассмотреть и разъяснить выше.

Коммунизм, естественно, осуществлялсявформах, данных первым христианством, в формах, которые еще вполне соответствовали состоянию производства в то время.

Каждая община имела отдельную кассу, называвшуюся «куфою» (Kade), куда всякий отдавал все, что считал своим. Известны три такие кассы —вТаборе, в Пизеке и в Воднине. Братья и сестры продали все свое движимое и недвижимое имущество, а деньги положили к ногам управляющего кассой.

Упомянутый уже Пшибрам пишет в своем антитаборитском сочинении в 1429 г.: «И другой обман придумали они [таборитские священники], так как объявили собравшемуся к ним на гору в г. Пизек народу, что братья должны собрать все имущество в одно место; для этого они поставили одну или две куфы, которые община и наполнила. Распорядителем этой кассы сделан был бесчестный человек Матвей Лауда из Пизека, который вместе с другими распорядителями и священниками не остался в накладе. Из этого отвратительного примера видно, как бесстыдно отбирали они у народа его заработок и имущество и как сами, благодаря этому, богатели и отъедались»[187].

Даже Палацкий должен был признать, что упрек этот — жалкая клевета.

Всякому ясно, что великие грабители и их защитники, к числу которых принадлежит и благородный Пшибрам, уже много столетий назад умели так же хорошо, как и в настоящее время, распространять клевету о защитниках обираемых, будто они, эти защитники, «отъедаются на рабочие гроши», а сами грабители, уж действительно отъевшиеся, тогда, как и теперь, ничем так не возмущались, как эксплуатацией рабочих.

Однако как бы честны и самоотверженны ни были хранители кассы, такой род коммунизма не мог быть прочен. У таборитов он мог утвердиться еще менее, чем у первых христиан, так как они не были, подобно главному ядру последних, нищими, но рабочими, живущими не милостыней богатых, а собственным трудом. Но тогда, в эпоху ремесла и мелкого крестьянского хозяйства, невозможно было бы работать, если бы каждый продал свои орудия производства, а деньги отдал в общую кассу для приобретения средств к жизни для всей общины. Мы не думаем, чтобы подобный образ действия был когда–либо всеобщим у коммунистов–таборитов; во всяком случае, он скоро был оставлен. Практически коммунизм осуществлялся так же, как и у первых христиан; каждая семья работала для себя и в общую кассу уделяла излишек.

Такая перемена произошла, однако, не без энергичных протестов со стороны наиболее ревностных и решительных коммунистов. В тогдашних условиях общинная собственность на средства потребления в чистом виде иначе не могла, конечно, осуществиться а la longue. Поэтому крайние коммунисты добивались установления полного коммунизма и уничтожения семьи. Это можно было осуществить в двух формах: путем целибата или путем уничтожения единобрачия и введения общности жен.

Строгие коммунисты–табориты предпочитали последнюю форму, тем более что их крайняя вражда к католической церкви и монашеству заставляла их отрицать безбрачие духовенства.

Такие принципы коммунизма этого оттенка неновы для нас, мы находим их уже у первых христиан; при изображении монашества мы указали, что общность жен, равно как и целибат монахов и монахинь, есть не заблуждение человеческого духа, но необходимое следствие определенных данных общественных отношений.

Стремления строгих коммунистов нашли себе наиболее яркое и резкое выражение в секте братьев и сестер свободного духа, о которых мы уже говорили. Они проникли также и в Богемию, и когда там говорили о пикардах (беггардах), то почти всегда подразумевали их. По имени крестьянинаНикласа,бывшего главным распространителем их учения, гуситскую фракцию братьев и сестер свободного духа называли такжениколаитами,но более всего они известны были под именемадамитов,так как они считали адамово состояние — естественное состояние, как сказали бы в восемнадцатом столетии — состоянием непорочной невинности. На своих собраниях, называемых раем, они присутствовали якобы совершенно нагие. Мы не можем решить, не основывается ли это сведение на пустой болтовне или даже на злоумышленной клевете.

«Адамиты жили на одном острове, на реке Лужнице, — рассказывает Эней Сильвий. — Они ходили нагими; к сожалению, он не говорит всегда ли или только при известных обстоятельствах. Они имели общих жен (connubia eis promiscua fuere), однако им запрещено было познавать женщину без разрешения их главы Адама. Но когда один из них бывал охвачен вожделением к женщине, то он брал ее за руку и, приведя к главе, говорил: «Дух мой воспылал любовью к ней». А тот ему отвечал: «Идите, плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю»»[188].

Такой вид безбрачия слишком сильно противоречил нравственным воззрениям того времени, когда единобрачие и единство семьи — учреждения, позаимствованные еще из древних времен и глубоко укоренившиеся в народном сознании — настоятельно требовались нуждами существующего способа производства и существующего общественного строя. Уничтожение брака было вполне логическим выводом тогдашнего коммунизма, но оно также ясно обнаружило, что этот последний не имел никакого прочного основания в обществе, нуждающемся в единобрачии; оно ясно показало, что коммунизм того времени был обречен осуществляться в форме отдельных небольших корпораций и общин. Масса таборитов очень энергично выступила против требований крайнего коммунизма.

Уже весной 1421 г. дело дошло до открытого столкновения между обоими направлениями. СвященникМартинек Гауска,один из главарей самых радикальнейших мечтателей[189], 29 января был взят в плен одним рыцарем, но по ходатайству многих друзей был освобожден. Тем ревностнее стал он проповедовать свое учение, и его партия приняла настолько угрожающие размеры, что таборитский епископ Никлас послал в Прагу за помощью. Коммунистическая ересь и там нашла себе почву; но городской совет тотчас начал суровое преследовавие ее, и двое пражских граждан по милому обычаю того времени были присуждены за принадлежность к ней к смерти и сожжены. В то же время (март) в Таборе произошел разрыв между обоими направлениями; строгие коммунисты, оказавшиеся в меньшинстве, были изгнаны и в числе 300 человек удалились в леса по реке Лужнице.

Священник Мартинек убоялся и отрекся от «ереси», но его единомышленники остались непреклонными. Против них выступил Жижка, который в душе сочувствовал жителям Праги, а к пикардской ереси, ненавистной даже таборитам, чувствовал полное отвращение. Он напал на них в лесах и часть их взял в плен. Так как они категорически отказались отречься от своего учения, то и были по приказанию Жижки сожжены в числе 50 человек. На смерть они пошли смеясь…

Мартинек, чувствовавший себя не особенно хорошо между таборитами, решил отправиться в Моравию. Но дорогой, в Хрудиме, он был схвачен вместе со своим спутником Прокопом Одноглазым и отведен в Раудниц к архиепископу Конраду. Жижка потребовал от жителей Праги, чтобы оба эти опасных человека были приведены в Прагу и там для острастки сожжены живыми. Но члены пражского городского совета боялись простого народа, среди которого учение Мартинека пользовалось популярностью. Они послали в Раудниц палача, который пытал обоих пленников до тех пор, пока они не назвали нескольких своих сообщников в Праге. После этого они были положены в бочки и сожжены (21 августа 1421 г.).

Но все же пикардская ересь не была еще окончательно подавлена. Кучка адамитов утвердилась на одном острове реки Нежарки, впадающей в Лужницу. Жижка послал 400 вооруженных людей с приказанием уничтожить их. Осаждаемые защищались отчаянно и перебили много врагов, но в конце концов сдались. Все пощаженные мечом погибли в огне (21 октября 1421 г.).

Таким образом, крайнее направление коммунизма было окончательно подавлено. Незначительные боевые силы, которые были употреблены для его подавления, доказывают, что оно вовсе не имело особенно широкого распространения. В самом деле, лишь немногие особенно отважные или чересчур односторонние, увлекающиеся коммунизмом люди могли тогда выйти так далеко из рамок своей эпохи. Они интересны для истории коммунистических идей, но сами исторического значения не достигли.

Адамиты были побеждены и обречены на бессилие, но Жижка, преследовавший их с особенной ненавистью, не достиг их полного уничтожения. Остатки секты продолжали влачить жалкое существование среди таборитов. В последнее десятилетие XV в. они снова появляются и пытаются соединиться с богемскими братьями, о которых мы еще будем говорить ниже.

После поражения адамитов прекратились попытки ввести строгий коммунизм. Более умеренная его форма — вернее сказать: коммунизм больше по виду, чем в действительности — продержалась в Таборе в продолжение почти целого поколения.

На что же употреблялись доходы общественной кассы или, лучше сказать: общественного запасного магазина, так как взносы делались преимущественно натурою?

В первых христианских общинах излишек, накоплявшийся у одних, служил для устранения нищеты других. В Таборе не было поводов к этому. Там существовало почти полное равенство в условиях жизни всех членов общины. Достигалось это тем легче, что доходов — не говоря уже с церковных имуществ, но и с имуществ врагов–дворян и городов — вполне хватало на то, чтобы каждый мог обзавестись порядочным хозяйством[190].

Таборитам не надо было тратиться на содержание бедных, но им приходилось заботиться о своих священниках. Священнической аристократии, владеющей имуществом, в Таборе не было. Каждый мирянин мог сделаться священником: их избирала община, а они выбирали себе епископов; экономически они зависели от общины, которая их содержала. Функции их, как и вообще всего средневекового духовенства, соответствовали вообще функциям теперешних государственных и общинных чиновников и учителей; они судили, исполняли обязанности общинных чиновников и заведовали сношениями общин между собою, равно как и сношениями с внешним миром. Одной из важнейших их обязанностей было обучение детей, ибо табориты придавали большое значение хорошему всеобщему обучению народа. Стремление это у них особенно бросается в глаза, так как в то время оно не существовало еще ни у одного народа. С ними можно бы сравнить, пожалуй, только «братьев общей жизни», но монашеско–католические тенденции последних придавали их деятельности совсем иной характер. Разумеется, образование таборитов следует мерить меркой того времени: оно было преимущественно теологическим.

Эней Сильвий говорит: «Итальянским священникам следует стыдиться; наверное, ни один из них и одного разу не прочел Нового Завета. У таборитов, напротив, едва ли можно отыскать даже женщину, которая не была бы хорошо знакома с Ветхим и Новым Заветом». В другом месте он замечает: «Этот коварный род людей имеет лишь одно хорошее качество — любит образование (literas)».

Такая заботливость о народном образовании, по–видимому, противоречит враждебности таборитов к науке. Помимо указанных уже раньше фактов враждебность эта выражалась также в том, что они заставляли присоединявшихся к ним ученых людей заниматься ручным трудом. Но противоречие это лишь кажущееся. Табориты ненавидели ту ученость, которая была чужда простому народу, ту враждебную ему ученость, которая составляла орудие эксплуататоров, сделалась привилегией высших классов и при тогдашнем способе производства была несовместима со всеобщим равенством. Крестьянское и ремесленное производство отнимает все силы и время у своих работников, и последние не могут получить высших знаний, не выходя из своего сословия. Между тем равенство требовало сделать общедоступными все те знания, какие тогда было возможно сделать таковыми.

Ненависть таборитов к учености вытекла из экономической отсталости той эпохи, а их стремление к образованию является следствием коммунизма. Поэтому вовсе не случайно то обстоятельство, что отец современной педагогики знаменитый Комений был епископом«богемских братьев» —последователей таборитов.

Но для таборитоввоенное делобыло еще важнеешкольного.Эта небольшая община, так отважно объявившая войну существующему общественному строю, могла существовать лишь до тех пор, пока оставалась непобежденною в открытом поле. Для нее не могло быть ни мира, ни перемирия. Существование таборитов было совершенно несовместимо с интересами господствующего большинства. Решительной победы они также не могли одержать; они могли победить врагов, но не одолеть их окончательно, так как враги эти твердо стояли на почве существующих производственных отношений. Таборитский же коммунизм был растением, искусственно привитым к этим отношениям; поэтому он не мог сделаться в то время всеобщей социальной формой.

Вечная война была уделом таборитов, их славой, но и причиной их гибели.

На войну была рассчитана вся организация таборитов. Они делились на две части:полевую(военную)общинуидомашнюю.Члены последней оставались дома и работали на себя и на воюющих, которые занимались исключительно военным делом и всегда стояли под оружием. В поход они выступали с женами и детьми, подобно древним германцам, на которых они походили также своей дикостью и жестокостью. Воители и работники, вероятно, заменяли друг друга: возвращающиеся с войны брались за работу, а работавшие дома шли на их место. Мы говорим «вероятно», так как в этом, равно как и в некоторых других вопросах, касающихся таборитов, приходится, к сожалению, основываться лишь на догадках. Насколько хорошо мы осведомлены о военных подвигах таборитов, настолько же мало сохранилось сведений о внутренних порядках в их общине.

Устройство этой военной общины получило в военной истории чрезвычайно важное значение. Обыкновенно происхождение постоянного регулярного войска относят в Средние века к Карлу VII Французскому, который около середины XV в. создал постоянную военную силу из пятнадцати наемных полков. На самом же деле табориты представляли первое постоянное войско, которое имело перед французским то преимущество, что основывалось на всеобщей воинской повинности, а не на вербовке наемников (которые во Франции к тому же большею частью были иностранцы — швейцарцы и немцы).

Следствием такого устройства явилось значительное военное превосходство таборитов над их противниками.

Дисциплина и искусство маневрировать совершенно отсутствовали в войсках того времени; да и откуда могли явиться подобные качества у своевольной толпы вассалов и наемников, которые сегодня созывались, а завтра, если задержка жалованья или какая–либо другая причина вызывала их неудовольствие, снова разбегались?

Со времени падения древней Римской империи таборитское войско было первое, составлявшее один цельный организм, а не беспорядочную массу, кидающуюся на врага. Оно было разделено на части с различным вооружением, которые во время битвы проделывали искусные маневры, движения и повороты, все планомерно направлялись из одного центра и в своих движениях неизменно сообразовывались друг с другом. Табориты первые с успехом стали употреблять в сражениях артиллерию; наконец, они первые развили искусство маршировки, и их быстрые переходы не раз доставляли им победу над малоподвижными войсками врагов.

Во всех этих отношениях они являются творцами нового военного дела, отличного от средневекового.

Пожалуй, можно сказать, что в военном деле, как и во всех других, каждый крупный успех является результатом социальной революции и что величайшими полководцами последних 500 лет были те, которые сумели овладеть этим успехом и наилучше им воспользоваться; таковы были Жижка, Кромвель и Наполеон.

Военные способности таборитов подкреплялись еще их энтузиазмом и бесстрашием: для них не существовало компромисса, они не знали остановок на избранном пути. Для них не было иного выбора, как победить или умереть. Они стали самыми страшными воителями Европы; своим военным террором они спасли Гуситскую революцию, подобно тому как впоследствии, в 1793 г., санкюлоты спасли своим террором буржуазную революцию 1789 г.

VI. Падение Табора

После смерти Венцеля каликстинцы[191]— гуситское дворянство и жители Праги — стали входить в переговоры с Сигизмундом. Им было не по себе при мысли, что они предприняли войну против короля, папы и в сущности — против всей Европы. И они тем более стали склоняться к компромиссу, что таборитское движение разрослось до угрожающих размеров. Если бы дело шло только о чаше для мирян, то компромисс легко был бы принят, но тут дело шло о большем — о церковном имуществе, поэтому они и не могли сойтись. Церковь и ее слуга Сигизмунд оказывались так же мало склонны к примирению, как и табориты. Дело дошло до борьбы не на жизнь, а на смерть, в которой каликстинцы, расхитившие церковное имущество, принуждены были, хоть и скрепя сердце, сражаться рядом с таборитами.

Здесь не место излагать историю Гуситской войны. Мы не можем подробно рассказывать, как после того как папа Мартин V в булле «Onmium plasmatoris domini» от 1 марта 1420 г. призвал всех христиан к крестовому походу против гуситов для уничтожения ереси, начали организовываться одна за другой жадные до добычи армии; как в каждом из пяти Крестовых походов периода 1420–1431 гг. войско крестоносцев жестоко разбивалось; как слава о непобедимости таборитских войск распространялась все дальше и дальше, так что в конце концов, например, в четвертом походе у Миесса в 1427 г. и в пятом — у Тауса в 1431 г. целое большое войско, охваченное паническим страхом, при одном только известии о близости гуситов разбегалось, даже не увидевши врага. Мы не можем также исследовать столкновений между каликстинцами и таборитами, случавшихся в промежуток между войнами гуситов с крестоносцами.

После великой победы у Тауса, казалось, не было больше врага, способного бороться с таборитами; извне ни одно войско не осмеливалось идти против них; внутри сила их противников — дворянства и некоторых городов — все более и более убывала. Непрерывный таборитский террор грозил им полным уничтожением.

Но при этом обнаружилось, как мало значения имеют военные победы, если стремления победителей стоят в противоречии с направлением экономического развития. Для полного уничтожения таборитов достаточно было бы одного крупного поражения их на войне. Но и победы их развивали такие элементы, которые вели к гибели; за их высшим триумфом непосредственно следовало падение.

Чем победоноснее становились табориты, тем, понятно, невыносимее делалось положение их противников в Богемии (каликстинцев), не говоря уже о католиках. Дворянство доведено было до полного бессилия и давно уже заключило бы с Церковью мир, если бы само, ограбив имущество Церкви, не боялось теперь ее алчности и мстительности. После победы у Тауса оно стало выказывать особую предупредительность.

Между тем и король, и папа вместе с их приверженцами из духовных и светских князей были совсем обессилены крупными победами гуситов. Интриги между ними и каликстинцами никогда не прекращались совершенно, и после победы у Тауса они сделались энергичнее, чем прежде, так что после того как папская Церковь в лице послов Базельского собора согласилась даже не считать святотатством владение церковным имуществом, они наконец пришли к соглашению (1433). Вместо того чтобы брать себе, Церковь, напротив, даже давала богемцам: она отправила в Богемию своих агентов с крупными суммами денег, чтобы помочь своим новым союзникам собраться с силами против таборитов. Дворянство, которого «в продолжение уже нескольких лет как будто совсем не было на сцене» (Палацкий), начало теперь, имея за собой короля, а в особенности Церковь с ее богатством, приобретать смелость, собираться на съезды и организоваться, чтобы снова завоевать утерянное могущество с помощью жителей Праги и церковных (хотя и мирского происхождения) средств католицизма.

Положение дел очень хорошо изложено Энеем Сильвием в его истории чехов; следует только заметить, что роль, которую он приписывает Прокопу — наиболее выдающемуся вождю таборитов после смерти Жижки, вовсе неверна; Прокоп совсем не пользовался неограниченною властью, которую ему приписывает Эней Сильвий. Правильнее будет везде, где дальше будет идти речь о терроре Прокопа, подразумевать под этим террор таборитов вообще. Эней рассказывает: «Богемские бароны часто собирались вместе, сознавали свою ошибку и свое горе, заключавшееся в том, что они отвергли власть своего короля и теперь принуждены носить тяжелое иго Прокопа. Они толковали промеж себя, что Прокоп — полный господин всего, ворочает всей страной по своему произволу, собирает пошлины, налагает подати и налоги; заставляет народ воевать, ведет войска, куда хочет, грабит и убивает, не терпит ни малейшего противоречия своим приказаниям и обходится с людьми знатными и простыми, как со своими рабами. Толковали они также, что во всем мире нет народа несчастнее чехов, которые воюют без перерыва, зиму и лето должны жить в палатках, спать на голой земле, во всякое время быть готовыми к бою; между тем, благодаря как внутренним войнам, так и внешним, они истощены и все–таки должны либо без перерыва сражаться, либо со страхом ожидать войны. К этому они добавляли, что настало время стряхнуть иго жестокого тирана; неужели же их, победивших другие народы, заставит вечно служить себе один человек — Прокоп? Они решили созвать всех господ, рыцарей и представителей городов на общий ландтаг, где следует обсудить план целесообразного управления всем королевством. Когда они собрались на этот ландтаг, господин Мейнгарт изложил им, как бывает счастливо королевство, в котором народне предается праздностии не обессилен войнами; далее он указал, что чехи до сих пор не имеют ни минуты покоя и королевство их, опустошаемое беспрерывной войною, скоро погибнет вконец, если вовремя о нем не позаботиться; он говорил далее, что поля остаются необработанными, между тем как в некоторых местах люди и скот мрут от голода, и т. д. и т. д.; всем этим бедам может помочь, разумеется, только дворянство, снова получивши власть»[192]. В то время как различные враги таборитов забывали противоположность своих интересов под влиянием общей своей враждебности таборитскому движению и организовались в реакционную массу — в коалицию против таборитов, в это же время внутри таборитской партии происходили перемены, угрожавшие ей сильнее, чем интриги и заговоры их врагов.

Коммунисты из Табора составляли, во всяком случае, лишь часть демократической партии, именуемой таборитскою; они были только наиболее энергичною, непримиримою ее составною частью, во всех отношениях шли дальше других и на войне были самыми храбрыми. Но масса, принадлежащая к этой партии и состоящая из мелких мещан и крестьян, относилась совершенно безразлично к коммунистической программе; чем более тянулась война, тем больше страдали от нее эти элементы. Хоть богемцы с самого начала оставались победителями, но тогда они были еще слишком слабы, чтобы держать врага вдали от своей страны. Они побеждали защищаясь. Лишь значительно позже (в 1427 г.) они оказались достаточно сильными, чтобы обрушить на чужие страны опустошения, которые связаны были с тогдашним способом ведения войны, заключающимся, главным образом, в грабеже и разорении — приблизительно в таком же роде, как в настоящее время при распространении европейской цивилизации в Африке. Но и наступательная война никоим образом не могла защитить чехов от грабежей врагов–соседей. Притом же не прекращались внутренние междоусобия, и Богемия год от году истощалась все более и более. Страдала не только торговля, но ремесла и сельское хозяйство. Не только дворянство и богатые пражские бюргеры — мелкие горожане и крестьяне также повсеместно разорялись все более и более. Глубокое утомление войной и жажда мира охватиливсеклассы общества, и чем определеннее непримиримые табориты являлись единственным препятствием к миру, тем быстрее уменьшалась их партия в стране, тем более настроение народа обращалось против них, но и тем более жестокими средствами небольшая кучка таборитов старалась поддержать свое могущество в стране. Противоречие между ними и массой населения обострялось все более; где дворянство поднималось против таборитов, там оно большею частью находило поддержку у населения.

Сами табориты, в сущности, были уже не прежние.

Участь Табора для нас чрезвычайно интересна; она показывает, какова была бы участь мюнцеровского движения вМюльгаузенеи анабаптистского вМюнстере,если бы они не были побеждены на войне.

Коммунизм Табора основывался единственно на потребностях неимущих, а вовсе не на требованиях способа производства. Современная социал–демократия основывает свою уверенность на том, что и нужды производства, и потребности пролетариата совпадают. Иначе обстояло дело в XV столетии: потребности бедных обнаруживали стремление к коммунизму, условия же производства требовали частной собственности. Таким образом, коммунизм не мог тогда сделаться всеобщей формой, и между бедняками потребность в коммунизме пропадала, лишь только они его добивались, иначе говоря, лишь только они переставали быть бедняками. Вместе с потребностью в нем и самый коммунизм должен был раньше или позже исчезнуть, особенно если приходилось отказаться от единственного средства, которое делало на некоторое время возможным этот род коммунизма по крайней мере для небольших общин, — именно уничтожение семьи и единобрачия. Табориты, как мы видели, отказались от этого; они почти совершенно истребили адамитов и этим открыли частной собственности путь в свое общество. И эта последняя с присущим ей образом мыслей — с завистью и жадностью — тем быстрее вытеснила коммунизм и его братские отношения, чем скорее росло благосостояние, даже богатство, таборитов — плод их беспрерывных грабежей. Равенство средств существования начало исчезать, в Таборе уже можно было найти бедных и богатых, и последние становились все менее склонными уделять первым от своего избытка.

Процесс этот ускорился под влиянием посторонних элементов; человек, настолько преданный своей идее, что готов пожертвовать за нее свою жизнь и существование, не так легко изменит ей даже тогда, когда наступают обстоятельства, не благоприятствующие ее успеху. Старые табориты, вероятно, крепко держались своей веры, из–за которой они претерпели столько преследований и опасностей.

Но многие годы войны, тяжесть которых ложилась главным образом на таборитов, произвели в рядах их страшные опустошения. В военном отношении это было незаметно, так как убыль быстро пополнялась. Табор сделался Меккой для всех фанатиков коммунизма; там мы находим представителей самых отдаленных наций, например англичан. Прием новых членов, по–видимому, происходил без особенных затруднений. Эней Сильвий, посетивший Табор, удивляется множеству различных сект, мирно там уживавшихся. «Не все придерживаются одной веры, — рассказывает он. — В Таборе каждый может верить, как ему нравится. Там есть, между прочим, николаиты, ариане, манихеи, арменийцы, несториане, беренгарии и лионские нищие, но особенным уважением пользуются вальденсы — главные враги римского престола».

Подозрительнее был другой прирост населения, имевший место в Таборе. Военные удачи таборитов привлекали много всякого люда, для которого таборитские идеалы были в высшей степени безразличны и который стремился лишь к славе и еще больше — к добыче. «Являлся недостаток, — говорит Палацкий, — и чем дальше, тем больший — в собственных силах для войны; крестьяне и ремесленники мелких городов часто скрывались, как только слышали призывы к оружию; будучи насильно согнаны в войско, они покидали его украдкой. Зато богемская армия постоянно пополнялась добровольцами из чужих стран. В богемский лагерь уже в течение нескольких лет в большом числе собирались не только поляки и русины, но и немцы, из которых многие, не дорожа ни своей верою, ни родиной, стремились туда, где им улыбалось военное счастье.Особенно в это время (1430) войска таборитов и сиротствующих состояли в значительной степени из таких «плутов» и «подонков всех народностей». При этом, конечно, войско все более теряло тот характер, который, по мнению Жижки, был особенно важен; он желал, чтобы все его воины были действительно всецело и искренно «воинами божьими» и чтобы они верили в свое дело без сомнений и колебаний».

В смысле военной доблести войска таборитов едва ли пострадали бы от этого значительно, хотя элементы воодушевления и самоотверженности, добровольная дисциплина должны были исчезнуть мало–помалу. Но зато они много потеряли в смысленадежности.Ради тех же выгод, как и все наемники, поступали на службу к таборитам обанкротившиеся дворяне; землевладельцы могли существовать лишь благодаря тому, что они сделались в некотором роде вассалами таборитов, платили им подати и должны были сражаться в их рядах (см. выше цитированные жалобы богемских баронов на тиранию Прокопа, приведенные Энеем Сильвием).

Как только дворянство поднялось против таборитов и начало собирать наемников, которым оно могло предложить, благодаря богатствам католической церкви, лучшие условия, во всех частях таборитского войска стала обнаруживаться измена.

Поэтому понятно, что когда началась гражданская война и каликстинцы вступили с таборитами в решительную борьбу, эти последние, оставленные крестьянами и горожанами, а также и частью собственных войск, должны были уступить врагам; враги эти, забыв свои внутренние раздоры, заключили могучий союз против той части демократической партии, которая оставалась еще верна коммунистическому — больше в воображении, чем на самом деле — строю, подчиняясь, впрочем, в этом случае не столько собственному побуждению, сколько необходимости.

Недалеко от богемского Брода, при деревне Липан, произошло 30 мая 1434 г. решительное сражение. Дворянская партия имела перевес; у нее было 25 тыс. солдат против 18 тыс. таборитов. Долго битва оставалась нерешенною, наконец, победа склонилась на сторону дворян — и не вследствие храбрости их и военного искусства, но благодаря измене таборитского вождя Ивана Чапека, предводителя конницы, который во время битвы, вместо того чтобы броситься на врага, бежал со своими людьми. Началась ужасная бойня; победители никому не давали пощады, 13 тыс. таборитских воинов (из 18 тыс.!) были перебиты. После этого страшного поражения могущество таборитов пало навсегда.

Табор перестал властвовать над Богемией. Демократия была ниспровергнута, и дворянство в союзе с почтенными обитателями Праги могло снова приняться за эксплуатацию страны. После бесконечных переговоров между королем и его верными подданными, причем каждая сторона — и не без основания — боялась, что противник только и думает, как бы обмануть, Сигизмунд признан был, наконец, королем (1436) после того, как он согласился на всеобщую амнистию и предоставил каждому владельцу и каждой общине поступать с разоренным и ограбленным церковным имуществом как им заблагорассудится.

Могущество таборитов было сломлено в битве при Липане, но не уничтожено окончательно. Они еще некоторое время продолжали борьбу, но все слабее и безрезультатнее; в 1436 г. они были очень довольны, добившись от Сигизмунда договора, сохранявшего по крайней мере неприкосновенною самостоятельность их города.

В таком положении Табор оставался до начала шестидесятых годов. В это время его посетил Эней Сильвий и рассказывает об этом в письме кардиналу Карвайаль. Письмо это представляет одно из немногих дошедших до нас свидетельств очевидцев о внутреннем строе таборитского государства. Здесь мы приведем некоторые интересные места этого письма, которые очень хорошо характеризуют общественную жизнь таборитов. «Дома в Таборе, — рассказывает Эней, — построены из дерева или глины и расположены без всякого порядка; люди там имеют много дорогой домашней утвари и необыкновенно богаты, так как собрали в одно место добычу, взятую у многих народов. Некогда они стремились во всех случаях жизни поступать по обычаям Церкви и считали все имущество общим: между собой они считались братьями, и каждый получал от других все, в чем испытывал недостаток. Но теперь каждый живет для себя, и одни голодают, в то время как другие роскошествуют (alius quidem esurit, alius autem ebrius est). Быстро уменьшилась любовь к ближним, уменьшилось и подражание [апостолам]… Табориты грабили чужое имущество и все награбленное делали общим достоянием (haec tantum in commune dederunt). Но они не сумели поддержать это; природа взяла верх, и все обнаруживают уже алчность. Так как теперь они не могут грабить по–прежнему, потому что ослабели и боятся соседей, то накинулись на торговлю (lucris inhiant mercaturae) и занимаются низким ремеслом. В городе живут 4 тыс. мужчин, способных носить оружие, но они все сделались ремесленниками изанимаются большею частью тканьем шерсти(lana ас tela ex magna parte victum quaerentes), так что считаются негодными к войне»[193].

Достойно внимания, что большая часть таборитов были ткачами шерсти.

Эней Сильвий посетил Табор в 1451 г. По его словам, военное могущество Табора кануло в вечность, равно как и его коммунизм. Но и самые обломки его революционного прошлого казались опасными для власть имущих в Богемии. Год спустя после посещения Энея Сильвия к Табору явился наместник Богемии Георгий Подебрад и стал требовать выдачи всех таборитских священников. Табор уже через три дня сдался и выдал своих священников; те из них, которые не отреклись от «заблуждений», оставались в заключении до самой смерти. Самостоятельность республики Табора кончилась.

При виде столь печального конца некогда гордого коммунистического государства, перед которым трепетало пол–Европы, можно лишь пожалеть, что оно не пало во время полного расцвета его юного коммунизма, подобно Мюнстеру, а медленно погибло от жалкой буржуазной дряхлости.

С падением Табора исчезло последнее убежище демократии в Богемии.

Участь таборитов, представляющая во многих отношениях аналоги с судьбой якобинцев, сходна с нею и в том, что как те, так и другие спасли революцию своим беззаветным героизмом, но спасли ее не для себя, а для великих эксплуататоров революции: во Франции — для крупных капиталистов и рыцарей индустрии, в Богемии — для крупного дворянства, которому досталась почти неограниченная политическая и общественная власть. Мелкое дворянство ничего не получило от Гуситских войн, которые не только не предупредили его падения, а напротив, значительно его ускорили. Крупные дворяне, которым досталась львиная доля церковного имущества, обогащались также и за счет мелких дворян, имения которых они скупали.

Но прежде всего от последствий войны страдали крестьяне и жители маленьких городов. Истощение страны и уменьшение населения, до крайности понизившее способность крестьянского и городского населения к противодействию, в то же время послужили поводом для землевладельцев чрезвычайно повысить свои требования к обложенным податью горожанам, представительство которых в ландтагах также старались сузить, а также и к крестьянам. Тягости, наваливаемые на них, все увеличивались, а слабые попытки протеста и сопротивления, которые делали разоренные крестьяне, были без труда подавляемы. Там же, где, несмотря на увеличение барщины, рабочих сил не хватало, владельцы латифундий помогали себе тем, что вместо земледелия принимались за другую отрасль хозяйства, требующую незначительной затраты рабочей силы. Это в некоторых местностях приводило к тому, что не только прекращался недостаток в крестьянах, но их даже прямо сгоняли с их мест. Недостаток рабочих рук в Англии, происходивший, правда, от иных причин, чем в Богемии, дал чувствительный толчок развитию пастбищного хозяйства — именно разведению овец. Оно приняло такие размеры, что послужило в Англии главным средством для экспроприации крестьян и создания массы пролетариата. Подобную же, хоть и не столь серьезную роль сыграли в некоторых местностях Богемии рыбные пруды, которые принялись устраивать владельцы латифундий. Как в Англии крестьяне были пожраны овцами, так в Богемии — карпами.

Палацкий приводит достойное внимания свидетельство о развитии рыцарских и крестьянских отношений в Богемии во второй половине XV столетия, а именно сообщения некоего Вшерда (Wsehrd’a), с 1463 по 1497 г. помощника коронного писаря королевства, издавшего «девять книг законов, судебных уставов и таблиц Богемии». Там, между прочим, говорится: «В старые незапамятные времена во всех округах были особые чиновники, проводники, которым были известны места жительства всех господ, рыцарей и помещиков. Страна была густо и хорошо населена,потому что тогда усадьбы рыцарей еще не скупались и не разрушались,их замки и крепости не сравнивались с землей,а села, поля и луга еще не исчезли благодаря устройству прудов.Поэтому при бесчисленном множестве рыцарских поместий и деревень существовали проводники, которые должны были не вызывать людей в суд, но указывать судебным чиновникам место жительства тех, кто вызывался в суд, и провожать к ним чиновников, почему их и называли проводниками. Но когда затем почти треть страны была опустошена войнами и эпидемиями, когда во всех округах была уничтожена масса рыцарских имений, а то, что меч, огонь и эпидемии пощадили, было большею частью опустошено устройством прудов, тогда проводники сделались лишними» (Палацкий,1. с., IV, 1, стр. 528, 529).

К началу XV столетия крепостная зависимость в Богемии почти совершенно исчезла, к концу того же века она снова сделалась всеобщим состоянием крестьянства.

Смешно было бы делать за это ответственными Гуситские войны. Направление общественного развития не зависит от того, протекает ли оно мирным путем или среди жестоких войн; оно определяется ходом и потребностями производства. Если случается, что исход жестокой революционной борьбы не соответствует целям бойцов этой революции, то это доказывает лишь, что цели противоречили потребностям производства. Насильственная революционная борьба не может определять направление общественного развития, она может лишьускорить его темпв известных случаях, обостряя при этом бедствия побежденных. Так случилось и с Гуситскими войнами. Повсюду в Европе начиная с XV столетия, в одной стране раньше, в другой позже, происходит ухудшение положения крестьян. Что Богемия, вопреки своей экономической отсталости, оказалась одной из первых стран, где обнаружилось это явление, и что там процесс этот закончился быстрее, чем в других местах, — причиной этого были действительно Гуситские войны. Без них решительный поворот наступил бы, вероятно, на сто лет позже, после германской крестьянской войны.