I. Биография Кампанеллы

Перенесемся теперь с севера на некоторое время в Италию — отечество Иоахима Фиорийского, св. Франциска Ассизского и Дольчино, и остановимся на родине, в тесном смысле этого слова, Иоахима — Калабрии, которая с конца XV в. стонала под тяжким игом Испании.

Там 5 сентября 1568 г. родился второй великий утопист,Томмазо(Фома)Кампанелла,в местечке Стило, в нынешней провинции Реджио.

Уже в детстве он отличался необыкновенным, не по возрасту ранним развитием; так, будучи тринадцати лет, он мог произнести экспромптом речь на любую заданную тему, притом безразлично, — в прозе или стихах. С этим столь ценным в Средние века даром красноречия он соединял страстную любовь к изучению философии. Уже тогда он погрузился в изучение «Сумма» св. Фомы Аквинского, которые оказали решающее влияние на его призвание. Отец Томмазо, предназначавший его к юридической карьере, отправил его в Неаполь для изучения юридических наук под руководством его дяди, профессора права. Но юный Томмазо, который вкусил уже от учения одного монаха, преподававшего в монастыре в Стило философию, в пятнадцатилетием возрасте вступил в Козенце в духовный орден доминиканцев, который уже был прославлен Альбертом Великим, Фомой Аквинским и Савонароллой и из которого выходили самые мужественные и независимые монахи.

Способность Кампанеллы быстро усваивать всякие знания, а также его замечательный ораторский талант были причиной того, что он скоро выделился среди монахов и среди своих учителей, которые старались развивать его остроумие и завладеть им. Монастыри тогда все еще служили, как и в Средние века, убежищем для стремящихся к знанию умов и гордость свою полагали в том, чтобы иметь у себя ученых, философов и ораторов; орден же доминиканцев по числу вышедших из его среды знаменитых людей считался наиболее выдающимся. Но в конце XVI в. орден иезуитов, основанный в 1537 г. Игнатием Лойолой для преследования еретиков и поддержания авторитета папы, начал затмевать собою другие духовные братства. Доминиканцы, боровшиеся против столь опасного соперничества и старавшиеся защитить былое могущество, усердно поддерживали Кампанеллу и содействовали ему в его рвении к знанию, так как надеялись в лице его приобрести борца, таланты которого помогут им вернуть прежний блеск их корпорации.

И Кампанелла скоро имел случай выказать себя. Монастыри поддерживали и охраняли с величайшей заботливостью страсть к схоластическим спорам; они вызывали на них друг друга, чтобы на таком ораторском турнире, к которому допускалась и посторонняя публика, защищать теологические и философские тезисы. Профессор философии в Сан–Джорджио, который приглашен был в Козенцу францисканцами защищать на публичном диспуте учение своего ордена, перед самым отъездом заболел и назначил своим заместителем своего ученика Кампанеллу. Когда этот последний появился на собрании, молодость его произвела весьма невыгодное впечатление, так как все думали, что ученый профессор лишь в знак своего пренебрежения прислал вместо себя этого безбородого диспутанта. Однако лишь только он заговорил, неудовольствие превратилось в удивление. Он выполнил свою задачу столь блестяще и с таким остроумием, что сами францисканцы принуждены были признать его победителем. «Гений Телезиуса[415]возродился в нем», — говорили они, по свидетельству Ницерона.

Кампанелла вдохновился этой словесной борьбой; в течение десяти лет после этого странствовал он по Италии из города в город, ведя диспуты на религиозные и философские темы, которые занимали умы его эпохи. Везде он одерживал блестящие победы, которые опьяняли его, но в то же время вызывали зависть и навлекали на его голову гнев и злобу других духовных орденов, в особенности иезуитов. Последним он прямо объявил войну и требовал их уничтожения, так как они «искажают чистое евангельское учение, чтобы заставить его служить деспотизму властителей». Но всеобщий гнев против себя он вызвал своими резкими нападками на Аристотеля, изучением которого ученые занимались, пожалуй, не меньше, чем изучением Библии. Кампанелле не было еще двадцати лет, когда он опубликовал свою первую книгу, направленную против философа из Стагиры и его защитника Марта[416]. Он нанес своим противникам чувствительное оскорбление, обнаружив недостаток почтения к их учителям и старым философам. Вследствие этого иезуиты воспользовались озлоблением, которое он вызывал повсюду, куда ни приходил, обвинили его в ереси и колдовстве и добились от папы запрещения его проповеднических путешествий; он получил приказание вернуться в монастырь в Стило, потому что, по свидетельству Петра Джианони, он вызвал в Риме всеобщее неудовольствие и тревогу. Кампанелла послушался и старался в своем уединении заняться наукой и поэзией; так, он принялся писать трагедию, темою которой была смерть Марии Стюарт. Как и Джордано Бруно, который, подобно ему, также был доминиканцем, Кампанелла, вероятно, бежал бы из монастыря — «этой тесной и мрачной темницы, где заблуждение так долго держало меня в своих цепях», как говорил энергичный апостол новой мысли, — если бы не нашел для себя области, в которой он мог, даже и находясь в уединении, удовлетворить свою потребность в деятельности[417].

Теперь мы подходим к важнейшему событию в жизни Кампанеллы, относительно которого, однако, имеются лишь недостоверные сведения; в своих многочисленных сочинениях он не говорит об этом ничего, да и с друзьями своими, после того как кончилось его долгое, двадцатисемилетнее заточение, он, кажется, не был общительнее. Ницерон, который познакомился с ним в Париже и посвятил ему биографическую заметку в своих «Мемуарах, посвященных памяти знаменитых людей», обходит это обстоятельство молчанием. Также и Нодеус, с которым Кампанелла находился в близких отношениях, упоминает лишь вскользь в своих «Политических воззрениях на государственный переворот», будто Кампанелла добивался провозглашения себя королем Калабрии. Один лишь Пиетро Джианони говорит вполне определенно в своей «Гражданской истории неаполитанского королевства» (Неаполь, 1723) о заговоре, организованном Кампанеллой, с целью освободить Калабрию от испанского ига; этот же автор утверждает, что приводимые им обстоятельства почерпнуты из неизвестных до тех пор документов, относящихся к процессу Кампанеллы.

Он говорит: «Кампанелла был близок к тому, чтобы сокрушить Калабрию; он распространял там новые идеи и строил планы республиканской свободы. Он увлекся до того, что хотел реформировать государство, вводить новые законы и устанавливать новую систему государственного управления». Без сомнения, у Кампанеллы уже тогда явилась идея его «Государства солнца» (Civitas solis), которую он обработал и изложил письменно лишь позже; он старался свое восстание на политической почве превратить в социальную революцию, подобно тому как многие еретики Средних веков к своей реформе в области религии присоединяли преобразование общественного строя на коммунистических началах.

Кампанелла, который верил в астрологию, подобно наиболее выдающимся и положительным умам своего времени (каковы, например, папы Павел V и Урбан VIII, Ришелье и даже сам Бекон), нашел среди созвездий знаки, которые предвещали революцию по всей земле, и в особенности в Неаполитанском королевстве и в Калабрии. Он внушил свою веру монахам своего монастыря и убедил их воспользоваться случаем свергнуть испанское иго и на место монархии учредить теократическую республику, из которой иезуиты, в случае необходимости подлежащие полному истреблению, должны быть исключены. Он говорил, что Бог избрал его для такого предприятия; по словам Нодеуса, он утверждал, подобно Францу из Зале, что имеет частые сношения с Богом, и заставлял называть себя мессией. Планы Кампанеллы были чрезвычайно обширны, и для их достижения он предполагал пользоваться и словом, и оружием; словом он проповедовал свободу, осуждал тиранию князей и прелатов, а для подкрепления слов он предполагал воспользоваться оружием многочисленных тогда бандитов и изгнанников. Он рассчитывал, что удастся подстрекнуть народ сломать двери тюрем и освободить заключенных, а бумаги, относящиеся к их делам, сжечь; освобожденные же примкнули бы к восстанию. Кроме того, он надеялся на поддержку визиря Гассана Цикала, который командовал турецким флотом, стоявшим на якоре в водах Гвардафала. Цикала был уроженец Калабрии, но покинул свою родину, чтобы избежать испанского владычества, и перешел в ислам.

Различные обстоятельства благоприятствовали планам Кампанеллы; в Калабрии находилась масса изгнанников, а непомерные налоги угнетали народ. Патер Дионис Пончио из Никастро взял на себя распространение мятежа в провинции Катавцаро и принялся за дело с энергией и красноречием; он говорил о Кампанелле как о посланнике Божьем, который призван установить свободу и «освободить народ от притеснений министров испанского короля, которые торгуют человеческой кровью и притесняют бедных и слабых». Монахи той провинции горячо поддержали его; в одном только монастыре в Пиццоли у него было двадцать пять доверенных монахов, которые вербовали изгнанников, более трехсот доминиканцев, августинцев и францисканцев примкнули к движению; в момент, назначенный для начала восстания, двести проповедников должны были разойтись по стране, чтобы раздувать пламя мятежа, тысяча восемьсот изгнанников находились в боевой готовности, дворянство должно было оказать поддержку восстанию, и современники называли епископов Никастро, Гераца, Мелито и Оппидо участниками заговора. Восстание должно было начаться в конце 1599 г.; все было уже готово, как вдруг два изменника выдали заговор.

Вице–король неаполитанский граф Лемос под предлогом защиты берегов против турок выслал войска, которые, напав внезапно на заговорщиков, победили их и отвезли морем в Неаполь. Чтобы показать устрашающий пример, вице–король приказал четвертовать живыми двух заговорщиков на галере, на которой их везли, а четверых других повесить на реях. Патер Дионис Пончио был арестован переодетым в мирскую одежду и умерщвлен. Кампанеллу нашли в хижине пастуха, куда его спрятал отец, как раз в тот момент, когда ему удалось после долгих переговоров, тянувшихся целый день, убедить одного лодочника перевезти его на турецкий корабль. Кампанеллу посадили в Неаполе в крепость дель’Ово в том самом 1600 г., когда Джордано Бруно был сожжен в Риме.

Кампанелла ожидал, что народ поднимется по первому призыву; да и могло ли быть иначе? Ведь он нес этому народу свободу, он хотел ввести его в землю обетованную. Как, однако, печально должно было быть его пробуждение от этого приятного сна, когда он очутился один, всеми покинутый и должен был торговаться с лодочником, который отказывал ему в судне для побега! Без сомнения, в воспоминание об этом горьком разочаровании написал он тот верный, лишенный всяких иллюзий сонет, в котором пробивается его глубокое сострадание к народу и где он высказывает мысли и чувства, которые должны быть известны революционерам всех стран и всех времен.

e) Народ[418]

«Народ — это изменчивый неразумный зверь, который сам не знает своих сил и терпеливо переносит самые тяжелые удары и тягости; он позволяет управлять собой слабому дитяти, которое мог бы одним толчком сбросить на землю.

Но он боится этого дитяти и служит ему во всех его капризах. Он не знает, как сильно его боятся, не знает, что его господа приготовляют для него волшебный напиток, который делает его глупым.

Невиданное зрелище! Народ побивает и заковывает сам себя, собственными руками, он борется и умирает за каждыйкарлино[419],который доставляет королю.

Все, что находится между небом и землею, принадлежит ему, но об этом он не знает, и если кто–нибудь откроет ему его права, он побивает того насмерть камнями».

Долгими и тяжкими мучениями заплатил Кампанелла за свои революционные попытки и за борьбу с иезуитами, ибо очень вероятно, что, не будь ненависти иезуитов, гнев испанского правительства против столь легко побежденного заговорщика, за которого, хотя он и обвинялся в ереси, вступился папа, что этот гнев охладел бы.

В предисловии к своему «Atheismus triumphatus»[420]Кампанелла рассказывает о своих страданиях. «Я перебывал в заключении в пятидесяти различных тюрьмах и семь раз подвергался жесточайшим пыткам. В последний раз мучения продолжались сорок часов. Меня душили туго затянутыми веревками, которые прорезали мясо до костей, и затем, связав руки за спиной, повесили над острым колом, так что кровь моя текла ручьем. Через сорок часов решили, что я мертв, и мучениям был положен конец; одни поносили меня и, чтобы усилить мои мучения, дергали веревку, на которой я был подвешен, другие же шепотом славили мое мужество. Ничто не могло поколебать меня, и от меня не могли добиться ни единого слова[421]. Выздоровев чудесным образом спустя шестнадцать месяцев, я был ввергнут в темницу. Пятнадцать раз представал я перед судом. В первый раз мне задали следующие вопросы: «Как знаешь ты то, чему не учился? Имеешь ли ты в своем распоряжении демона?» Я отвечал: чтобы изучить то, что я знаю, я истребил лампового масла больше, чем вы выпили вина… Меня обвиняли в том, что я написал появившуюся еще до моего рождения книгу «De tribus Impostoribus»[422], что я принадлежу к последователям ученья Демокрита… что я распространяю предосудительные мнения против учения Церкви и ее устройства и, наконец, что я еретик. Под конец я был обвинен не только в ереси, но и в мятеже, за то, что я, вопреки Аристотелю, который приписывал миру вечную и постоянную неизменяемость, утверждал, будто на Солнце, Луне и звездах находятся знаки, предвещающие перевороты во всем мире».

Целых 27 лет провел Кампанелла в неаполитанских тюрьмах. В одном трогательном стихотворении он так молит Бога освободить его:

«Пусть вечная любовь из милосердия даст смягчить себя моими страданиями; пусть высшая мудрость склонит ко мне милосердие Божественного всемогущества. Ты, Господи, без моих слов видишь тяжкие страдания, причиненные мне долговременными пытками! Двенадцать лет уж я страдаю и чувствую боль всем своим существом. Мое тело пытали семь раз; невежды проклинали меня и издевались надо мной. Меня лишили солнечного света, мускулы мои разорваны, кости разбиты, тело мое истерзано, я сел на твердой земле, прикованный к одному месту. Кровь мою проливали, меня подвергали самым ужасным мучениям. Пища моя испорчена, и мне дают ее мало. Неужели этого недостаточно, о Господи, неужели я не могу еще надеяться, что ты заступишься за меня?

Сильные мира сего топчут ногами тела людей и превращают души их в пленных птиц… Страдания и слезы людей услаждают их преступную жестокость, из человеческих костей они делают рукоятки для орудий пытки, которыми нас мучают; наши вздрагивающие члены служат им шпионами и лжесвидетелями, обвиняющими нас, даже когда мы невиновны… Но ты видишь это лучше меня со своего высокого престола судьи, и если твоя справедливость и зрелище моих страданий не могут вооружить тебя, Господи, — да вооружит тебя тогда всеобщее бедствие и да бодрствует тогда над нами твое Провидение».

Когда Бог оказался глухим к его жалобам, Кампанелла обратился к солнцу, которое он, так же как и Телезий, считал одушевленным существом, творцом всех низших созданий, растений, животных и т. д. Богом создан, по его мнению, один только человек.

«Гимн весеннему солнцу»

«Так как молитва моя еще не услышана, я обращаюсь теперь к тебе, о Феб.

Я вижу тебя сияющим в знаке Овна и оживляющим вновь все существующее.

Ты возвращаешь к жизни всех погибающих, всех умирающих. Верни же к жизни, из милости, и меня, любящего тебя превыше всего.

Как можешь ты оставлять в душной, сырой и темной тюрьме того, кто всегда прославлял тебя?

Дай мне покинуть тюрьму в то же самое время, когда зеленая трава пробивается из–под земли.

Ты заставляешь подниматься в деревьях сок и превращаешь его в цветы, из которых со временем вырастают плоды…

Ты будишь от долгого сна кротов и хомяков, ты даруешь силу и движение самому ничтожному червячку…

О солнце! Нашлись люди, отрицающие в тебе разум и жизнь и ставящее тебя, таким образом, ниже насекомых.

О них я писал, что они еретики, что они неблагодарны и мятежны по отношению к тебе, и они похоронили меня живьем, потому что я тебя защищал…

Если я погибну, кто тогда будет защищать тебя? Кто будет называть тебя живым храмом, изображением и высокочтимым ликом истинного Бога, высшим благодетельным светом мира, блаженным повелителем звезд, жизнью, душою и чувствованием всех низших существ?

О смилуйся надо мною, Божественный и плодотворный источник света, дабы свет твой наконец просиял надо мной».

Но терзания пытки не сломили стоического духа Кампанеллы. «Он вынес и победил страдания», — сказал он сам о себе. Отчаявшись в возможности вынудить у него какое–нибудь признание, палачи подвергли мученика одиночеству бесконечного тюремного заключения. Он наполнял его своими мечтами. В одном из своих сонетов он говорит:

«Закованный в цепях и все–таки свободный, предоставленный одиночеству, но не одинокий, покорный и вздыхающий, я посрамляю своих врагов. В глазах простого народа я безумец, но для Божественного Провидения я мудрец.

Угнетенный на земле, я поднимаюсь в небеса с истерзанным телом и веселой душой, и, когда тяжесть бедствий повергает меня в бездну, крылья моего духа поднимают меня высоко над миром.

…На челе моем запечатлена любовь к истине; я уверен, что со временем достигну тех мест, где я буду понят, даже не произнося ни слова».

Заключение Кампанеллы было несколько облегчено, когда неаполитанским вице–королем был назначен герцог Оссинский. Последнему также пришлось потерпеть от преследований испанского двора; он подружился с калабрским заговорщиком, гениальности которого удивлялся, часто посещал его и пользовался его советами в государственных делах, разрешил ему работать, переписываться с друзьями и даже принимать их у себя в тюрьме. Из глубины своей темницы Кампанелла наполнил всю Европу своей славой. Папы, Иаков I, король английский, и другие власть имущие лица обращались к нему за советом ввиду его астрологических познаний; Гассенди и другие великие умы обменивались с ним в письмах мнениями по философским и научным вопросам; двое немецких ученых, Тобиас Адами и Каспар Шоппе (Scioppius), из которых последний присутствовал при казни Джордано Бруно, добыли рукописи Кампанеллы, которые были напечатаны в Германии и затем распространены во Франции, Англии и Италии.

Герцог Оссинский навлек на себя гнев иезуитов за то, что противился учреждению в Неаполитанском королевстве инквизиции. Поддерживаемые могущественными врагами, которых он оставил при мадридском дворе, иезуиты интриговали, чтобы столкнуть его с его места, на которое он был назначен за блестящий успех в борьбе с венецианцами и за предусмотрительность и честность в управлении. Не дожидаясь своего увольнения, он предпочел объявить независимость от Испании и провозгласить себя королем Неаполя и Калабрии. Он признается, что Кампанелла подстрекал и ободрял его, так как полагал, что в лице его будет иметь орудие, путем которого ему удастся совершить политическую и социальную революцию. Одним из соучастников Оссины был Гермино, который спустя тридцать семь лет руководил заговором Мазаниелло; вероятно, он также имел сношения с Кампанеллой. Но план был открыт, Оссина сменен кардиналом Борджиа и заключен в крепость Альмейры, где и умер в 1621 г. Строгость заключения для Кампанеллы снова была усилена.

Спустя два года после падения Оссины в Риме умер заступник Кампанеллы папа Павел V, который напрасно хлопотал перед Филиппом III о его помиловании. Смерть эта повергла Кампанеллу в глубокое отчаяние. «Только когда я избавлюсь от жизни, избавлюсь и от тюрьмы», — восклицает он. Но в папе Урбане VIII он нашел себе нового защитника, которому после пятилетних хлопот, наконец, удалось добиться его освобождения только под тем предлогом, что он хочет подвергнуть его, как еретика, суду святой инквизиции в Риме. Поэтому он был освобожден, лишь достигнув столицы папы; но ненависть иезуитов преследовала его и здесь. Они направили на него гнев черни. «Это скандал, — говорили они, — что папа позволяет Кампанелле разгуливать на свободе. Этот еретик и безбожник — враг и разрушитель Церкви. Какой смысл негодовать на Лютера и Кальвина, когда Рим питает из своих уст гораздо более страшную змею?» «Никогда и никому еще не приходилось видеть столько неистовой злобы из–за бедного слабого монаха», — говорит один современный писатель. Чтоб избегнуть гнева возбужденной иезуитами черни, Кампанелла переодетый, в парадной карете французского посла покинул Рим (1634). Он направился в Марсель, где его радушно принял Пейреск, советник парламента города Э, которого Байль назвал «генеральным адвокатом литературы» за его просвещенное и либеральное покровительство науке и ученым. Там Кампанелла прожил месяц, наслаждаясь сладостью бытия, которой он не испытывал уже в течение почти тридцати лет. Приглашенный Ришелье в Париж, он снова должен был покинуть это спокойное место и плакал, расставаясь с Пейреском. «Жесточайшие мучения, — сказал он при этом, — не заставили меня выжать ни единой слезы, теперь же я плачу от признательности и умиления».

Кампанелла был приглашен ко двору. Людовик XIII пошел навстречу славному старцу, согбенному годами и перенесенными страданиями, и поцеловал его в обе щеки. Одно исполнившееся предсказание еще усилило то глубокое уважение, которое питали к его познаниям в области астрологии. Ницерон рассказывает, что Ришелье, обеспокоенный бездетностью Людовика XIII, спросил Кампанеллу, не вступит ли на трон герцог Орлеанский. Кампанелла отвечал: «Jmperium non gustabit in aeternum» («Он никогда не достигнет власти»). И действительно, спустя некоторое время королева разрешилась от бремени мальчиком, носившим впоследствии имя Людовика XIV, для которого Кампанелла составил гороскоп.

Ришелье почувствовал расположение к Кампанелле за его ненависть к испанцам; когда возникла война между Францией и Испанией, он был приглашен в королевский совет, где должен был высказать свой взгляд на положение Италии. Он поступил снова в доминиканский монастырь в Париже, где и жил спокойно, занимаясь исследованием астрологических, юридических и философских вопросов.

Он предсказал, что солнечное затмение, долженствующее случиться 1 июня 1639 г., будет для него роковым. Он хотел наложить заклятие на угрожающую ему опасность, для чего употребил все те астрологические приемы, которые описывает в своем «Государстве Солнца» и которые практикуют жители этого государства для защиты от «зараженных испарений небес». Он заперся в комнате с выбеленными стенами, обрызганной благовонными эссенциями и освещенной семью ароматическими факелами, и старался рассеять свою тревогу звуками музыкальных инструментов и беседой с монахами, которые считали его сумасшедшим.

Кампанелла умер в возрасте 71 года 21 мая 1639 г., т. е. за десять дней до предсказанного затмения.

II. Философия Кампанеллы

«Я рожден, чтоб бороться с тремя великими пороками: тиранией, софистикой и лицемерием», — говорит Кампанелла в одном сонете. И действительно, вся его жизнь была долгой борьбой со схоластической философией и с Аристотелем — этим «тираном душ». Вместе с Телезием, Джордано Бруно и Беконом он принадлежит к фаланге энергичных гениальных людей, стоящих в первом ряду того запутанного и смутного, но проникнутого мечтательным пылом и вдохновением движения, которое стремилось тогда к возрождению человеческого духа и освобождению его от философской и теологической догматики, а также от схоластических словопрений, настолько же бессодержательных и бесконечных, насколько замысловатых и неудоборазрешимых. Подвергая мозг утомительной гимнастике ума, схоластические словопрения сообщали ему необычайную гибкость и дали ему возможность выработать изумительную способность к анализу и критике, так блестяще обнаружившуюся в XVII в., но они в то же время ослабляли мозг, делали его неспособным к восприятию окружающей его реальной действительности. Привычка обсуждать и придираться, вместо того чтобы применять опыт и наблюдение, вошла в плоть и кровь, и для того чтобы освободиться от нее, понадобились целые столетия. Даже в XVII столетии, когда Гарвей сделал замечательное открытие законов кровообращения и опубликовал его, наглядным доказательствам этого явления противопоставляли авторитет Аристотеля, Галлена, Авиценны и философские рассуждения, а также совершенно не поддающееся обсуждению богословские аргументы[423].

Для этих достойных сожаления споров Аристотель приспособлялся соответствующим образом, так как он философствовал еще в то время, когда науки едва только зарождались, а большая часть из них еще не была известна. Он не обладал достаточно обильным материалом, чтобы понимать вселенную и объяснять ее; однако так как он признавал, что явления природы необходимо должны управляться определенными законами, то и старался отыскать эти последние а priori, путем дедукции, исходя от нескольких первопричин. Это обычный прием всех мыслителей древности. Пифагорейцы, например, мистические числовые теории, которые имели на Кампанеллу столь роковое влияние, рассматривали как числа, как единственно неизменные и понятные элементы и как внутреннюю сущность вещей; они видели в них не средство для уяснения мировых законов, а необходимые первоосновы этих законов; по их учению, тот, кто знал скрытые свойства чисел, мог а priori открыть законы физического и духовного мира.

Мыслители Средних веков для создания своих духовных творений имели в своем распоряжении также лишь бессистемные знания; и сверх того, официальное управление мыслью находилось под наблюдением Церкви, которая отвергала мир — эту греховную юдоль скорби, осуждала науку о природе как создание сатаны; поэтому у них было еще больше оснований прибегать к тому же методу мышления. Они не нуждались в Аристотеле, чтобы применять дедуктивный метод и ограничить науку искусством аргументации. Правда, он дал им дедуктивную логику, но лишь схоласты объявили, что правильный, логический вывод есть единственный верный масштаб достоверности, истины. Впрочем, их знакомство с его произведениями было неполно и несовершенно, лишь через посредство арабских переводов и комментариев; лишь после взятия Константинополя султаном Магометом II в 1453 г., благодаря эмиграции византийских ученых, началось изучение греческого текста; когда перед этим в латинском тексте встречали греческое слово, его, не задумываясь, оставляли без внимания, говоря: «Это по–гречески, этого нельзя прочесть». В школах XV столетия не делали более никакого употребления из обратных переводов с арабского; профессора пользовались несколькими руководствами — так называемой Аристотелевой философией перипатетиков, которые и давали в руки своим ученикам, и толковали им; в XIII столетии обучение грамматике, арифметике и философии называлось legere in philosophia.

Книга, а не действительность, сделалась действительным объектом изучения, философы–схоласты обучали лишь толкованиям Аристотеля. Толкование учения перипатетиков сделалось их единственным занятием, и благодаря искусству толкования дело дошло до того, что самые противоречивые философские системы объединялись под именем Аристотеля; все профессора имели притязание считаться его вернейшими учениками. У Аристотеля находили все, считали, что все исходит от него; он считался авторитетом наряду с Священным Писанием. «К чему вечно призывать авторитеты? — писал Бруно ректору парижского университета. — Кто может сделать выбор между Платоном и Аристотелем? Высшим критерием истины может быть лишь очевидная достоверность. Когда мы не имеем этой достоверности, когда наши чувства и ум молчат, тогда мы должны воздержаться от решения и усомниться. Авторитет находится не вне нас, но в нас самих; он есть свет, который сияет в наших душах, чтобы освещать и прояснять наши мысли».

Святой Фома Аквинский, старавшийся доказать полное сходство католических догматов с учением перипатетиков, превратил Аристотеля в столп Церкви. Он сделался козлом отпущения для грешников схоластики. Постель обвинял его философию в том, что она есть причина всех заблуждений и источник атеизма[424]. Бакон сожалел, что никто не уничтожил его сочинений. Иосиф Мартини предавал анафеме логику, грамматику и механику, которые он предлагал признать искусствами второго порядка и освободить от их пагубного влияния философию. «Ни логика, ни тонкости диалектики не составляют части философии», — говорит он. Томас Мор также питал весьма мало восхищения перед ухищрениями схоластики. Его утопийцы «не открыли ни единого правила ограничения, или амплификации, или замещения» и игнорировали в равной степени как софистику, так и диалектику.

Но делать брешь в Аристотеле и схоластической философии было крайне рискованным предприятием; надо было построить новую систему взамен разрушаемой. Выходя из области критики и не ограничиваясь одними только намеками на то, что действительность можно только понимать из самой действительности, неизбежно впадали в ту же самую ошибку, против которой боролись — именно должны были а priori импровизировать всеобщую философию. А это было весьма небезопасно, так как заставляло связываться с Церковью, которая вместо научных доказательств применяла пытки и казни. Маркс говорит в предисловии к «Капиталу»: «Английская церковь скорее простит нападки на 38 из 39 своих догматов, чем посягательство на 1/39 своих доходов», так как при критике этих догматов доходы англиканской церкви не страдают. Иначе обстояло дело в то время, тогда на католическую церковь нападали на духовной почве лишь для того, чтобы экспроприировать ее на светской. Религиозная реформа была только средством для достижения реформы экономической.

Телезиус был один из первых начавших борьбу против Аристотеля. «Мы преклоняемся перед Телезием, — говорит Бакон, — мы признаем его другом истины и первым из новых людей (novorum hominum primus)»[425]. «Этот истребитель учений перипатетиков», упрекавший Аристотеля за то, что тот прибегает только к разуму, а не к опыту, справедливо осуждавший схоластическую философию за то, что она ищет науку в книгах, а не в природе, и рекомендовавший изучение реальных сущностей — entia realia — и «созерцание вещей и действующих в них сил», был вынужден заимствовать элементы тепла и холода из физики Парменида. Вообще, избежать Аристотеля можно было, только приняв учение какого–либо другого философа древности. Телезиус превратил вышеназванные элементы в метафизические, нематериальные сущности: с одной стороны, у него было тепло, небесный элемент, источник движения и жизни; с другой стороны, холод, земной элемент, причина неподвижности и смерти. На Вселенную он смотрел как на результаты борьбы этих двух элементов за господство над материей, основой всех тел, чисто пассивным элементом. Из борьбы тепла и холода, солнца и земли, возникли низшие существа, как говорит Кампанелла в своем «Гимне весеннему солнцу». Однако лишить Бога всяких функций при сотворении мира было слишком опасно, и поэтому Телезиус предоставил ему создание человека[426]. Несмотря на эту уступку, Телезиуса обвинили в еретичестве, и он, чтобы дать забыть о себе, оставил Неаполь и поселился в глубоком уединении в Козенце как раз в то время, когда Кампанелла изучал в тамошнем доминиканском монастыре философию. Но учителя Кампанеллы хотя и признавали отчасти учение Телезиуса, тем не менее запретили Кампанелле посещать последнего, несомненно, ввиду тех опасностей, какие представляло всякое знакомство с еретиком.

Для того чтобы начать борьбу с господствующей философией и довести ее до конца, нужно было мужество Кампанеллы и Джордано Бруно. Пробывши шесть лет в свинцовой тюрьме в Венеции и два года в тюрьмах св. инквизиции в Риме, Бруно гордо ответил инквизиторам, предлагавшим ему купить жизнь отречением: «Вы больше боитесь объявить мне смертный приговор, чем я — услышать его». Жизнь свою он давно принес в жертву. В сонете, в котором изображена душевная борьба этого непреклонного рыцаря мысли, он говорит:

«Отдав свои крылья желанию славы, я вижу у себя под ногами все больше пространства, я все больше отдаюсь уносящему меня быстрому вихрю и все больше презираю мир, поднимаясь к небесам.

…Я знаю, что разобьюсь о землю, как сын Дедала, но какая жизнь стоила бы моей смерти?

Я слышу над собою голос моего сердца, взывающего ко мне: «Куда ты влечешь меня, безумец? Сложи свои крылья, ибо чрезмерная смелость редко остается безнаказанной».

Я отвечаю на это: «Почему бояться такого конца? Вознесемся смело выше облаков и умрем удовлетворенными, если небо предназначило вам славную смерть»».

Телезиус был первым учителем, вдохнувшим в душу Кампанеллы мятежные стремления; он отверг книжные учения школы и искал философию в природе. В одном сонете он говорит:

«Все книги, существующие в мире, не могут удовлетворить моей жажды знания. Сколько их я уже поглотил и все же умираю от недостатка питания.

Изучение Вселенной дает мне лучшую пищу, и все же мой голод не уменьшается. Алчущий и жаждущий, я исследую Вселенную во всех направлениях и чем больше я узнаю, тем меньше знаю».

Бурный темперамент Кампанеллы заставлял его преувеличивать. Недоверие к философским учениям схоластических руководств лишило его даже веры в те исторические сведения, какие давались в книгах. В своей поэтике он признается, что сомневался в существовании Карла Великого, потому что знал о нем только из исторических сочинений. «Прежде чем поверить тому, что я прочел в сочинениях Платона, Плиния, Галена, стоической школы и Телезия, — говорит Кампанелла в своем рассуждении «De libris propriis», — я решил сравнить эти сочинения с великой книгой природы и путем рассмотрения оригинала убедиться в верности копии». В одном сонете он говорит: «Вселенная — это книга, в которой Вечный Разум изложил свои собственные мысли. Она живой храм, который Он украсил живыми картинами, изображающими его творение и его подобие.

…Мы же, чьи души прикованы к книгам и мертвым храмам, к плохим копиям живой книги, мы предпочитаем первые последней».

Изучение природы сделалось целью всех. «Философия написана в великой книге природы», — возвестил Галилей. Романтическая литература, которой в XVIII в. положил основание Руссо, также провозгласила возвращение к природе. Это литературное движение явилось протестом против искусственной жизни аристократического общества, подобно тому как рассматриваемое нами философское движение представляло собою протест против догматического господства Церкви.

Надо было составить себе другое представление о Вселенной и о ее сотворении, чем то, какому учила христианская религия.

Земля, эта юдоль плача католицизма, где сатана расставляет тысячи сетей для искушения слабой плоти святых, казалась Бруно сияющей красотою; жизнь казалась ему прелестной, природа даже в самых своих незначительных творениях — достойной преклонения и изумительной по своей силе. Телезиус безбоязненно провозгласил: «Вселенная — истинное изображение Бога; Mundum esse Dei veram statuam». «Природа — это воплощенный в вещах Бог; Natura est deus in rebus», — сказал Бруно. Подобно первобытным людям, Кампанелла одухотворял всю природу. «Вселенная, — говорит он в одном сонете, — большое и совершенное животное, изображение Господа, созданное по подобию Его… Мы же несовершенные существа, достойная сожаления порода, живущая посреди мира. Мы для земли, которая сама представляет собою большое живое существо, обитающее в еще большем, являемся тем же, чем для нашего тела являются черви, гложущие его».

Воспринимая и развивая идеи Телезия, Кампанелла все тела и все существа, даже те, которые кажутся мертвыми и бесчувственными, наделяет соответствующей их потребности самосохранения способностью чувствовать. По мнению Кампанеллы, небесные светила, элементы, растения живут и одарены чувствами, так же точно как и трупы, ибо смерть только относительна. Животные одарены разумом и способны размышлять. Кампанелла утверждает, что у них есть свой язык. Бог живет во всех существах и во всех вещах Вселенной, являющейся его живым изображением, mundum esse Dei vivam statuam[427]. «Бог связан со Вселенной, как художник, стоящий посреди нее и создающий ее, как связующая ее субстанция», — говорит Бруно. Постель думал, что Вселенная оживляется одной всеобщей душой, meus universi.

Вещество, материя вечны. Количество ее во Вселенной, как уверяет Телезиус, не может ни уменьшаться, ни увеличиваться. Постель полагал, что она должна быть способна к превращению, потому что она по самой природе своей не может быть уничтожена, а между тем должна достигнуть абсолютного покоя. Бруно — ясновидящий глава этих мыслителей — признавал толькоодиносновной элемент — материю, только одну причину — движущую силу. Каждая вещь состоит из материи и силы. В этих учениях вновь ожил материализм Гераклита, Зенона и исторической школы.

Философские теории и мистическая идеи, бродившие в головах мыслителей, были распространены сочинениями греческих философов, которых печатали и переводили, читали и усердно изучали, а также и Каббалою, приводившей в восторг всех ученых XVI столетия.

* * *

Когда Кампанелла изучал в доминиканском монастыре в Козенце философию, он познакомился со старым раввином, открывшим ему тайные науки — астрологию, магию и алхимию, а также основные начала каббалы. Это таинственное учение, передававшееся только устно и под строжайшей тайной некоторым ученикам, имело громадное влияние на образ мыслей Средних веков. Пико де ла Мирандола, Корнелий Агриппа, Парацельз, Роберт Флуд, Ван Гельмонт и многие другие были знакомы с этим учением, и весьма вероятно, что св. Фома почерпнул из него часть своих философских идей. Во всяком случае, он явился защитником евреев, заслуги, которых в философии, науке и торговле он восхвалял из признательности к ним.

Каббала была Божественного происхождения, ибо первая ее часть Сефер–Иецира, т. е. Книга Создания, была открыта Адаму ангелом, имя которого известно. В ней заключалась вся мудрость. Рейхлин и каббалисты уверяли, что эта книга вдохновляла всех мудрецов древности, особенно пифагорейцев, позаимствовавших из нее мысль о переселении душ и свою теорию чисел. Гораздо вероятнее, что каббала представляет собой резюме философских теорий, собранных евреями, рассеянными почти по всему Старому Свету, преобразованных в еврейском духе и пропитанных религиозным мистицизмом Египта и Азии. Каббала представляет собою необычайную и крайне спутанную смесь высших философских идей с ребячливыми и фантастическими измышлениями оккультизма; она учит находить скрытый под буквальным смыслом мистический смысл Библии путем комбинации букв, имеющих числовое значение. Она открывает искусство заставлять высшие силы влиять на мир и искусство, вызывать сверхъестественные явления: Иисус Христос, по мнению каббалистов, совершал свои чудеса при помощи тайн каббалы.

Современные философы, у которых хватило мужества изучить эту невероятную путаницу, находят в ней философский пантеизм из порядка идеалистических умозрений. Законы, управляющие явлениями материального мира (ordo et connexio rerum), ставятся наряду с логическими правилами, на основании которых связываются между собою проявления духа (ordo et connexio idearum) и даже подчиняются им. Возникновение Вселенной объясняется беспрерывным развитием бытия. Гегель сказал бы: идеи; вне бытия и различных его проявлений или, по выражению каббалы, эманаций, нет ничего.

Истинное бытие называетсяэн–соф.Пока оно остается безграничным и неопределенным до сотворения им Вселенной или, что то же, до принятия им какой–либо формы, до того момента, когда оно положило предел и поставило цель своей бесконечности, оно есть ничто (nihil), по–еврейски aim «Бытие само по себе не представляет ничего определенного. Оно даже вне всего того, что может быть как–нибудь названо на человеческом языке», — говорится во второй части каббалы Зогаре. Безграничное бытие само себя не понимает; оно как будто вовсе не существует, как будто не–бытие. Оно не обладает ни мудростью, ни могуществом, ни каким–либо другим качеством, ибо всякое качество предполагает различие и, следовательно, какую–нибудь границу.

Чтобы овладеть собой и выйти из своего неопределенного положения, бытие прежде всего обнаруживает самое себя в мысли и в слове: в мысли в виде десяти сефирот, в виде десяти первых цифр, символов абстрактного, в слове, т. е. в 22 буквах еврейского алфавита, в элементах языка. Эти буквы вместе с 10 сефиротами представляют собой 32 пути премудрости.

Первой эманацией сефирот, которая называется венцом, или диадемой, является ограниченное, определенное бытие, в противоположность бытию неограниченному, неопределенному. Имя ее в Библии означаетя есъмъ.Это первое откровение безграничного есть крайняя концентрация; символом ее является математическая точка и самая маленькая буква еврейского алфавита — йота, напоминающая своей формой математическую точку и представляющая знак числа 10. Эти символы означают, что определенное бытие есть первое единство, начало и конец всех вещей, ибо математическая точка есть начало линии, линия — начало плоскостей и всех тел, а число 10 представляет собой конец ряда цифр. Концентрация определенного бытия доходит до такой крайности, что в ней нельзя отличить никаких свойств, поэтому она также называется небытием; из этого–то не–бытия, а отнюдь не из ничего, создан мир.

Из этого маленького и неделимого, как атом, единства рождаются единовременно две сефироты: мудрость —мужской,и познание —женский принцип.Они в свою очередь рождают науку. Таким–то образом возникает первое нераздельное триединство. От познания исходят милость или могущество, справедливость или величие. Они соединяются для создания красоты и составляют второе триединство. Красота порождает славу и торжество, которые создают десятую сефироту, в которой сконцентрированы все силы других сефирот, подобно тому как число 10 заключает в себе девять первых цифр. Символом первой сефироты является фаллос.

Породив само себя, бытие приступает таким же образом к созданию других существ. Оно обнаруживается в бесконечном ряде эманаций, вытекающих одна из другой, или, иными словами, в целом ряде форм существований и сил, создающих одна другую и делающихся все слабее в той же мере, в какой они удаляются от своей исходной точки.

Материальное мироздание повторяет идеальное мироздание сефирот. На одном конце находится бесконечная в пространстве Вселенная, макрокосм, а на другом — представляющее собой высшую степень концентрации творение человек — микрокосм, в котором сосредоточивается все мироздание: своей душой он участвует во всех свойствах бытия, в своем теле он повторяет все, что существует в макрокосме. Парацельс, боровшийся в области медицины против учений Авиценны и Галена и черпавший вдохновение из каббалы, говорит: «Нет ни одной части человеческого тела, которая не соответствовала бы какому–либо элементу, растению, познанию, какой–либо мере или черте, первообразу–прототипу».

Стремление бытия к распространению себя, которое повело к созданию Вселенной и человека, должно смениться стремлением бытия к концентрации в самом себе, являющейся конечной целью всего.

Благодаря идентификации бытия с творением каббала смотрит на последнее иначе, чем гностицизм александрийской философии, иначе, чем мистицизм индусов и христианство, которые считают сотворение существ падением, смотрят на мир как на проклятие и считают жизнь наказанием, бесцельно и беспричинно навязанным злыми демонами людям. Для каббалы же мироздание является, наоборот, проявлением благости и величия бытия, актом любви, благом. Нет ничего абсолютно дурного, ничего подвергнутого вечному проклятию; не исключается в этом отношении даже и сатана. Ад должен исчезнуть и превратиться в жилище блаженства, и тогда жизнь сделается вечным праздником, бесконечной субботой.

* * *

Метафизика Кампанеллы носит отпечаток каббалы.

Бесконечное бытие обнаруживает себя прежде всего познанием самого себя, создав первую сефиру —я есмь.Кампанелла начинает установлением:я знаю достоверно, что я есъмъ;Декарт сказал бы:я мыслю, следовательно, существую[428].Так как человеческая душа участвует в свойствах бытия, то человеку надо только обратиться к своему сознанию, чтобы найти эти свойства. Утвердив свое бытие, он устанавливает, что он может, что знает и что хочет. Эти три способности являются тремя основными свойствами бытия, а именно способностью, или могуществом, — potentia, знанием — sapientia, симпатией — amor. Противоположные свойства: слабость, или неспособность, — impotentia, незнание — insipientia, антипатия — odium metaphisicum — относятся не кничто,которое само по себе не может существовать, но кнебытию,которое является пределом всех вещей и со всеми связано. Это небытие — то же неограниченное бытие каббалы. Все творения, люди и животные, растения и неодушевленные предметы в различной степени одарены тремя основными свойствами, которыми в полной мере обладает только бытие. Последнее сообщает их всему существующему, и вообще все существует только потому, что заключает в себе небольшую часть трех основных свойств, небольшую часть бытия. Поэтому бытие повсюду, во всем, оно все, подобно тому как небытие является пределом всего.

Сотворив Вселенную путем непрестанных эманаций, бытие должно концентрироваться в самом себе и поглотить все. Поэтому Кампанелла, установив принцип и закон развития мира, открывает симптомы его болезни, его старости и его смерти. Но эта смерть будет условием новой жизни. Все должно родиться, затем умереть, чтобы снова родиться. Постель дошел до того, что назначил продолжительность жизни мира 6 тыс. лет. Миросозерцание этого чудака–мечтателя, еще большего мистика, чем Кампанелла, изумлявшего ученостью даже свою изобилующую учеными эпоху, — миросозерцание его, по которому мир постоянно прогрессивно развивается, за каковым прогрессивным развитием должно последовать регрессивное, привело его к открытию одного из законов истории, впоследствии вновь открытого Гегелем. «Все революции, все исторические события, — говорит Постель, — как бы они ни казались неразумны, бесцельны, противоречивы и бессмысленны, все–таки небесполезны, ибо стремятся к определенной цели, к единству человеческого рода», которое, по мнению Постели, будет достигнуто единством религии. Было, однако, по его собственному признанию, одно обстоятельство, которое не укладывалось в рамки этого развития — а именно распространение Корана.

Подобно тому как бытие развивается в мире, человеческий дух развивается в познании мира. Кампанелла решил дать направление развитию духа путем известной классификации наук. Он расположил их сообразно их целям (objet), между тем как Бакон располагал их с гораздо более общепринятой и произвольной точки зрения, сообразно духовным способностями, какие содействуют их возникновению. Кампанелла делит науки на науки Божественные —теологиюи на человеческие —микрологию.Выше тех и других он ставитметафизику,охватывающую общие двум первым классам наук принципы. Микрология делится далее на две большие отрасли:науку о природе,заключающую в себе пять специальных наук — а именно медицину, геометрию, космографию, астрономию и астрологию, инауку о морали,которая охватывает также пять специальных наук: этику, политику, экономику, риторику и поэтику. В числе прикладных наук он называет магию, которую он разделяет на естественную, небесную и диавольскую магию.

Кампанелла, подобно большинству своих современников, твердо верил в астрологию; исключительно одна только его репутация хорошего астролога спасла его от костра, дала ему преданных друзей среди пап, королей и их министров и послужила ему защитой от ненависти иезуитов и гнева испанского правительства. Все сочинения Кампанеллы испещрены астрологическими отвлечениями; и кроме того, он написал сочинение в шести томах, в котором, по своему убеждению, разбил суеверия арабов и евреев и, опираясь на св. Фому Аквинского и Св. Писание, философски доказал истинность астрологии.

«Небесные светила, — говорит он, — влияют на природу. Ведь и растения также не могли бы цвести, если бы солнце не согревало их. Тепло исходит от Вселенной, т. е. от небес, поэтому мы при всех наших действиях находимся под влиянием неба». Связав констатирование этих неопровержимых фактов с теориями каббалы, согласно которым микрокосм–человек представляет собой копию и повторение макрокосма–Вселенной, Кампанелла устанавливает соотношение между человеческими судьбами и движением небесных светил. Последние являются причиной бедствий и посланниками Божьими. «Конец мира, — говорит он, — будет возвещен знамениями на Солнце и звездах». Постель утверждал, что «на звездном небе можно найти, благодаря расположению светил в известном порядке, описание еврейскими буквами всего, что существует в природе»; 22 буквы еврейского алфавита, как уже было сказано выше, вместе с десятью первыми числами составляют тридцать два пути премудрости каббалы.

III. Политика Кампанеллы

Кампанелла, подобно Постелю и другим мыслителям XVI в., верил в единство человеческого рода и думал, что оно осуществится, если все народы Земли будут объединены под единой властью. Таким образом, он бессознательно, философским языком выражал настоятельную экономическую потребность капиталистической буржуазии своей эпохи. Эта буржуазия в самом деле могла развиваться экономически и политически лишь при условии уничтожения автономии городов и областей и создания на их развалинах тех национальных единств, образование которых закончилось лишь в наши дни. Этой буржуазии было необходимо уничтожать местные и провинциальные ограничения, препятствовавшие свободному обращению товаров и даже совсем задерживавшие его; ей необходимо было упразднение местных и корпоративных привилегий, мешавших введению мануфактурной промышленности; нужно было внушить уважение к ценности золота и серебра королям и феодалам, чеканившим монету и фальсифицировавшим ее, и установить единство мер и весов, крайнее разнообразие которых в различных местностях сильно мешало обмену.

Евреи, соединявшие народы Азии, Африки и Европы узами очень широко распространенной торговли, были первыми отразившими в своей философии эту экономическую потребность. Интернациональная торговля навязала им идеологическую инициативу. Пантеизм и переселение душ каббалы — не что иное, как метафизическое выражение ценности товаров и их обмена. Ценность, подобно бытию, живущему во всякой созданной вещи, заключается во всякой вещи, которую можно купить или продать. Каждый товар обладает определенной величины ценностью, подобно тому как каждый одушевленный или неодушевленный предмет в различной степени одарен свойствами бытия. Ценность товара переходит в другой товар, ибо в каждом товаре живет ценность сырого материала в части употреблявшихся при его изготовлении орудий труда. Все товары, как бы они ни были различны по своим свойствам, выражают известные количества своей ценности в деньгах, которые становятся товаром par excellence и воплощают в себе единство товаров. Маркс доказал, что капиталистический обмен начинается деньгами, чтобы снова кончиться ими же, но уже с известной прибавкой; теософия каббалы исходит от единства, от первой сефироты, чтобы привести к сложному единству в десятой сефироте, ибо в последней заключаются свойства девяти предыдущих сефирот.

В Средние века существовало два политических единства: феодальная иерархия, объединявшая при помощи взаимных прав и обязанностей всех членов общества каждой страны — от крепостного до короля, и католическая иерархия, заключавшая в своих рамках лишь ограниченное число лиц, но зато носившая гораздо более общий характер и распространенная среди всех христианских народов. Между этими двумя единствами завязалась борьба из–за господства; папы и их ученые приверженцы напали на главу феодальной организации — королевскую власть, которая, по словам Григория VII, «порождена диаволом и измышлена человеческой гордыней». Над всеми скоропреходящими и суетными земными властями св. Фома Аквинский ставит духовную власть папы, которого он от имени философии и Евангелия объявляет повелителем народов и королей и судьею в их распрях.

Кампанелла, как монах–доминиканец, не сделал попытки удовлетворить потребность в единстве, волновавшую европейское общество, организацией нового политического строя. Вместо того он направил свой взор назад и мечтал о восстановлении расползавшегося по всем швам папского авторитета. Подобно св. Фоме, он в своей «Monarchia Messiae» от лица человеческой и Божественной философии доказывает права первосвященника на господство над всей землей. Постель думал, что единство религии поведет за собой единство человеческого рода. Религии надо было бороться с тремя врагами — с еврейством, магометанством и язычеством. Он думал обратить их в христианскую веру проповедью и силою аргументов; Кампанелла, как член духовного ордена, воспитавшего выдающихся инквизиторов, не боялся употребить насилие, чтобы заставить покориться протестантов и магометан, мешавших установлению теократического единства, которое должно было повести к единству человеческого рода. Он ободрял властителей к насильственному искоренению еретичества и советовал папам собирать войско против протестантов.

Это объединение человеческого рода, осуществления которого он требовал от папской власти, по его мнению, начало уже осуществляться при посредстве его величайшего врага — испанской монархии. Он сидел в тюрьме испанского короля, когда писал свое знаменитое рассуждение «De monarchia hispanica», которое тотчас же после своего появления было переведено на немецкий и английский языки. «День, когда это единство человеческого рода осуществится, уже недалек, — говорил он. — Он возвещен и предсказан на каждой странице истории XVI столетия; гигантский рост испанской монархии — дело рук Божьих. Бог избрал набожнейший из европейских народов и отметил его Божественной печатью, чтобы воспользоваться им для целей Своего Провидения. Он дал ему ключи нового мира для того, чтобы всюду, где светит солнце, религия Иисуса Христа признавалась и почиталась. Католический король объединит вселенную под своим скипетром; титул его — уже не пустой звук. С распятием в одной руке, с мечом в другой он должен бороться против протестантизма и исламизма, пока не добьется их исчезновения с лица земли, ибо миссия его заключается в том, чтобы достигнуть торжества Церкви уничтожением и покорением ее врагов. Подобно новому Киру, он должен положить конец этому новому вавилонскому пленению». Однако события подготовляли не торжество Церкви, а торжество капиталистической буржуазии.

Но религиозного и политического единства, для осуществления которого Кампанелла смело призывал даже к насилию, он желал только для того, чтобы положить конец раздорам и водворить на земле мир и счастье. В течение всей его долгой страдальческой жизни деятельность его была направлена к достижению лишь одной цели — к введению коммунизма. В молодости, тридцати двух лет, он проповедовал и организовал восстание для осуществления коммунизма. Заключенный в тюрьму, подвергнутый пытке, но не побежденный, он из заключения устраивает заговор с герцогом Оссуной и утешается в бедствиях, создавая свою утопию.

Подобно Фурье, мечтавшему созвать в Аахене конгресс королей и капиталистов, чтобы заставить принять его фаланстерий, Кампанелла, страстно увлекавшийся своей идеей, думал, что описание его философской республики увлечет все народы мира. Он пророчит скорое ее учреждение в одном из своих сонетов:

«Если некогда царил счастливый золотой век, почему бы ему не вернуться снова? Ведь каждая вещь, когда–либо существовавшая, окончив свой путь, возвращается к своему началу.

…Если бы люди сообща делали все полезное, все, что нужно для счастья и нравственности, как я желаю и учу, то земля была бы раем».

В другом сонете он предсказывает:

«Тогда вы можете молиться и усердно просить, чтобы настало время, когда воля Господня исполнится на земле…

…Ибо поэты увидят век, который превзойдет все остальные так, как золото превосходит все другие металлы.

Тогда философы увидят ту совершенную, описанную ими республику, которая никогда еще не существовала на земле».

Никакие разочарования не могли поколебать глубокой и пылкой веры Кампанеллы. «К позору безбожников, — говорит он в своем теологическом рассуждении «Atheismus triumphatus», — я жду на земле осуществления рая, счастливого золотого века, в котором не будет места сомневающимся и неверующим».

IV. «Город солнца»

«Город солнца» — написанная по–латыни утопия Кампанеллы — представляет собой часть его «Philosophia realis», которая появилась в 1620–1623 гг. во Франкфурте и вторично была издана в Париже в 1637 г., за два года до его смерти. Утопия заключается в конце третьей части — в политике. Не пускаясь в библиографические подробности, интересно, однако, отметить, что как раз в эпоху расцвета утопического социализма, как называл его Энгельс, в Париже появилось два французских перевода «Civitas solis» — один в 1840 г., сделанный Вильгарделем, другой в 1844 г., сделанный Жюлем Россе и снабженный биографическим предисловием г–жи Луизы Коле. В 1885 г. Генри Морлей издал книгу, озаглавленную «Идеальные общества» («Ideal commonwealths»), в которой заключаются «Жизнь Ликурга» Плутарха, «Утопия» Томаса Мора, «Новая Атлантида» Вакона и «Государство солнца» Кампанеллы. Последнее впервые было переведено на английский язык Т. В. Галидеем[429].

«Утопия» Кампанеллы — одна из самых полных, смелых и красивых утопий, какие когда–либо были написаны. В организации своей «философской республики» Кампанелла предусмотрел все социальные отношения мужчин между собою, а также к женщинам и детям, не забывая даже мельчайших подробностей частной жизни. Он с полной откровенностью обсуждает и решает социальные проблемы своего времени, которые и теперь еще волнуют человечество.

«Утопия» Томаса Мора — творение государственного деятеля; он знает общество, которое критикует и подчас горько высмеивает. Его возмущает жестокость правосудия, ему глубоко жаль несчастных, выгнанных из своих жилищ крестьян, вытесненных стадами овец, попавших нищими в города и за малейшее воровство без милосердия подвергаемых смертной казни через повешение. Благодаря своим наблюдениям он пришел к сознанию, что частная собственность и деньги являются причиной всех страданий, распрей и пороков человеческого общества.

Кампанелла, наоборот, не знает свет. Проведя свое детство среди коммунистических порядков монастыря, он вполне отдается смелому полету метафизической мысли. Он еще молодым попадает в тюрьму и смотрит на социальное положение человека сквозь очки пылкой и великодушной фантазии, которая питается сочинениями греческих мыслителей и рассказами путешественников, повествующих о странных нравах и обычаях открытых незадолго до этого в Азии и Америке диких варварских народов. Он создает свое идеальное государство как бы из одного куска, не принимая во внимание никаких препятствий, могущих возникнуть при его осуществлении; и он предлагает людям это государство с твердым убеждением, что народам стоит только познакомиться с ним, чтобы осуществить его, между тем как Мор сомневается даже в том, чтобы были проведены хотя бы самые необходимые реформы, изложение которых он вкладывает в уста своего возвратившегося из Утопии путешественника.

Нужно быть идеалистом, каким был Кампанелла, совершенно незнакомым с истинными условиями окружающего нас мира, чтобы думать, что стоит только выдумать коммунистическое государство, и тогда его осуществление сделается сразу возможным. Человечеству по воле рока пришлось пережить индивидуалистический фазис, который был неизбежен в силу экономических явлений, долженствующих в дальнейшем своем развитии уничтожить созданную ими же индивидуалистическую форму и подготовить новую, коммунистическую. Подобно тому как индивидуализм вырос из коммунизма, так и коммунизм должен вырасти из индивидуализма. Мыслители и деятели нашего времени должны изучить ход событий, чтобы ускорить его; не их дело — создавать утопии, как этого хотелось бы филистерам. Если этим господам для развлечения нужны утопии, то мы им советуем познакомиться с гениальным произведением Кампанеллы. Чтение его не отнимет у них слишком много их драгоценного времени.

Мы тоже охотнее всего напечатали бы весь «Город солнца», в котором на небольшом числе страниц рассматривается множество вопросов, но нам приходится ограничиться по возможности кратким обзором, который мы, однако, постараемся сделать по мере сил всесторонним, для того чтобы читатель мог составить себе верное понятие о том представлении о мире, какое имел этот монах XVI столетия, ибо Кампанелла хотя и умер в 1639 г., все же по смелости характера и по своему мистицизму принадлежит не XVII, а именно XVI столетию.

Постоянная война между отдельными областями, городами и даже между отдельными деревнями — вот в чем заключалась вся жизнь только что кончившегося феодального Средневековья. Городские дома и даже монастыри представляли собой настоящие крепости, которые могли выдерживать осады; все их население — мужчины, женщины и дети, светские и духовные лица — очень часто были вынуждены прибегать к оружию — если не для нападения, то для самозащиты. Каждый заботился прежде всего о толстых стенах, за которыми можно было бы оказать отпор врагу.

Город солнца, находящийся на острове, разделенном на четыре соперничающих между собою королевства, представляет крепость, построенную, как все средневековые города, а также и Иерусалим, на холме. Крепость эта окружена семью валами, снабженными амбразурами, а также пушками и другими военными приспособлениями. Для того чтобы захватить ее, понадобилось бы семь атак. Мор также заботился об укреплении Утопии искусственными сооружениями, изолирующими ее от материка, и об обеспечении подвоза питьевой воды в Амауротум — столицу Утопии.

Платон, живший в приморском торговом городе, население которого делилось на различные классы, поручает защиту своей республики отряду воинов — философов и коммунистов, которых он цинично сравнивает с «худыми и бдительными собаками». Впрочем, собака для него — философское животное, потому что умеет защищать своего господина и нападать на его врагов. Остальные граждане государства Платона занимаются торговлей и промышленностью, и для них он не выработал коммунистической организации. В Городе солнца все граждане, наоборот, без различия пола и возраста должны принимать участие в защите. Все воины; военное воспитание начинается с двенадцатилетнего возраста. Однако граждане Города солнца, так же как и дети феодальных баронов, уже гораздо раньше приучаются ко всевозможным телесным упражнениям, и с двенадцатилетнего возраста их учат нападать на врага, на лошадей и слонов, владеть мечом и копьем, натягивать лук и действовать пращой, вскакивать на лошадь и управлять ею без узды способом, «неизвестным даже татарам»; нападать и отступать, поддерживать боевой порядок, помогать в опасности другу — словом, их обучают всем военным приемам. «Воспитание делает женщин пригодными к войне, как и всякому другому труду. В этом отношении граждане Города солнца сходятся с Платоном, у которого я читал нечто подобное… и в этом отношении я совершенно расхожусь с Аристотелем». Война не только вещь неизбежная; она содействует также нравственному развитию и предохраняет граждан от изнеженности. В этом случае Кампанелла усваивает себе образ мыслей варваров. Цезарь рассказывает, что германские племена, уже сделавшиеся оседлыми и занявшиеся земледелием, все–таки продолжали предпринимать военные походы, чтобы не терять военных доблестей. Граждане Города солнца развивают военную доблесть; в вопросе о чести они так Щепетильны, что хотя сами и не оскорбляют никого, но зато не выносят также никакого оскорбления. Хотя Кампанелла сам монах и хотя организация его государства носит отпечаток его монашеских привычек, все же он не сторонник христианского учения, предписывающего подставлять правую щеку, когда получишь удар по левой; да оно и весьма понятно, что это учение, очень хорошее для первых христиан, для большинства рабов и вольноотпущенных, было не особенно подходящим для свободных и равных людей его коммунистического общества.

Граждане Города солнца, так же как и воины Платона, берут с собой в сражение своих детей «для того, чтобы они учились драться, подобно тому как молодые львы и волчата приучаются своими родителями к умерщвлению добычи». Их вооруженные женщины также сопровождают их, чтобы помогать, воодушевлять и перевязывать их раны. Кампанелла, несомненно, помнил рассказы Цезаря и Тацита о варварах, смеявшихся над римскими легионерами, потому что при них не было жен, которые могли бы присутствовать в сражении, воодушевлять их, поощрять к дальнейшему бою в случае отступления и перевязывать их раны. Во всяком случае, Кампанелла позаимствовал воинственные нравы граждан Города солнца отчасти у римских писателей, так как он говорит, что генералы его государства укрепляют свои военные лагери подобно римлянам, и что тот, кто первый во время штурма взошел на вражескую стену, награждается венком из зеленых листьев. Вспоминая, вероятно, рыцарские турниры, Кампанелла заставляет раздавать награды героям в присутствии приветствующих их женщин.

Женщины Города солнца, так же как амазонки и спартанки, под руководством своих предводительниц обучаются всем военным приемам. Их учат, главным образом, защищать укрепления, бросать камни и горючие вещества и т. д. «Та, которая обнаружит сколько–нибудь страх, строго наказывается». Принадлежащая государству область как внутри стен, так и вне их постоянно охраняется: ночью — мужчинами, днем — женщинами. Если вспомнить пошлые и глупые оскорбления, наносившиеся женщинам св. Иеронимом и Отцами Церкви, если вспомнить собор, на котором серьезно обсуждался вопрос, не следует ли причислить женщину к животным, не имеющим души, и на котором большинством одного только голоса признано было присутствие у женщин души, — если вспомнить все это, то можно только удивляться тому, что Кампанелла сумел освободиться от освященных религией предрассудков своей эпохи и что у него хватило смелости дать женщинам те же права и обязанности, как и мужчинам[430].

Способное к военной службе население всего Города солнца ежегодно один раз собирается для общего смотра и военных упражнений. Граждане, рассуждающие по естественной логике дикарей, решаются на ведение войны только после созыва великого совета всех граждан республики, достигших двадцатилетнего возраста. Все должны драться, следовательно, все должны принимать участие в совете.

Но в этом воинственном государстве, где все граждане — без различия пола и возраста — воины, совсем нет лагерной жизни, как вРеспубликеПлатона.

* * *

Кампанелла не мог написать ничего, что не носило бы отпечатка его идеалистической и мистической философии и астрологических предрассудков. Невозможно правильно передать содержание его главного сочинения, не затронув вышеназванных черт, искажающих его положительные и удивительно глубокие взгляды. Поэтому мы должны начать с рассмотрения его астрологии, чтобы затем уже на свободе заняться его коммунистическим государством. При этом не следует, однако, забывать, что мистические идеи, которые ныне кажутся недостойными такого смелого и образованного ума, разделялись многими замечательными современниками Кампанеллы, к которым они перешли по традиции. Так как человечество не могло вначале составить себе позитивного представления о мире, то ему пришлось прибегать к фантазии, чтобы заменить ею фактические наблюдения и опыты; ему пришлось объяснять небесные явления, привлекавшие его внимание, не истинными материальными причинами, а вымышленными, идеальными.

Каббала развила изучение мистических свойств цифр, которые давно занимали мышление народов, вероятно, благодаря трудностям, которые пришлось преодолеть человеческому уму прежде, чем ему удалось открыть основные числа и их комбинации, а также и благодаря услугам, какие оказывало людям счисление. Мыслители, пораженные абстрактными свойствами чисел, которые оставались неизменными во всех случаях, по примеру пифагорейцев хотели превратить их в имманентную первопричину всех вещей. Совершенно таков же ход мыслей современных деистов, когда они доказывают существование своего бога абсолютным характером математических абстракций. Кампанелла, веривший в скрытое значение чисел, упоминает в «Городе солнца» только каббалистические числа.

Первое число, какое мы встречаем, — 7. Город окружен семью укрепленными валами; в храме находится 7 золотых, вечно горящих лампад, носящих название семи планет, которые в Пифагоровой системе вращаются вокруг неподвижной Земли, издавая прекрасные музыкальные гармонические звуки, которые граждане «Города солнца» слышат благодаря изобретенным ими особенным инструментам. Число 7, являющееся мистическим для всех народов, достигших известного уровня культуры, сильно занимало также и христиан. Весь Апокалипсис наполнен им; Ориген, св. Августин, св. Иларий и самые знаменитые учителя Церкви спорили о преимуществах этого числа, так же как и о преимуществах числа 6. В догматах и обрядах католицизма число 7 также часто встречается: считается 7 таинств, 7 смертных грехов и т. д. В «Городе солнца» встречаются также часто числа, кратные семи; священников, занятых наблюдением неба, насчитывается 49, т. е. 7><7; ученых, которые преподают науки и искусства, — 14, т. е. 7 х 2.

Развевающееся над куполом храма знамя Города солнца покрыто 36 знаками. Чтобы быть избранным главой государства, нужно достигнуть тридцатишестилетнего возраста. Научное и художественное воспитание детей начинается с шестилетнего возраста, военное — с двенадцатилетнего, и т. д. Но числа 36 и 12 представляют собой кратные шести, а число 6, знаком которого является третья буква имени Jahve, почиталось пифагорейцами и каббалистами, потому что в нем вновь соединяются единство, двойственность и тройственность. 1 и 2 и 3 составляют 6. Благодаря этому число 6 делается символом совершенства.

Число 3 — число мистическое par excellence. Наблюдения над самыми первобытными дикарями доказали, что необходимо громадное умственное усилие, чтобы постигнуть это число, должно было быть в большом почете у граждан Города солнца, и мы его в самом деле встречаем всюду: у них есть 3 вождя, науки излагаются в небольших стихотворениях, из которых каждое состоит из трех стихов. Эти стихотворения записаны на стенах города и храма. Дети начинают обучаться азбуке с трех лет и т. д.

Граждане Города солнца безусловно верят в астрологию; у них есть священники, занятые исключительно наблюдениями над светилами, и эти наблюдения дают им возможность угадывать будущее, лечить больных, возвращать юность семидесятилетним старцам и т. д. В конечном счете граждане Города солнца управляются светилами. У них они спрашивают совета при всевозможных обстоятельствах, даже по самым незначительным поводам, как, например, при случке лошадей, при выборе ремесла и т. д.

Они поклоняются Солнцу — подобию Бога; Солнце — творец всего, что существует на земле. «Солнце отец, а земля мать всего живущего». Все народы поклонялись Солнцу как Богу, и даже в христианстве есть много следов его культа. Если Кампанелла в этом отношении ошибался, то он ошибался далеко не один, и те, кто старается выставить его утопию в смешном свете, порицая свысока его астрологические и мистические воззрения, просто доказывают, что они не знают истории человеческого духа.

Город солнца «не республика, но и не монархия», ибо светская и духовная власть главы государства Hoh не подчинена никакому контролю и не передается по наследству; должность главы государства выборная. Он что–то вроде папы. В каббале чистое бытие называется эн–соф; между этим именем и названием верховного повелителя Города солнца существует известное звуковое сходство, и очень возможно, что это имеет какое–либо особенное значение. Во всяком случае, Hoh, имя которого означает «метафизика», должен обладать всеми знаниями и добродетелями граждан Города солнца, подобно тому как чистое бытие обладает всеми свойствами, которыми люди обладают только по частям.

Знания, обладание которыми является условием для избрания на должность Hoh’a, носили энциклопедический характер. Hoh должен был знать историю всех народов, их нравы, обычаи, религиозные обряды; затем он должен был также основательно знать математику, отвлеченные науки, физику и, главным образом, астрономию. Удивительнее всего, что это существо, олицетворяющее метафизику, должно было знать все отрасли труда; Кампанелла был первым мыслителем, придавшим такое большое значение физическому труду. Также мало предрассудков было у него и в области медицины. Врачи и хирурги его эпохи считали ниже своего достоинства изучение анатомии; по их мнению, это было ремесло, достойное только цирюльников, и даже Парацельс, восставший против всего врачебного искусства своей эпохи, не сумел отделаться от презрения к анатомии, а Кампанелла — монах–мистик, мечтатель, проведший всю жизнь вдали от мира, в монастыре или тюрьме — вполне ясно показал важное значение анатомии: он рассказывал, что граждане Города солнца изучают человеческий организм, вскрывая трупы казненных.

Путешественник, рассказывающий о чудесах Города солнца, очень хорошо понимает, что слушатели его могут изумиться, каким образом один человек может приобрести ту массу теоретических и технических знаний, какая требуется, чтобы быть избранным на должность Hoh’a. Поэтому он предусмотрительно прибавляет, что граждане Города солнца, «считающие Аристотеля логиком, а не философом», презирают пустую схоластическую болтовню и изучают науки не по книгам, но путем исследования природы. «Весь город их, — говорит он, — большой музей: стены его покрыты геометрическими чертежами, картинами звездного неба, изображениями животных и растений; под каждым таким изображением помещается описание предмета в трех небольших, легко запоминающихся стихах; для дополнения этого наглядного обучения стараются при каждой возможности наряду с изображением помещать и самый предмет, животное или растение». Даже алфавит изображен на стенах так, что маленькие дети учатся буквам, играя в галереях. Благодаря этому новому методу преподавания граждане в один год приобретают все знания, для приобретения которых в европейских школах, «где только рабски заучивают наизусть слова», понадобилось бы десять лет.

Город управляется под высшим надзором Hoh’a тремя, так же как и он, выборными главами. Они соответствуют трем основным свойствам чистого бытия и даже носят имя их, т. е. называются могуществом, мудростью и любовью. Могущество занимается войной и военным искусством; мудрость вместе с тринадцатью учеными, из которых первый называется астрологом, заботится о научном и техническом воспитании; любовь заботится обо всем, что нужно для поддержания жизни и для продолжения рода жителей. Любовь «случает» людей и животных, чтобы получить красивое потомство. Граждане Города солнца, отлично знающие наши нравы и обычаи, «смеются над нами, потому что мы обращаем столь большое внимание на улучшение породы наших собак и лошадей и ничуть не заботимся об усовершенствовании человеческой расы». Ничто не предоставляется случаю: любовь определяет время посева и жатвы, следит за разведением скота, за приготовлением и качеством пищевых продуктов, за количеством одежды, за воспитанием детей и половыми отношениями; все предусмотрено.

Эти три помощника Hoh’a не только основательно знают науки и искусства, необходимые для выполнения их функций, но знакомы также и с принципами, общими всем наукам и искусствам.

Hoh и три его помощника заведуют всеми отраслями государственного хозяйства и управляют людьми, «пороки которых могут быть предупреждены искусными мероприятиями властей». Они распределяют награды и назначают кары; храбрые воины получают венки и на несколько дней освобождаются от военной службы. Бежавшие из сражения приговариваются к смерти, как делалось, по словам Тацита, у германцев, если все войско не попросит об их помиловании. Кто не помог другу или союзнику в сражении, тот прогоняется сквозь строй. Солдат, не повиновавшийся в сражении приказу начальника, отдается на растерзание диким зверям.

Проступки и преступления невоенных подлежат суду цехов. Виновные судятся мастерами их ремесла и наказываются изгнанием, розгами, выговором, недопущением к общей трапезе и к религиозным празднествам, а также лишением сношений с женщинами. Все правосудие Города солнца проникнуто принципом «око за око»: убийство наказывается смертью и т. д. Тюрем, однако, нет, и все дела решаются без долгой судебной волокиты; суд выслушивает обвинителей и свидетелей и на основании их показаний постановляет приговор. Так как в коммунистическом государстве свободных и равных людей нет места палачу, то приговор выполняется всем народом, который побивает осужденного камнями, причем первый камень бросает обвинитель. Это хотя и справедливое, но часто жестокое правосудие, напоминающее правосудие первобытных людей, смягчается следующим ограничением: приговоренный должен признать, что наказание им заслужено, в противном случае он ему не подвергается. Грехи искупаются сознанием в них, в них исповедуются, как в монастырях, иерархически. Когда все исповеди достигают Hoh’a, он в свою очередь исповедует их Богу и просит у него прощения грехов всего народа. При этом он предлагает ему человеческую жертву, но эта жертва должна быть добровольной. Hoh ежегодно спрашивает собравшийся народ, кто желает быть козлом отпущения и принести себя в жертву Богу для блага своих сограждан. Жертва вместо умерщвления сажается в тюрьму, где она получает ровно столько пищи, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. Дней через двадцать или тридцать, когда грехи искуплены, жертва искупления становится священником и никогда более не возвращается к своей семье; она посвящена Богу. Люди всегда сохраняют отпечаток окружающей их среды. Воспитанный на истории языческих и варварских обычаев смелый дух Кампанеллы все–таки не смог отделаться от монашеских тенденций; они никогда не покидали его. В советах, даваемых им испанскому королю, он непрестанно обращает внимание последнего на монашеские общины, считая их, по–видимому, первыми грубыми зачатками тех коммунистических организаций, которые должны обеспечить человечеству счастье.

* * *

Граждане Города солнца думают, что дитя принадлежит обществу. «Они отрицают за мужчинами право иметь при себе ребенка и воспитывать его, так же как отрицают за ними право распоряжаться своим ребенком, своей женой и своим домом так, как будто они были их собственностью. Они утверждают, что дети должны воспитываться для сохранения рода, а не для удовольствия отдельных лиц. Того же мнения держится и св. Фома. Поэтому воспитание детей регулируется с точки зрения общины, а не индивидуума, поскольку последний не является составной частью общины».

В Городе солнца восстановлены обычаи спартанцев. Воспитание детей начинается, так сказать, до их появления на свет и даже до их зачатия. Для продолжения человеческого рода выбираются самые красивые женщины; и вообще, пары, предназначенные для воспроизведения потомства, подбираются на основании философских правил. Граждане Города солнца уверяют, что у них нет необходимости прибегать к тем хитростям, которые Платон рекомендует применять властям своей республики при распределении женщин. Платон это делает, чтобы не была возбуждена ревность, но для них это не опасно, ибо они не знают страстей любви, которая у них заменяется дружбой. Шарль Фурье также думал, что в его фаланстерах непременно должна ослабеть любовь, т. е. то чувство, которое христианские народы называют любовью, ибо в первую эпоху жизни человечества, вплоть до Средних веков любовь носила совсем другой характер. Граждане уверяют, что развитию любви исключительно к одной какой–либо женщине препятствует то обстоятельство, что все их женщины одинаково красивы. Телесные упражнения, к которым приучают женщин с самого детства, дают им здоровый цвет лица, крепкое, сильное, гибкое тело. Под красотой подразумевается сила и гармоническая пропорциональность частей тела. Граждане любят естественную, а не искусственную женщину; женщина, которая сделала бы попытку нарумяниться, или набелиться, или носить высокие каблуки, чтобы казаться выше, была бы подвергнута тяжелому наказанию, но судьям никогда не приходится мучиться назначением такого наказания, ибо ни одной из женщин не приходит в голову прибегать для своего украшения к искусственным средствам, и если бы даже одна из них вздумала это сделать, У ней не было бы к этому возможности. Кампанелла, сочувственно относившийся к влюбленным, добавляет, что если бы кто–нибудь все–таки терзался слепой и исключительной любовью к какой–нибудь женщине, то ему позволили бы развлекаться с нею, но отнюдь не производить потомства, если бы от этого могла пострадать порода. Эти обычаи в области половых сношений, получившие силу правомерных учреждений, покажутся верхом безнравственности филистерам обоего пола, знающим любовь только по романам и драматическим пьесам, вступающим в брак лишь с корыстными целями и смягчающим скуку семейной любви при помощи проституции. Кампанелла как будто предвидел, какое негодование он вызовет, когда в своем сонете «Купидону» писал следующее:

«Люди уже три тысячи лет поклоняются слепой любви, имеющей крылья и колчан. Эта любовь сделалась глухой и беспощадной.

…Она жадна к деньгам и одевается в мрачные одежды; она уже не обнаженное, откровенное и честное дитя, но хитрый старик, переставший пользоваться стрелами с тех пор, как изобретены пистолеты».

Все граждане Города солнца считают себя членами одной семьи. Ровесники называют друг друга братьями и сестрами; тех, кто старше их на 22 года, они называют отцом или матерью, а тех, что на столько же лет моложе, — детьми. Такое деление всего народа на группы по поколениям, о котором упоминает уже Платон, вовсе не плод фантазии, ибо оно найдено у австралийских дикарей, и, по всей вероятности, греческий философ, так же как и Кампанелла, позаимствовал этот факт из рассказов путешественников.

Женщины во время своей беременности живут окруженные статуями героев, чтобы вдохновляться совершенством их форм, как делали афинянки. Этому художественному влиянию доверяют настолько, что племенных животных окружают прекрасными изображениями быков, лошадей, собак и других животных. Женщины кормят своих детей подобно женам дикарей в течение двух лет и даже дольше, если врач считает это нужным.

Начиная с трехлетнего возраста детей обучают азбуке; для этой цели их заставляют играть в галереях, на стенах которых нарисованы буквы. С шести лет их начинают учить естественным и прикладным наукам, причем стараются сообщить ученью характер игры. Несмотря на неуважительное отношение к Аристотелю, граждане Государства солнца при обучении применяют метод перипатетиков: преподавание происходит во время прогулок; занятия продолжаются не более четырех часов ежедневно и ведутся четырьмя различными учителями, чтобы не утомлять внимание детей. Последние изучают все науки, «ибо тот, кто знает только одну науку и кто почерпает свои знания только из книг, считается невеждой и глупцом».

Чтобы соединить практику с теорией, детей держат в постоянном общении с природой; таким образом, их обучают минералогии, ботанике, земледелию и скотоводству, приучают их переносить лишения и делают их крепкими и выносливыми. Дети ходят босиком и с открытой головой; они — как мальчики, так и девочки — купаются в реках и постоянно охотятся, чтобы подготовиться к войне. Они не играют ни в кости, ни в шахматы, ни в какую бы то ни было игру, при которой приходится сидеть. Все их игры в то же время и телесные упражнения. «Они заставляют молодых людей посещать кухни, сапожные, слесарные и столярные мастерские, чтобы те получили по возможности полное техническое образование и имели возможность выбрать себе ремесло с полным знанием дела». Каждый гражданин обязательно должен знать несколько ремесел, которые у них не бывают наследственными. Уже Платон восставал против практиковавшегося в древности, а также и в Средние века прикрепления нескольких поколений одной и той же семьи к какому–нибудь определенному ремеслу.

Гражданин ценится тем больше, чем больше ремесел он знает. «Они смеются также над нами, считающими рабочих низшим классом и называющими благородными тех, которые ничего не умеют делать и все–таки живут припеваючи. «Происходит это оттого, — говорят они, — что у нас есть рабы, удовлетворяющие наши потребности и заботящиеся о наших удовольствиях. Таким образом, мы устроили как бы школу пороков, где воспитываются злодеи и лентяи, приносящие обществу погибель».

Всем детям предоставляются одинаковые средства для развития; и различия, обнаруживающиеся в их духовных способностях и в физической силе и ловкости, происходят не от разницы в воспитании, как у европейцев, но от естественных, врожденных различий. Граждане Города солнца стараются использовать каждого сообразно его духовным и физическим качествам. Неинтеллигентные субъекты занимаются, главным образом, земледельческим трудом. Не остаются без занятий даже калеки и уроды: хромые служат надзирателями, слепые чешут шерсть и т. д. «Нет такого физического недостатка, кроме глубокой старости, который помешал бы приносить пользу обществу».

Всякий труд сам по себе считается полезным и благородным. «Гражданин Города солнца не может даже и представить себе, чтобы прислуживание у стола, приготовление пищи или обработка земли могли считаться занятиями бесчестящими. Они каждую работу называют упражнением и утверждают, что сделать полезную работу так же почетно, как ходить своими ногами, смотреть своими глазами, говорить своим голосом, — словом, выполнять какую бы то ни было естественную функцию. Они усердно стараются выполнить указанную им работу, и для них является делом чести выполнить ее хорошо. Производство так хорошо организовано, что им приходится требовать от каждого здорового человека не большечетырех часов работыв день; остальное время посвящается отдыху, наукам и развлечениям. Самые трудные и опасные работы считаются самыми почетными».

Занятие сельскохозяйственными работами считается праздником: в определенные дни все граждане большими вооруженными толпами с развевающимися знаменами и музыкой выходят на работу, на посев и на жатву. В Перу до прихода христианских европейских варваров, разрушивших сказочное коммунистическое государство инков, треть всей обрабатываемой земли принадлежала Солнцу — богу инков. Получавшийся с этой земли урожай, за вычетом того, что шло на поддержание культа, разделялся между семьями. Принадлежащие богу земли обрабатывались всем населением, выходящим на работу в праздничных одеждах с пением гимнов в честь инков. Кампанелла, вероятно, слышал об этой замечательной стране, открытой в начале XVI столетия. Возможно, что знакомству с нею он обязан некоторыми подробностями в устройстве своего идеального государства и что даже название его он позаимствовал оттуда. Различные обстоятельства свидетельствуют, по–видимому, о том, что он был хорошо знаком с нравами и обычаями племен, населявших вновь открытые страны. Так, например, дикарь уносит с поля, предназначенного для посева, весь сор, который, по его мнению, мог бы испортить посев. Граждане Города солнца поступают так же. «Они никогда не удобряют своих полей, ибо думают, что качество плодов страдает от применения удобрения и что удобрение дает недостаточное и плохое питание, подобно тому как женщины, старающиеся украсить себя румянами и бездельем, рожают только слабых детей».

Граждане Города солнца при сельскохозяйственных работах пользуются машинами; между прочим, у них есть повозка с парусами, которая, благодаря особому устройству механизма, может двигаться даже против ветра. У них есть также корабли, двигающиеся без помощи весел и парусов, но посредством остроумного механизма.

* * *

Граждане Города солнца живут вместе; они спят в просторных спальнях и едят в больших столовых. Мужчины сидят на одном конце комнаты, женщины на другом. Прислуживают за столом молодые люди, не достигшие двадцатилетнего возраста. Пищу принимают молча; во время еды кто–нибудь из молодых людей читает вслух, либо поет, либо играет на каком–нибудь инструменте. Граждане думали было сделаться вегетарианцами, но потом убедились, что к овощам необходимо прибавлять и мясо. Питание регулируется врачами сообразно с временем года и возрастом людей; сообразно с возрастом людей пища принимается чаще или реже. Взрослые едят два раза в день, старики — три, а дети — четыре раза. С десяти лет детям начинают давать смешанное с водой вино. Старики пьют чистое вино.

Граждане Города солнца крайне чистоплотны. У них в самом деле достаточно времени для того, чтобы заниматься уходом за своим телом. Они часто купаются и меняют белье, которое стирается в воде, «профильтрованной через сосуды, наполненные песком». Они широко пользуются разными благовонными эссенциями, умащают свое тело ароматическими маслами и ежедневно по утрам жуют укроп, тмин и петрушку для того, чтобы дыхание их было ароматным.

Мужчины и женщины носят одинаковую «приспособленную для войны» одежду, только у мужчин туника кончается выше колен, а у женщин несколько ниже их. Они ввели равенство полов, уничтожив неравенство, к которому вело различие в занятиях и общественном и семейном положениях, различие в одежде, привычках и обычаях. Они ненавидят «так же, как и навоз, черный цвет — любимый цвет японцев». Внутри государства все носят белые платья, за границей же — красные[431]. Одежда изготовляется из шерсти или шелка. Марко Поло рассказывает, что китайские татары в первый день своего года надевают белые платья как знак счастья; белый конь был аллегорической эмблемой доминиканского ордена, к которому принадлежал Кампанелла, позаимствовавший некоторые подробности своей утопии из рассказов венецианского искателя приключений. Город Кампанеллы своей постройкой напоминает императорский дворец в Пекине, который по–татарски называется Камбалук.

Спокойная гигиеничная жизнь, наполненная умственным и физическим трудом и развлечениями, не омрачаемая никакими тревогами и заботами о завтрашнем дне, дает гражданам возможность всегда быть сильными и здоровыми. Они страдают только довольно часто от одной болезни — эпилепсии. Последняя «болезнь выдающихся людей — Геракла, Скота, Сократа, Калимаха и Магомета». Ее лечат молитвами и соответствующими гимнастическими упражнениями. Искусство врачевания у них настолько же оригинально, насколько и просто. Больным предписываются, главным образом, молочные и винные ванны, умеренное, но постепенно увеличивающееся движение, музыка и пляска. Тут кстати будет вспомнить, что еще спартанки купали новорожденных в вине, чтобы они сделались крепче, и что Демокрит якобы лечил ревматизм и резь в почках звуками флейты.

* * *

Предоставляя воспитание и содержание детей обществу, жители Города солнца препятствуют образованию отдельных семей. Они это делают для сохранения общности имуществ, «ибо частная собственность возникает и развивается лишь благодаря тому, что каждый из нас имеет собственный дом, жену и детей. Все вещи у них общие и раздаются отдельным лицам властями. Искусство, почетные должности, развлечения общи для всех, и все так хорошо организовано, что никто не может завладеть чем–либо для своего исключительно личного потребления». Хотя они не поклоняются богу католиков, но охотно читают сочинения Отцов Церкви и любят цитировать их взгляды в защиту своих коммунистических обычаев. Они напоминают рассказ Пертулиана о том, что у первых христиан все было общее и что св. Климент, «согласно с учениями апостолов и Платона, думал, что следовало бы ввести общность жен, так же как и общность имущества».

Граждане отлично знают возражения против коммунизма, которые со времен греко–римской древности передаются из рода в род защитниками частной собственности. Но эти возражения вызывают у них лишь улыбку сострадания. Аристотелю, который возражал Платону, что в коммунистическом обществе никто не захочет работать и каждый пожелает воспользоваться трудом других, — это возражение повторяется и доныне всеми капиталистами и их сикофантами; жители Города солнца отвечают указанием на свое отечество, которому граждане его преданы более, чем когда–либо были преданы своей родине римляне.

Св. Августин утверждает, что в коммунистическом обществе не может существовать дружба, потому что друзья не могут представлять друг для друга никаких выгод. Этот святой, считавший рабство Божественным установлением, подобно тому как Аристотель считал его естественным законом, имел очень жалкое представление о дружбе, которая, по его мнению, основывается на корыстных побуждениях. Это чисто христианский взгляд. Поло Ондегардо, один из ученых юристов, посланный Его католическим Величеством, испанским королем в Перу для защиты интересов испанской короны против диких цивилизаторов, опустошавших государство инков, установил, «что там нет ни одного бедного или нуждающегося индейца», и решил, что эта коммунистическая организация — дьявольское изобретение, имеющее целью ожесточить сердца детей, сняв с них обязанность кормить престарелых и нуждающихся родителей, а также искоренить христианскую любовь к ближним, избавив богатых от необходимости подавать милостыню бедным. Граждане Города солнца имеют гораздо более высокое представление о дружбе, чем св. Августин. По их мнению, она основывается не на корыстных интересах, а на перенесенных вместе на войне опасностях, на совместных наслаждениях искусствами, на совместных занятиях научными исследованиями, на совместных играх, а также на сострадании, вызываемом мучениями и болезнями.

Далекие от мысли, что корыстные интересы должны служить связью, соединяющею людей, они, наоборот, стараются не допускать, чтобы кто–нибудь зависел от другого или мог извлекать из этой зависимости какую–нибудь пользу. Все граждане получают от общества все, что им нужно, и власти, распределяющие блага жизни, заботятся о том, чтобы никто не получал больше, чем необходимо для удовлетворения его потребностей. Никому не отказывают в том, что нужно для жизни. «Они богаты, потому что ни в чем не терпят недостатка, и бедны, потому что не имеют никакой собственности; следовательно, они не рабы обстоятельств, а наоборот, обстоятельства являются их слугами».

Так как у них нет частной собственности, то им не нужно ни денег, ни торговли. Они, однако, покупают предметы, которых сами не могут производить, у других наций. «Но не желая быть испорченными порочными привычками купцов, они вступают с последними в сношения только в гаванях своего государства».

Тем не менее они очень гостеприимны. «Они вежливы и добры по отношению к посещающим их чужестранцам и содержат их на государственный счет. Приезжему иностранцу прежде всего моют ноги; ему показывают город, указывают место в совете и за общим столом и назначают специально для услуг ему определенных лиц. Если чужестранец желает сделаться гражданином города, его принимают после двухмесячного испытания; половина этого времени проводится им в городе, половина — в деревне».

Город солнца открыт для всех, и Кампанелла приглашает все народы мира заняться сообща тем, что служит материальному, духовному и нравственному развитию человека, для того чтобы снова наступил золотой век.

Поль Лафарг