I. Крестьяне

Английский писатель назвал историю крестьянства «Via dolorosa»; поистине это была Via dolorosa, но такая, что при сравнении с нею потрясающая трагедия страданий сына еврейского плотника исчезает бесследно, как капля в море. Там был один только человек, который совершил свой ужасный, скорбный путь в один день; здесь же бесчисленные миллионы людей, которые идут по этому пути в течение многих столетий. Три слова выражают всю историю Anden Regime’a:война, моровая язваиголод;кого эти могучие жатвы человеческой жизни коснулись более, чем крестьян? Крестьянство — это полный жизни, чувствующий и мыслящий фундамент, лежащий в ядовитом тумане нужды и страдания, погруженный в грязное полузвериное существование, с которого возносится ввысь среди чистого воздуха стройный обелиск, сверкающий под лучами солнца счастья. Над ним тяготеет проклятие более ужасное, чем проклятие ветхозаветного Бога, которое, по мнению людей того времени, осуждало весь род людской на медленную гибель: «в поте лица будешь есть хлеб твой» — это «Евангелие труда» казалось людям того времени проклятием; чем же показалось бы им «Евангелие современного труда»? Крестьянин, французский крестьянин обрабатывал поле (не свое только) в поте лица, но хлеба не ел; он вступал в брак и воспитывал сыновей, но у него забирали этих сыновей для того, чтобы они в чужой земле проливали свою кровь за короля, которого крестьянин представлял себе в образе сборщика податей, жандарма или солдата; одним словом, не иначе как в образе демона–разрушителя. Он вступал в брак и вместе с женой воспитывал дочерей, но вот в деревне появлялась шайка бандитов, титулованных или нетитулованных, и обесчещивала и жену, и дочерей на его глазах. Божеское проклятие показалось бы ему прямо благодатью, если бы он сравнил его со своими страданиями.

«Горе! Горе! Горе! Горе!

Прелаты, князья и вы, добрые господа,

Горожане, купцы и правоведы,

Ремесленники, крупные и мелкие,

Вы, рыцари и люди третьего сословия,

Живущие нами, крестьянами;

Придите к нам сколько–нибудь на помощь.

Нам надо жить, и лишь вы наше спасение;

Мы лишились всякой утехи и радости;

Скоро настанет для нас конец,

Так как нет у нас больше ни вина, ни хлеба…»[650]

Такими словами начинается одно стихотворение, в котором изображается крестьянин XV столетия. Слова эти справедливы, однако, также и для XVI, XVII в XVIII столетий; и идея, что крестьянин и страдание связаны между собою неразрывно, что страдание это будет обитать в его хижине, как верный сожитель, до тех пор, пока он будет Жаком Бономом, — эту полную отчаяния идею французский народный дух тем ярче изобразил в легенде о «Bon hamme Misere» («Страдания крестьянина»), чем резче контраст между тяжелой темой легенды и юмористической формой изложения. Два бедных странника, повествует легенда, недружелюбно выпровоженные богатым буржуа, стучатся с просьбой о ночлеге к бедному крестьянину по имени Bon hamme Misere. Несмотря на свою великую бедность, он принимает их чрезвычайно радушно. На другой день оба гостя, которые были не кто иные, как св. Петр и св. Павел, потребовали, чтобы хозяин высказал какое–нибудь желание, об исполнении которого они попросят Бога. У Мизера было прекрасное грушевое дерево, доставлявшее ему половину его дохода, но он имел дурного соседа, который обыкновенно воровал у него хорошие плоды; и вот он попросил гостей ни о чем ином, как о том, чтобы каждый, кто взберется на грушу без его разрешения, сидел бы там столько времени, сколько он (Мизер) пожелает. Просьба его была исполнена, и путешественники ушли. Вскоре злой сосед был пойман, но Мизер, bon homme, каким он был в действительности, позволил ему уйти. Мизер состарился, и вот в один прекрасный день является смерть, чтобы взять его. Однако Мизер, несмотря на свои страдания, крепко держался за жизнь, поэтому он пустился на хитрости и попросил смерть сорвать для него перед концом еще одну грушу, так как сам он не в состоянии более взобраться на дерево. Смерть, как раз хорошо настроенная, исполнила его желание и попала в ловушку. Чтоб иметь возможность спуститься с дерева, она должна была вступить в переговоры с Мизером и обещать ему, что потребует его к себе не раньше Страшного суда. И вот Мизер остается на земле до тех пор, пока будет существовать мир[651].

Платить, служитьитерпеть —в этих трех словах заключена вся история крестьянина, которого королевский фиск, хищный сельский дворянин и алчный к деньгам, утонченный буржуа давили и обирали с удивительным единодушием. И Жак Боном платил, служил и терпел больше, чем это доступно человеку. По временам же, после более или менее долгих промежутков времени, когда даже для него мера переполнялась, а в мозгу его зарождалась смелая мысль не в ясной форме, но в форме туманного представления: зачем, по какому праву его заставляют терпеть все это, — Жак Боном поднимался, убивал своих мучителей, сколько был в состоянии, жег их замки и дома и, где мог, грабил. Сделавшись на один момент свободным человеком, он упрямо расставлял свои ноги и говорил дикие слова о равенстве всех, кто носит образ человеческий. Затем для него наступала гибель в образе бряцающих оружием рядов всадников и пехоты, которые именем короля, несмотря на то что он всегда считал себя его вернейшим подданным, вешали его, колесовали, четвертовали, бесчестили его жену и дочерей, жгли его дом и уничтожали все принадлежавшее ему имущество. И Жак Боном, поверженный во прах, снова платил, служил и терпел.

В мои намерения не входит излагать здесь историю крестьянина, но все же нам надо пройти с ним несколько этапов по его Via dolorosa, чтобы понять впоследствии тот фанатизм и ту ненависть, с которыми первый французский крестьянский коммунист священник Мелье нападал на короля и дворянство, духовенство и буржуазию; короче говоря, на весь «паразитирующий класс имущих».

Сначала вернемся ненадолго к началу XII столетия и посмотрим, каково было положение крестьянина после его превращения из не имеющего собственности и бесправного раба в крепостного наследственного арендатора. Лежащие на нем повинности мы можем соединить в три группы: 1) личные повинности, вытекающие из наследственного, продолжающегося всю жизнь несвободного состояния; 2) вещные, которые выполнялись в пользу землевладельца, за пользование землей и в знак признания за ним права собственности, и наконец; 3) ленные, которые лежали на крестьянине как на вассале и клиенте землевладельца, за защиту и приют, доставляемые ему последним в своем имении[652]. К личным повинностям принадлежит прежде всего подушная подать, затем барщины (corvees), которые в большинстве были точно определены и продолжительность которых была, согласно обычному праву, равна двенадцати дням в году и никогда не превышала трех дней в месяц. Земельная подать (champart), самая крупная из вещных повинностей, вносилась продуктами земледелия и скотом. В большинстве случаев она составляла половину урожая и приплода и забиралась землевладельцем еще до начала уборки. Сюда же относится еще целый ряд обязанностей (banalites), опутывавших всю деятельность крестьянина; крестьянин вынужден был возить все зерно для помола на мельницу землевладельца, он должен был печь свой хлеб в его пекарне, посылать свой виноград в помещичью давильню и в определенные времена года утолять свою жажду в корчме помещика — за все это он, конечно, должен был платить последнему известную пошлину. Не менее многочисленными были обязанности и повинности, которые крестьянин нес взамен своей бесценной привилегии принадлежать своему наследственному господину–землевладельцу, который сохранял за собой исключительное правостричькрестьянина и не желал делиться этим правом с другими рыцарями–грабителями. Крестьянин как вассал своего землевладельца обязан был нести военную службу в пехоте, состоять в замковой страже и вообще выполнять всевозможные военные операции, при которых он всегда платился своей шкурой (corpus vile). Денежную помощь он обязан был давать прежде всего в четырех случаях, в которых каждый вассал обязан был оказывать ее своему ленному владельцу, — при выкупе из плена, при паломничестве в Св. землю, при посвящении старшего сына в рыцари и, наконец, при выдаче замуж старшей дочери. Так как паломничество в Св. землю стало выходить из обычая, то синьор (землевладелец), взамен удовольствия давать средства на это паломничество удостоил крестьян чести помогать ему при экипировке всех своих детей. Эта повинность и есть taille, налагаемая на вассалов–крестьян по воле, по желанию, по милости и т. д. землевладельцев (а volonte, а plaistr, а merci, а misericorde). Если землевладелец и его дружина предпринимали путешествие, то крестьяне же должны были заботиться о квартире для них и продовольствии в пути; droit de prise давало землевладельцу право конфисковать съестные припасы и домашнюю утварь и устанавливать на них цену по своему произволу. Одним из величайших бедствий для крестьян было droit dechasse, de garenne, de colombier (право охоты, право устраивать парки для кроликов и голубятни). С этим были связаны тяжелые охотничьи повинности. Пошлины при купле и продаже (Jods et ventes), la main morte, т. e. смягченный обычай, делавший синьора единственным наследником имущества своих крепостных (manns которых считалась mortua, т. е. которые не имели права распоряжаться своим имуществом — отсюда название main mortables для всех несвободных); далее, разрешение на женитьбу, т. е. смягченное jus primae nactis (право первой ночи), и бесчисленное множество других позорных и смешных феодальных повинностей, перечисление которых здесь завело бы нас слишком далеко. Небольшого перечня наиболее важных из них будет достаточно для того, чтобы показать, что судьба французского крестьянина в конце XII столетия была очень незавидна.

Влияние крестовых походов, сопровождавшихся увеличением имущества духовенства, возникновение городов, перемены, происшедшие в XIII столетии во французском ленном государстве, благодаря беспрерывному расширению владений короля, черная смерть — все эти факторы с течением времени вызвали значительные облегчения в положении крепостных, которые постепенно превратились в полусвободных, а в некоторых (редких) случаях получили даже полную свободу. Освобождение заключалось в упразднении наиболее характерных и угнетающих тягостей крепостничества путем замены этих феодальных повинностей определенной денежной податью, причем сохранялись все остальные права землевладельцев; так, например, jus primae noctis было превращено в разрешение на брак, за которое вносилась определенная денежная плата; main morte и taille а merci, благодаря так называемому «абонементу», превратились в постоянные подати и, таким образом, сделались более или менее независимыми от произвола землевладельца. Droit de chasse, droit de prise — обязанности нести сторожевую службу — были значительно ограничены. В таком–то состоянии полусвободы находилось значительное большинство французского сельского населения в начале XVI столетия, и в нем оно оставалось до последних десятилетий XVIII в.

Кроме этих феодальных повинностей на крестьянине же, главным образом, лежали все налоги новейшей абсолютной монархии. Королевская власть сумела создать себе помимо своих доменов (казенные имущества), дававших ей постоянные доходы, еще и другие их источники. Прежде всего следует упомянуть налог, взимавшийся на пространстве всего государства и являвшийся в одно и то же время налогом на землю, на движимое имущество и подушной податью, — taille. Первоначально этот налог взимался не постоянно, а лишь для покрытия расходов на войны. Но при Карле VII он сделался постоянным и независимым от штатов королевства и провинции. Первоначально право взимать его находилось в руках землевладельцев, но в 1355 г. этим правом завладели Генеральные штаты, передавшие его главным интендантам и выборным (eius), которых они сами же и назначали. Затем Карл V присвоил себе право в большей части Франции (в «pays d’elections») выбирать самому этих чиновников, между тем как в «pays d’etat» провинциальные штаты сохранили свою привилегию. Дворянство и духовенство были освобождены от taille, так что приблизительно половина всех государственных доходов получалась с третьего сословия, главным образом с крестьян. Вторым по своему значению государственным налогом был налог на соль (gabelle); с ним для его увеличения было связано обязательное потребление соли; это был самый ненавистный для народа налог, который чаще, чем какой бы то ни было другой, служил поводом к восстаниям. Шайка взимавших этот налог чиновников (gabeleurs) была злейшим врагом крестьян, и нередко ненависть последних проявлялась в беспощадном избиении этих жестоких кровопийц. Налог на соль очень хорошо охарактеризован Франсуа Гримодье по поводу выборов депутата в Генеральные штаты в октябре 1560 г.: «Существует особенно ненавистный и непопулярный налог — это налог на соль. Крестьяне терпеливо переносили бы, что король извлекает из этого налога некоторый доход, если бы не существовало торговцев солью, откупщиков, контролеров, чиновников и жандармов, которые ходят по жилищам бедных людей и отнимают у них утварь и одежду, данную им Богом. Большею частью они отбирают эти вещи и заставляют крестьян отправляться перед их приходом в деревни, где крестьяне в юридическом отношении беспомощны. Они показываются народу злые и ужасные, вооруженные ружьями, пистолетами и длинными палками, постановляют над сельскими жителями беззаконные приговоры, арестуют крестьян и продают с аукциона их волов, лошадей и повозки. В один день они успевают разорить от 40 до 50 бедных крестьян, которым, благодаря этому, приходится нищенствовать. Если подсчитать, то окажется, что они только в одной нашей стране Анжу разорили больше тысячи человек. Бедный крестьянин — как овца, подставляющая свою спину, когда ее стригут! Он беден, у него нет имущества и друзей против богатства и могущества чиновников и откупщиков налога на соль…»[653].

«XVI столетие было периодом роста богатства и прогресса в земледелии, XVII же — периодом застоя и упадка. В конце XVIII и в XIX в. замечается медленный подъем, который достиг теперь несколько более высокого уровня, чем в первой половине XVI столетия»[654]. Здесь происходил почти тот же процесс, что и в Германии. Последствия, вызванные в Германии Тридцатилетней войной, во Франции были вызваны Религиозными войнами второй половины XVI столетия, Фрондою и славным царствованием Людовика XIV. Несмотря на быстрый рост налогового бремени, при Франциске I и Генрихе II служивший даже непосредственной причиной некоторых мелких восстаний и вызвавший в 1556 г. довольно значительную эмиграцию из Нормандии и Пикардии, стран гражданской свободы, во Франшконте, где еще существовало main morte, можно с полным правом сказать, что, в общем, в первой половине XVI столетия положение крестьянства не только не ухудшилось, но наоборот, значительно улучшилось. Таким образом, в то время как материальное богатство крестьян возрастало, до крайности обострился давнишний антагонизм между ними и городами и начался отлив дворянства и богатства из деревни, приведший к полной заброшенности французского крестьянства. Влияние эпохи Возрождения на последнее было ничтожно, между тем как на дворянстве, духовенстве и буржуазии оно отразилось очень сильно. Дворянство и высшее духовенство вошли во вкус городской жизни, французское дворянство и буржуазия переняли привычки своих итальянских соседей, и в связи с этим во Франции привились итальянские отрасли промышленности, обслуживающие роскошь. Это стремление в город, особенно в столицу, поддерживалось из политических соображений королями, которые старались привлечь дворянство к своему двору, чтобы уничтожить его независимость и превратить его в толпу придворных. Расточительная жизнь при королевском дворе разоряла дворянство в финансовом отношения, а это разорение в свою очередь имело роковое влияние на положение крестьянства. Растущие угнетение и эксплуатация последнего, так же как и обнищание целых областей, самым тесным образом связаны с таким «отходом» дворянства в города. Чем больше покровительствуемая королями промышленность привлекала к себе возникающий буржуазный класс, чем больше возрастало, благодаря распространению покровительствуемого промышленного труда, презрение к труду земледельческому, тем больше крестьянин грубостью своих обычаев и своего образа жизни стал отличаться от городского жителя, который постепенно становился все культурнее. Этот антагонизм, имевший так часто роковое значение для французской демократии, возник уже тогда, и в эпоху Религиозных войн впервые играл роль, хотя и не особенно значительную.

Религиозные войны разорили крестьян, а вместе с тем, конечно, и дворянство, жившее на счет последних. Они поколебали финансовое положение католической церкви, владения которой часто продавались королем для покрытия военных издержек, а еще чаще захватывались высокопоставленными господами всех вероисповеданий. Они разорили королей, которые, так же как и дворянство, жили, главным образом, налогами; поэтому и король, и дворянство, и духовенство, как только мир был до известной степени восстановлен после признания Генриха IV, были крайне заинтересованы в том, чтобы земледелие сделалось более доходным. Министр короля Сюлли и его верный помощник Оливье де Серр изо всех сил содействовали развитию земледелия и старались ускорить это развитие, покровительствуя вывозу хлеба, вина и водки, особенно в Голландию, а также и самому земледелию и скотоводству. При этом они руководствовались не только стремлением создать платежеспособное население, но также и желанием сохранить годное для военной службы крестьянство. Сюлли же и де Серр содействовали вытеснению сохранившихся со времен крепостничества форм крестьянского землевладения и введению новых его форм, в основе которых лежал свободный договор, т. е. процессу, сделавшемуся необходимым в силу экономического развития. Благодаря открытию серебряных рудников в Потози цены на благородные металлы сильно упали и гибельное влияние этого падения цен распространилось и на Францию, сблизившуюся во время Религиозных войн с Испанией. Вследствие этого старые формы владения сделались неудобными и невыгодными для сеньоров. Изменение в ценности металлов настолько обесценило вечные и долгосрочные денежные ренты, что владельцы их в XVII столетии получали впятеро меньше, чем в XV. Этим недостатком земельная рента не страдала, зато она представляла другие неудобства для разоренного и жадного к деньгам владельца: увеличение чистой прибыли путем интенсификации культуры встречало величайшие препятствия; консервативный крестьянин совсем не был заинтересован в увеличении производительности своей земли, между тем как владелец земли, доходы которого уменьшались с такой же быстротой, с какой возрастали расходы, был крайне заинтересован в этом увеличении; пока земля кормила крестьянина, последний был доволен; что он мог делать в урожайные годы с избытком хлеба? Продать его? Но вывоз хлеба был невозможен благодаря дурным путям сообщения и бесчисленному множеству внутренних пошлин. На местном рынке избыток хлеба именно потому, что он был избытком, вовсе не находил покупателей или же покупался за бесценок. Накоплять хлеб? Но ведь крестьянин никогда не был гарантирован от жадности своего сеньора или откупщика налога; оба они принуждали крестьянина жить изо дня в день. Кроме того, интенсификации земледелия препятствовало одно очень простое обстоятельство: у разоренного крестьянина, особенно после эпохи Религиозных войн (крестьянское разорение после этого повторялось с правильными промежутками во время регентства Марии Медичи, в эпоху Фронды и во вторую половину царствования Людовика XIV), не было никаких средств для увеличения доходности земли.

И другая форма крестьянского землевладения, служившая основой Communotе agricole (крестьянской общины), также в это время стала исчезать вместе с достижением личной свободы и постепенным уничтожением права «мертвой руки». Еще в XV и в начале XVI столетия обнаружилось сильное развитие общин; они существовали в Нормандии, Бретани, Анжу, Пуату, Ангумуа, Сентонже, Турени, Марше, Ниверне, Бурбонне, Бургундии, Орлеане, Пэи Шартрен, Шампани, Пикардии, Дофине, Гюйенне — вообще преимущественно в странах de coutume serve. Здесь не место излагать детальную историю общины, и мы укажем лишь одну подробность, касающуюся ее и объясняющую то влияние, которое она имела на коммунизм Мелье в конце XVII столетия и на идеи некоторых социалистов XVIII в., каковы, например, Фегэ и в особенности Ретиф де ля Бретонь. Поэтому мы ограничимся тем, что приведем главнейшие черты их устройства и истории начиная с XVI столетия[655].

Еще в XV и в XVI столетиях во многих сельских местностях можно было найти большие постройки, в которых жило по несколько семей для совместной обработки земли. Нередко такие постройки, собранные в одном месте по несколько, образовывали целый поселок, в котором скотный двор, амбары и прочие хозяйственные постройки были общими. В этих постройках, служащих жилищем нескольких семей, мы, вне всякого сомнения, имеем прообраз Верассовых осмазий, в которых протекала вся жизнь их обитателей, в чем, между прочим, заключается одно из многих различий между ним и Мором. Ретиф, как сам он многократно упоминает в своих сочинениях, идею своего общественного дворца позаимствовал от этих общин и лишь развил ее более. Фаланстер Фурье, как и все выдуманные и описанные после него дворцы промышленности, имеют своим источником (хотя и не в такой мере, как думает Моль) осмазии Верасса, а не сочинения Ретифа, в свое время необыкновенно распространенные и прославленные; однако все эти дворцы, над созданием которых так долго работала поэтическая фантазия или рассудок, в основе своей являются лишь дальнейшими формами развития общинного жилища крестьянских земледельческих ассоциаций феодального Средневековья.

Внутренняя организация общины, в коротких словах, такова: поле обрабатывалось сообща, и домашнее хозяйство также в большинстве случаев было общим и лишь изредка велось каждой семьей отдельно. Все постройки, земледельческие орудия и другие средства производства принадлежали общине; ей же принадлежало и все движимое имущество в случаях ведения общинного домашнего хозяйства. Во главе ассоциации стоит предводитель, называемый mayor, maistre de communautе или chef du chateau. Он назначает каждому соответствующую работу, заведует продажей и покупкой и распределяет прибыль от общей работы. В помощь ему имеется предводительница (mayorissa), но не жена mayor’a, которой поручено домашнее хозяйство. Если девушка общины выходит замуж, то она получает приданое, которое, например, согласно существовавшему еще в начале XIX столетия communaute des Jaults, составляло 1350 франков. Каждая семья могла иметь небольшую частную собственность (pecule), заключающуюся, большею частью, в белье, одежде и Деньгах, принесенных женой в приданое, и путем сторонних заработков могла увеличивать ее. Эта–то pecule и была одним из средств, благодаря которым экономическое развитие в определенный момент с непреодолимой силой смело с лица земли эти общины, выдержавшие все войны и перевороты Средневековья. Ассоциации в их чистой форме вполне сами себя удовлетворяли; они производили сами все необходимое для своего потребления и либо вовсе не покупали и не продавали никаких продуктов, либо делали это в очень ограниченных размерах. Одна из таких общин в Оверни, которую в 1788 г. посетил Легран д’Осси, даже тогда покупала только соль и железо, а все остальные продукты, нужные для ее потребления, производила собственными средствами[656]. Когда промышленный труд распространялся и в сельских местностях, товарищеская система крестьянских общин оказалась очень удобной для восприятия некоторых отдельных отраслей промышленности; так, в иных communautes Оверни, где они сохранились даже после революции 1789 г., часть членов общины была занята изготовлением ножей, между тем как остальные обрабатывали землю. Доход от продажи ножей поступал в общую кассу, а продукты земледелия потреблялись всей ассоциацией[657].

Феодальная система благоприятствовала сохранению и распространению общины. Помимо технических причин, которые Кокиль излагает в следующих словах: «Они [ассоциации] встречаются не только часто, но представляют собой обычное явление, и даже необходимы, поскольку ведение сельского хозяйства требует не только обработки земли, но также ухода за скотом, и поскольку в нем занято большое число рабочих»[658], этому учреждению благоприятствовали интересы землевладельца, не только терпевшего их, но деятельно содействовавшего их развитию.

Круговая порука членов ассоциации лучше гарантировала правильную уплату податей и выполнение повинностей, чем хозяйничающий самостоятельно крестьянин[659]. Зато право владельца распоряжаться своими вассалами было ограничено. Благодаря постоянной смене лиц ассоциация jure non decrescendi оставалась всегда владелицей движимого и недвижимого имущества. Землевладелец не имел права наследования после смерти членов ассоциации, и таким образом, благодаря существованию общины, закрепощенная семья получала возможность приобретать собственность и улучшать свое положение путем накопления небольшого капитала[660].

Ослабляя значение main–morte, ассоциации смягчали крепостное положение крестьянства, поэтому юристы выступили на защиту этих ассоциаций и старались обеспечить их существование изданием целого ряда строгих правил. С исчезновением main–morte из законодательства исчезло также благоприятствовавшее ассоциациям течение; и даже наоборот, законодательство начало всеми способами содействовать распадению ассоциаций. Новейшее право обычно не признавало, что дети членов communaute уже по одному этому являются ее членами, и объявляло их независимыми, как только они выходили из–под опеки отца благодаря достижению совершеннолетия, вступлению в брак или заведению собственного хозяйства. Решительный удар общинам нанес уже муленский ордонанс 1566 г.[661], требовавший от крестьянских товариществ, так же как и от всяких других, формального контракта, заключенного у нотариуса и при свидетелях, вообще написанных документов. Так как communautes существовали исключительно на основании обычного права, в силу совместной жизни и общего владения товарищей — обыкновенно членов одной большой семьи, то этот ордонанс, который давал каждому недовольному члену возможность разрушить общину, имел для последней самые гибельные последствия.

Таким образом, исчезли перечисленные нами формы крестьянского землевладения, уступившие место так называемой fermage a court terme (краткосрочной аренде) и metayage (испольной аренде), получивших чрезвычайно большое распространение. Эксплуатация земли непосредственно самим владельцем никогда не играла большой роли; большинство дворянства и духовенства не питало склонности к хозяйству; к тому же последнее, благодаря уменьшению барщины в округах de coutume serve, делалось все более и более невыгодным. Большому распространению аренды у большинства крестьян мешал недостаток капитала, а более богатые из них боялись аренды, потому что она сопровождалась массой стеснений, налагаемых обычным правом. Таким образом, наиболее выгодным оказался metayage, который удовлетворял владельцев, стремившихся к улучшению хозяйства и к увеличению чистого дохода, и предоставлявший в то же время известную свободу земледельцу. Сюлли и Оливье де Серр покровительствовали распространению fermage’a и metayage’a, которые заменили собой унаследованные еще от времен крепостничества и основывавшиеся на наследовании повинностей формы крестьянского владения. Сюлли вообще энергично принялся за уничтожение бесчисленных злоупотреблений, возникших в смутную эпоху продолжительных Религиозных войн. Благодаря его неустанной деятельности король получил прозвище «доброго» (le bon Henri), и только благодаря ей могла возникнуть легенда о курице в супе каждого крестьянина. Назначенный в 1598 г. главным интендантом финансового ведомства, Сюлли принялся за упорядочение чрезвычайно запутанных дел этого ведомства. Он начал с того, что простил 21 млн ливров tailes, объявил бесчисленные дворянские гранты, купленные за последние тридцать лет буржуазией, желавшей освободиться от налогов, недействительными и без дальних околичностей упразднил все повинности, наложенные в этот же промежуток времени на крестьян сеньорами, которые не имели на это ни малейшего права и которые понуждали крестьян к выполнению этих повинностей с оружием в руках. Но гораздо большее значение имела проведенная Сюлли реформа системы взимания налогов; благодаря этой реформе значительно уменьшилось громадное число паразитов–откупщиков, выжимавших из несчастного беззащитного крестьянства 150 млн, из которых только 30 попадали в королевскую казну. Но великому государственному деятелю слишком часто приходилось бороться с легкомысленной расточительностью своего повелителя, который, благодаря богатым подаркам любовницам и любимцам, снова налагал на несчастных крестьян бремя, только что снятое с них Сюлли.

Этот подъем земледелия, а также и благосостояния крестьянства, был остановлен неожиданной смертью Генриха IV и наступившим затем регентством Марии Медичи. Феодальное дворянство, несколько присмиревшее за последние двенадцать лет, снова поднялось с полным сознанием своей силы и поспешило вознаградить себя за долгое воздержание полным разграблением всей страны, т. е. крестьян. Дворяне вооруженными шайками прошли половину Франции, грабили и поедали все, что можно было ограбить и поесть, а затем с богатой добычей вернулись в свои разбойничьи замки[662]. На собрании Генеральных штатов 1614 г., последнем, которое было созвано французской монархией до 1789 г., Роберт Мирон в следующих трогательных словах описывает ужасную нищету ограбленного и всеми притесняемого крестьянина: «Надо иметь сердце, закованное в тройную железную броню и окруженное целым валом из бриллиантов для того, чтобы спокойно, без вздохов говорить об этом, т. е. о положении жителей сельских местностей. Бедный народ работает беспрестанно, не жалея тела и души, для прокормления всего королевства. Народ обрабатывает землю, улучшает ее, собирает ее плоды и пользуется тем, что она производит. Нет времени года, месяца, недели, дня и часа, когда не требовался бы неустанный прилежный труд. Одним словом, народ является слугою и в некотором роде посредником жизни, которую даровал нам Господь и которую мы можем сохранить только благодаря земным благам. И от всего труда народу остается только пот и нищета. Все остальное, что приходится на его долю, уходит на уплату tallies, налога на соль, aides и других налогов; и хотя у народа нет ничего, он все–таки вынужден заботиться еще о других лицах, мучающих его комиссиями, реквизициями и другими дурными затеями, которые он терпел уже слишком долго. Удивительно, что народ все еще может выполнять все эти требования…

Этот несчастный народ, который получил в наследие лишь обработку земли, труд своих рук и пот своего чела, замученный tallies и налогом на соль, вдвойне обремененный налогами, благодаря варварским и беспощадным реквизициям бесчисленного множества разных партий, истощенный тремя неурожайными годами, по словам очевидцев, подобно лесным зверям, питался травой. Часть его, менее терпеливая, толпами уходила за границу, проклиная неблагодарную родину, отказавшую ему в пропитании, спасаясь от сограждан, безжалостно содействовавших его угнетению, за исключением тех, которые помогали ему в нищете…

Сир, вашей справедливости и милосердия просят не насекомые и не черви, а бедный народ, разумные создания, дети, для которых вы являетесь отцом, опекуном и покровителем. Подайте им вашу благосклонную руку, освободите их от рабства, под гнетом которого они склоняются к земле. Что вы сказали бы, сир, если бы вы увидели, что в ваших провинциях Гюйенне и Оверни люди, подобно зверям лесным, питаются травой?..

Если бы народ не трудился, то какую пользу приносили бы церкви ее десятина, ее громадные владения, какую пользу получало бы дворянство от своих прекрасных имений, своих огромных ленов? Какую пользу приносили бы третьему сословию его дома, ренты и наследства?.. Надо опасаться, что народ, бывший до сих пор наковальней, превратится в молот»[663].

Превышение власти, злоупотребления и насилия, которые позволяло себе дворянство по отношению к беззащитным крестьянам, подробно описаны в Doleances (жалобах), переданных в 1614 г. представителями третьего сословия королю. Известно, какой ответ дала несовершеннолетняя королевская власть, находившаяся в руках регентши и дворянства, на жалобы, заключавшиеся в этих cahiers[664], — зал заседания был закрыт, а депутатам было запрещено собираться. Таким образом, все работы Генеральных штатов не привели ни к чему; Жак Боном продолжал платить, служить и терпеть.

Ришелье слишком был занят борьбой с гугенотами, с дворянством и с Габсбургами, и поэтому не мог с достаточной настойчивостью следить за исполнением целого ряда ордонансов, изданных им для защиты крестьянства от озверевших солдат, корыстолюбивых губернаторов и проч. Политика Ришелье по отношению к дворянству, правда, облегчала до известной степени положение крестьян, но зато его внешняя политика и участие в Тридцатилетней войне повели к тому, что Иоанн фон Верт и другие имперские военачальники проникли со своими разбойничьими отрядами в не затронутые еще войною части Франции и опустошили их. Благодаря непрестанным войнам, требовавшим громадных денежных расходов, налоговое бремя возросло так быстро, что tallies почти утроились со времени Генриха IV. Ришелье оставил своему наследнику Мазарини совершенно истощенную в финансовом отношении страну.

Началось новое регентство. Корыстолюбивое и ненасытное, как всегда, дворянство снова поднялось, и регентша Анна Австрийская, озабоченная тем, чтобы это хищное животное было довольно, стала бросать ему все, что могло его насытить, — деньги, привилегии, монополии, самые невероятные, странные налоги. «La Reine est si bonne» («Королева так добра») — этим кликом радости дворянство встретило новую эпоху; но когда рог изобилия истощился, началась Фронда и для французского крестьянина наступил период, ужасающий по своей нищете, уступающий только эпохе Столетней войны с англичанами (с 1339 г. до середины XV столетия). Дворяне, «эти титулованные негодяи — Рабле называет их genpilhommes, — которые с такой же легкостью грабят и убивают, как едят и пьют»[665], сделали последнюю попытку воскресить все свои давно уже забытые феодальные права, как «droit de guet et garde» (право на сторожевую службу крестьян), чтобы превратить их в постоянный доход. Дворяне с помощью открытого насилия округляют свои владения за счет крестьянских земель. Губернаторы и интенданты стараются не отставать от них и в трогательном согласии с откупщиками грабят провинции. Для взимания налогов они предоставляют в распоряжение откупщиков войска, которые по примеру своих товарищей времен Тридцатилетней войны воруют и грабят не только для своих хозяев, но и для самих себя. Именно с это время возобновился остановившийся было процесс экспроприации крестьянского сословия[666]. Крестьяне теряют землю, которую они мало–помалу успели приобрести во время царствования Генриха IV и в первые годы царствования Людовика XIII. Когда крестьяне бывали не в состоянии удовлетворить требования землевладельцев и фиска, паразитирующая шайка дворян и финансистов, не найдя денег, набрасывалась на землю крестьян и покупала ее по очень низкой цене или просто завладевала ею. Но иногда доведенный до отчаяния Жак Боном старается хоть напоследок насолить им. Он лишает своих детей наследства и дарит остатки своего имущества монастырю, который обязывается кормить его до конца жизни. Богатый roturier[667]спасался от уплаты tallies в город, за стенами которого он находил защиту от своих мучителей и кровопийц. Но каждый участок земли, попавший в руки монастырей, дворян и получивших дворянство roturiers, число которых возрастало по мере того, как возрастала потребность королей в деньгах, и освободившийся, таким образом, от налогов, увеличивает налоговое бремя, лежащее на соседних крестьянских участках, и, таким образом, ускоряет процесс экспроприации. Экспроприируются не только отдельные лица, но целые селения. Общинные земли, леса и пастбища переходят в собственность сеньоров. Таков важнейший результате этой эпохи французской истории[668].

Но прежде чем приступить к истории французского крестьянина при Кольбере и Людовике XIV, мы считаем уместным проследить здесь вкратце ряд более крупных восстаний доведенного до отчаяния Жака Бонома против его мучителей. Жак, Рюсто, Готье, Крокан, Ва–ню–пье — такими насмешливыми прозвищами награждало дворянство французских крестьян, когда они, терпеливейшие из всех, наскучив ролью вьючного животного, восставали. Ход этих крестьянских восстаний всегда почти один и тот же. Застигнутые врасплох дворяне и откупщики подвергаются избиению, замки и конторы для сбора податей сжигаются. Спустя некоторое время король, кардинал или другое лицо, стоящее у власти, посылает большой отряд солдат, к которому присоединяются жаждущие мести и добычи дворяне. Плохо вооруженные толпы крестьян после более или менее кровопролитного сражения разгоняются, и тогда начинается вешанье и колесование бунтовщиков и опустошение их полей. Происходит умиротворение, и снова на полстолетия водворяется спокойствие.

После ужасного крестьянского восстания Жакерии 1358 г. до XVI столетия не было ни одного сколько–нибудь значительного восстания крестьян. Лишь после Великой крестьянской войны в Германии, перекинувшейся также и в Лотарингию, начался новый ряд крестьянских восстаний, вызванных, главным образом, невыносимым гнетом налогового бремени. Так, например, в 1548 г. соляной налог, наиболее ненавистный из всех налогов, который крестьянство умело представлять себе лишь в образе дракона, вызвал довольно серьезное восстание в провинции Гюйенне. Число повстанцев быстро возросло до 50 тыс. Крестьяне толпами ходили по этой провинции; некоторые города, как, например, Бордо, были захвачены силой или добровольно перешли на сторону повстанцев. Коннетабль Монморанси, которому было поручено подавить восстание, проявил себя во всем блеске: Бордо был взят и разорен, крестьян вешали сотнями; словом, было применено обычное, чрезвычайно простое и радикальное лечение: повстанцев разгромили, а жалобы на невыносимое налоговое бремя потопили в крови. Сорок лет спустя, к концу Религиозных войн, когда борьба между двумя партиями превратилась во всеобщий разгром на всем пространстве Франции, крестьянские бунты следовали один за другим. В 1586 г. поднялись «Gautiers» Нижней Нормандии, «движимые естественным стремлением защитить свое имущество, своих жен и детей от разбоя и насилий солдат». Лиге удалось привлечь это движение, направленное против дворян, на свою сторону. Благодаря предательству самый большой отряд крестьян попал в засаду, устроенную герцогом Монпансье, и был уничтожен. Не лучшая судьба постигла повстанцев в Бретани, которые также объединились для защиты своей страны. Они избивали всех попадавших в их руки дворян, роялистов и лигистов, католиков и кальвинистов. «Такое озлобление, — говорит один из историков этого восстания, Морис, — было свойственно всем крестьянам Нижней Бретани; они заботились не столько об уничтожении еретиков, сколько об искоренении дворянства, которое они твердо решили извести. Если бы им удалось вернуться из Карэ победоносно, то они накинулись бы на жилища дворян и умертвили бы всех дворян, которых встретили. Они говорят, что нужно сделать только это, для того чтобы на землю вернулось равенство, которое должно царить между людьми»[669]. Большие размеры и большую продолжительность имело восстание «Croquants», которое продолжалось три года (1593–1595) в провинциях Пуату, Сентонж, Лимузен, Марш, Перигор, Кверси и было направлено против короля и дворянства. Повстанцы выпустили прокламацию, в которой приглашали всех сочувствующих «выступить вместе с ними против гибельных затей своих врагов и короля, а именно — против когтей изобретателей субсидий, воров, сборщиков податей и фискальных чиновников, их помощников и приверженцев»… Словаaux Croquants,по которым впоследствии самих крестьян стали называть «croquants’aми», повсюду служили сигналом к нападению на сборщиков податей, дворян и солдат — этих мучителей крестьянства. Борьба очень затянулась. Значение ее ясно высказано в следующих словах прокламации, которую, со своей стороны, выпустило дворянство: «Крестьяне, пытаясь освободиться от подчиненного положения, в которое их поставил сам Бог, восстают против всякого Божеского и человеческого права. Они хотят разрушить религию, отказавшись от уплаты десятины, с самого сотворения мира предназначенной на надобности богослужения, и стремятся свергнуть монархию и установить демократию по образцу швейцарской». Стремление к независимости провинций играло роль и в других восстаниях. Мы ниже увидим, что крестьяне входили в сношения с внешними врагами короля, например с Испанией и с Голландией, и что воспоминания о прежней связи Бретани и других провинций Северо–Западной Франции с Англией внушило местным крестьянам мысль стать под защиту этой страны. Королевским войскам удалось подавить восстание «кроканов» в Лимузене и Сентонже; в Перигоре сорокатысячное войско крестьян оказало такое энергичное сопротивление, что правительство предпочло заключить с ним договор и милостиво простить недоимки taille, которые все равно невозможно было собрать. После этого в течение сорока лет в этих провинциях было спокойно, и только к 1636 и 1637 гг. накопилось достаточно горючего материала для того, чтобы тлеющий огонь снова мог вспыхнуть ярким пламенем. На этот раз восставшие крестьяне провинций Сентонжа, Ангумуа и Пуату в течение некоторого времени пользовались поддержкой испанцев, но когда восстание стало охватывать и города, Ришелье послал своих солдат под предводительством герцога де Лавалета, который напал на покинутых испанцами крестьян и после отчаянного сопротивления с их стороны рассеял их. «Вожаки были перевешаны, и все это отродье было искоренено»[670]. Это было в 1636 г.; но уже на следующий год сословия Нормандии подали королю памятную записку, в которой описывалось ужасное положение провинции: страна опустошена солдатами и агентами фиска. Тюрьмы наполнены жертвами соляного налога, села покинуты, крестьяне скрываются в лесах и превратились в разбойников. Судебная палата и магистрат города Руана также встали на сторону крестьян против сборщиков податей; и вот поддерживаемые властями и буржуазией городов, доведенные до отчаяния крестьяне снова поднялись и стали расклеивать воззвания, в которых приглашали «защитить и освободить угнетенную сторонниками разных партий и сборщиками податей родину». Они дали своему вождю прозвище «Jean–va–nu–pieds» (Иван Босой), организовали свои силы и готовились к захвату городов и провинций. Тогда Ришелье решил энергично приняться за умиротворение страны. Прежде всего он распустил руанскую судебную палату, осмелившуюся противодействовать ему, сместил генерал–лейтенанта провинции, выказавшего симпатии к крестьянам, а также мэра и совет города Руана; и послал в местности, охваченные восстанием, четыре тысячи иностранных наемных солдат, которые казались ему менее доступными жалости[671]. Цвет дворянства в большом числе примкнул к этой разбойничьей, грабительской шайке. Конец этого восстания ничем не отличался от обычного финала всех этих крестьянских восстаний. «Пленных перевешали и весь сброд расстреляли», — говорит Монгла в своих мемуарах[672].

Теперь мы вступаем в эпоху Людовика XIV и сначала бросим беглый взгляд на историю французского крестьянства в период правления Кольбера, чтобы затем ярче нарисовать картину страшного упадка, наступившего в последние тридцать лет царствования «короля–солнца». Еще и в настоящее время вполне не отвергнута с такой настойчивостью повторяемая Мартином и Клеманом басня о том, что Кольбер относился враждебно или по крайней мере равнодушно к земледелию, а между тем достаточно бросить один лишь взгляд на его переписку с интендантами, чтобы убедиться в противном[673]. Действительно, первые десять лет правления Кольбера должны быть отмечены как период стремительного, почти беспримерного развития земледелия и сельскохозяйственного производства, которое в значительной степени следует приписать планомерной деятельности министра. Деятельность эту он начал с энергичного прекращения освобождения от уплаты налогов. Посредством регламента о податях (tailies) 1663 г. и сентябрьского эдикта 1664 г. все дворянские грамоты, выданные после 1634 г., были отобраны, и таким путем страна была очищена «от этих паразитов, которые постоянно ее пожирали», — так называл Кольбер жадную к дворянскому титулу и свободе от уплаты податей буржуазию[674]. Он старался насколько возможно уменьшить жестокости при взимании налогов, не сделав в то же время попытки основательно преобразовать самый способ взимания. Весьма важное значение имело освобождение крестьянских общин от тяготеющих над ними долгов, возвращение им беззаконно и силой захваченных у них дворянами общинных земель и пастбищ, затем охрана скотоводства путем запрещения отбирать и продавать крестьянский скот за неплатеж податей. С неукротимой энергией выступил Кольбер против расхищения землевладельцами государственного земельного фонда и других проделок. Целый ряд приказов, памятных записок и всякого рода попыток ярко свидетельствует, каким он был противником феодализма, особенно его господства в сельских местностях. Так, он объявил недействительным раздаривание имений монастырям, в руках которых накопились земельные имущества, постоянно возраставшие; затем он принялся за составление нового свода законов, в который между прочими законоположениями входило полное уничтожение как личной, так и вещной крепостной зависимости, а также принудительное отчуждение помещичьих рент; и наконец, он создал новое ипотечное право, основной идеей которого было освобождение земельной собственности из оков феодализма и придание ей характера товара. Его заботливость о крестьянском землевладении ясно обнаруживается также в строгой регламентации охоты и в указах, касающихся «голубятен». Богатые выскочки присвоили себе в Провансе право, подобно знатным господам, заниматься разведением голубей, и бесчисленные стаи их сделались ужасным бичом страны, от которого особенно терпели опять–таки крестьяне. Кольбер с величайшей энергией выступил против этого явления, но не вследствие того (как это свидетельствует его пространная переписка с интендантом Прованса), что богатые выскочки захватили привилегию дворянства, а вследствие того, что от этой господской прихоти слишком страдало общественное благо, в особенности же благо крестьян. Результатом этой многосторонней деятельности явился выдающийся успех; несмотря на несколько неурожайных годов, благосостояние крестьян быстро возросло. К концу шестидесятых годов скотоводство развилось настолько, что значительный ввоз из–за границы совершенно прекратился и место его заступил даже небольшой вывоз. Лучшим доказательством поднятия благосостояния может служить то обстоятельство, что крестьяне начали мало–помалу покупать часть своих земель, утерянных ими во времена Фронды[675]. Таково было положение крестьян к концу первого десятилетия управления Кольбера, в течение которого последний распоряжался делами Франции как неограниченный повелитель. В действительности деятельность его на пользу крестьянства имела два основания: во–первых, с точки зрения финансовой политики нужно было сделать платежеспособным важнейший налоговый объект королевства — крестьянство, т. е. сохранить курицу, несущую золотые яйца; с этой целью им был издан целый ряд указов. Но в то же время Кольбер был представителем развивающейся современной промышленности, представителем нового класса предпринимателей, крупных купцов и т. д. — класса, находившегося в самом резком антагонизме со старинным дворянством. В борьбе, которую Кольберу пришлось вести в их интересах против последнего и против феодальной системы хозяйства, он считал важной и твердой точкой опоры освобожденного от тягостей крепостничества крестьянства — исконного врага сеньоров. Но в конце 70–х гг. между Кольбером и Лувуа началась борьба из–за власти, кончившаяся победой последнего. Он сумел, воспользовавшись манией величия Людовика XIV, увлечь его политикой войн, благодаря которой плоды кропотливой деятельности Кольбера были уничтожены и в то же время было положено начало всемогуществу Лувуа. Вместе с тем началось полное разорение Франции, против которого неутомимо боролся до самой своей смерти Кольбер, которое при нем шло медленно, но при его неспособных преемниках стало возрастать с чрезвычайной быстротой. Уже в 1673 г. Лувуа был вынужден прибегнуть к повышению «taille», соляного налога, пошлин; словом, всего вообще фискального обложения, а в следующем году ему снова пришлось повторить то же. «Taille», над сокращением которого Кольбер так долго трудился[676], возрос за эти два года с 33 до 41 млн, и нужда в деньгах заставила вновь ввести гербовый сбор, установленный еще Мазарини, но впоследствии отмененный. Не удивительно, что такое быстрое возрастание налогового бремени уже в 1675 г. повело к ужасному восстанию в Бретани, во время которого против правительства поднялись не только крестьяне, но и буржуазия различных городов. Гербовые сборы были введены здесь сразу, хотя штаты в предыдущем году заменили их вдвое большим добровольным подарком (Don gratuit); налоги на табак и соль были повышены, а старинные феодальные «lods et Tentes» (купчие пошлины) введены вновь. В связи с этим с крестьян строжайшим образом взыскивались все повинности, лежавшие на них, в силу обычного права. В ответ на старые, вновь возвращающиеся страдания раздался такой же старый боевой клич повстанцев. Естественной целью движения было свергнуть иго дворянства и налогов и освободиться от повинностей.

В одном из предложенных мятежниками «code paisant» (свода законов о крестьянах) требовалось освобождение труда и превращение краткосрочных аренд в долгосрочные. К восстанию примкнули Пуату, Борделэ и даже Дофинэ. Как сто лет тому назад, так и теперь центром восстания был Бордо, который вступил в переговоры с голландцами относительно помощи с их стороны. Людовик XIV, занятый внешними войнами, был вынужден вступить в переговоры и даже объявить амнистию, которая, однако, осталась лишь на бумаге, потому что ему не без основания не доверяли. Однако в восстании не было ни внутренней силы, ни цели, ибо таковою, несмотря на переговоры с иностранцами, нельзя считать независимость провинций. Таким образом, королю выжидательное положение, которое он принужден был занять, могло принести только пользу. Как только внешняя война позволила ему отпустить значительные отряды, он послал их в восставшие провинции, где они очень быстро уничтожили банды повстанцев. После победы войск начались достаточно уже известные нам сцены.

Со смертью Кольбера начался период, который так метко был охарактеризован Вольтером в следующих словах: «умирали с голоду под звуки «Те Deum»…», умирала прежде всего широкая масса «peuple menu» (простого народа), главным образом крестьяне. На своей via dolorasa крестьянство в течение последних двадцати пяти лет славного царствования Людовика XIV достигло самого ужасного этапа — агонии смерти на кресте. После нимвегенского мира Кольбер еще четыре года бесплодно боролся против непрестанного и неудержимого уменьшения доходов и такого же неудержимого увеличения расходов. Всякий совет быть бережливее король отклонял словами «мои расходы все необходимы». Преемники Кольбера мало–помалу совершенно отказались от его политики, беспомощные министры финансов стали прибегать к самым сомнительным финансовым операциям, к созданию и продаже новых должностей и дворянских грамот, к порче монеты и тому подобным средствам. Уже в 1685 г., когда taille был увеличен на 1/11 и было создано множество должностей, освобождавших от налогов, сельское население обратилось к нищенству целыми шайками, которое практиковалось в эпоху Фронды и Фукэ. Тяжелые удары, нанесенные благосостоянию страны ханжеской религиозной политикой и эмиграцией гугенотов, представителей французской промышленности, всею силою отразились на земледелии. К тому же по мере того как король старился, дворянство вновь стало приобретать утерянное было господство и политика дворянства относительно крестьян, освященная древним обычаем и основывавшаяся на том положении, что крестьян надо уничтожить (eсraser) для того, чтобы держать их в подчинении и повиновении, снова сделалась господствующей политикой. Людовик XIV вообще всегда был глубоко убежден, что трудящиеся классы, особенно крестьянство, самим Богом предназначены для рабского служения другим классам, т. е. дворянству и духовенству. Абсолютная монархия, которая в борьбе с феодализмом всегда опиралась на выдвигающиеся буржуазные классы, самое блестящее время которой при Людовике XIV также было плодом этой последовательно проводившейся Кольбером политики, забыла свое прошлое; вместо того чтобы продолжать борьбу с привилегиями, монархия щедрой рукой создавала бесчисленное множество новых привилегий, усилила могущество тех двух классов, которые, благодаря необузданной эксплуатации, сделались одной из главных причин падения монархии, и пользовалась гигантским механизмом современного централизованного государства лишь для эксплуатации в своих интересах. Небольшая группа людей, богатство которых непрерывно возрастало за счет благосостояния всей страны, довершила упадок земледелия роскошью, на которую тратились громадные суммы, выжатые из крестьян; из этих денег никому и в голову не приходило тратить что–нибудь на улучшение хозяйства[677]. Притеснения и нищета создают друг друга; каждый старается казаться бедным, чтобы не сделаться жертвой алчных откупщиков, а для того чтобы казаться бедным, надо работать лишь столько, сколько необходимо для поддержания самого жалкого существования[678]. С другой стороны, настоящая или лицемерная нищета заставляла откупщиков прибегать при взимании податей ко всевозможным способам притеснения, для того чтобы как–нибудь выжать из бедных крестьян необходимые суммы. Таким образом, крестьянина разоряли дотла всевозможными способами, всегда нелепыми, потому что они давали доход лишь для данного момента: если крестьянин был собственником, разорение постигало его непосредственно; если он был арендатором, то он к концу срока аренды, благодаря непрерывно возрастающей тягости налогов, не получал в конце концов никакого барыша; если он, далее, был половинщиком, налоги поглощали весь получаемый им доход натурой; если же, наконец, он был поденщиком, то погибал от недостатка заработка. Мы приведем здесь лишь несколько примеров того, насколько бессмысленна была финансовая политика по отношению к крестьянству. Для того чтобы получать больший доход от гербовых сборов, правительство запретило заключать арендные договоры больше чем на девять лет; иными словами, арендаторам запрещалось прочно основываться и увеличивать чистый доход улучшениями хозяйства[679]. Зато было отменено запрещение Кольбера продавать скот и земледельческие орудия за недоимки. Таким образом, связанный по рукам и ногам крестьянин был отдан во власть сборщиков податей, которые ломали его хижину для того, чтобы продать дерево и железо, из которых она была построена. Под тем предлогом, что сельское духовенство при ведении метрических книг не соблюдает законных предписаний, были созданы новые должностные лица, обязанные вести записи крещений, браков и погребений, которые были обложены соответствующими сборами. Эти должности затем были проданы меньше чем за 400 тыс. ливров одной компании, так что «во всем королевстве сборщики податей налагали свою мирскую руку даже на Святое причастие». Вследствие этого крестьяне в Перигоре и Кверси для того, чтобы не платить налога, сами крестили своих детей и вступали в брак без всяких формальностей. Преследуемые компанией, эксплуатировавшей налоги, они оказали сопротивление; и таким образом, произошел бунт. Крестьянские банды ходили по стране, заставили нескольких дворян стать во главе отрядов восставших и взяли штурмом город Кагор. Государственный совет не внял жалобам сборщиков податей и отказался вмешаться в это дело, хотя компания, со своей стороны, плату уже внесла; но он не отменил также и эдикта[680].

Снова крестьянин вынужден для уплаты налогов и долгов расстаться со своей землей, снова он превращается в поденщика или половинщика. В сочинениях Вобана и Буагильбера крестьянин фигурирует только в качестве наемного рабочего (manoeuvre) или половинщика (metayer), труд которых эксплуатируется крупными арендаторами. Оба автора называют одним из последствий экспроприации крестьян чрезвычайное сокращение площади обрабатываемой земли и уменьшение доходности последней[681].

Непосредственной причиной этой финансовой политики были огромные расходы государственного казначейства, вызываемые беспрерывными войнами. С 1689 по 1697 г. тянулась коалиционная война, с 1701 по 1714 г. — война за испанское наследство, а одновременно с нею с 1702 по 1705 г. происходила война с камисардами (кальвинистами) в Лангедоке, кончившаяся ужасным опустошением всей этой страны. В 1692 и 1693 гг. был чрезвычайно плохой урожай, зато в 1695 г. был введен подушный налог. В 1693 и 1694 гг. в Алансонском округе была ужасная голодовка, так что население округа значительно уменьшилось. С 1691 г. провинция Лимузен находилась в отчаянном положении: хлеб, виноград и каштановые деревья вымерзли; крестьяне продавали свою мебель и скот, чтобы не умереть с голоду; в январе 1692 г. интенданты этой провинции зарегистрировали 70 тыс. человек, вынужденных нищенствовать; голодовка не прекратилась, и в следующем году почти треть всего населения перемерло с голоду.

В 1694 г. крестьяне во многих местностях питались хлебом, испеченным из молотых зерен винограда и корней папоротника. В 1698 г. население Фландрии уменьшилось до 1/10 прежнего количества и пятая часть его жила милостыней[682].

В 1709 г. произошло вторжение союзников во Францию, а вместе с тем разграбление провинций и своими, и неприятелями. Французская армия, не получавшая вознаграждения, жила грабежом и контрабандой; отрядами в 200–300 человек солдаты ходили по Нормандии, Анжу, Пикардии, Орлеану, открыто продавая соль, украденную ими из королевских складов[683]. Суровые зимы, продолжительные засухи, наводнения — словом, все бедствия соединились против Франции к концу царствования Людовика XIV. Особенно сурова была зима 1709 г.; в Провансе погибли все апельсинные и масличные деревья, виноград вымерз всюду, вымерзли также и озимые посевы. Доведенные до отчаяния крестьяне сеяли ячмень, хотя полиция старалась препятствовать им; и страна была спасена от ужасной голодовки только благодаря ячменному хлебу. Во многих местностях для печения хлеба употребляли молотый корень змеевки, пырей, репу и золотоглав; в других местностях крестьяне, после того как небольшое количество собранного ими хлеба было продано чиновниками для уплаты налогов, питались травой, которая уже не нужна была для корма животных, потому что и сами животные были давно уже съедены[684]. После зимы наступила голодовка, после голодовки — наводнения, которые, особенно в долине Луары, произвели ужасные опустошения. Мера бедствий дополнилась спекуляцией на хлеб, которой при поддержке администрации занимались финансисты. Вся Франция умирала с голоду. Большие площади земли оставались необработанными, крупные фермы стояли пустыми, вследствие чего ордонансами от 11 июня 1709 г., января и октября 1713 г., 16 января 1714 г. и 6 декабря 1717 г. было разрешено пользоваться необработанными вследствие смерти, бегства или разорения старых владельцев землями исключительно для собственной своей выгоды[685].

К счастью, мы имеем много описаний положения Франции вообще и особенно французского крестьянства в конце XVII и начале XVIII в. Из этой богатой сокровищницы мы приведем здесь несколько выдержек, которыми и закончим нашу краткую историю французского крестьянина. Кроме книг независимых писателей, которые, впрочем, как Вобан и Буагильберг, отнюдь не враги монархии, мы отметим еще отчеты о провинциях королевства, составленные интендантами по инициативе герцога Бургонского. Отчеты эти, во всяком случае, не очень точны и скорее всего приукрашены, но тем не менее они дают ужасную картину[686].

«Я очень хорошо заметил, — говорит Вобан, — что за последнее время почти 1/10 часть населения доведена до нищенского состояния и фактически нищенствует; что из остальных 9/10 — 5/10 не в состоянии помочь занимающимся нищенством даже милостыней, потому что сами находятся почти в таком же состоянии; что из оставшихся 4/10 — 3/10 живется очень плохо и что они обременены долгами и тяжбами»[687]. Наиболее разорен и обнищал, конечно, простой народ (le menu peuple), хотя по своей численности и действительным услугам, которые он оказывает, он представляет важнейшую часть населения. На него возложены все повинности, ему всегда приходилось и приходится больше всего страдать[688]. Вобан дает нам также некоторые точные цифры относительно бюджета рабочих, которые здесь стоит привести. Он считает 180 рабочих дней в году, а поденную плату сельского рабочего принимает равной 9 sols (то же, что и су). Эта цифра слишком высока, 8 су были бы ближе к действительности. Для того чтобы содержать семью, состоящую из четырех человек, рабочему приходилось тратить 60 liv.; за вычетом этой суммы плюс 14 liv. 16 sols налогов ему оставалось еще 15 liv. 4 sols для уплаты за наем помещения, для ремонта, покупки белья, домашней утвари и т. д. Если рабочий не держал коровы, козы, свиньи или птицы, если он и его жена не имели какого–нибудь побочного заработка в ткачестве или в другой отрасли промышленности, то ему совсем приходилось отказываться от употребления сала, коровьего и оливкового масла. Но даже и в лучшем случае он едва ли мог бы просуществовать, если бы не обрабатывал хотя бы незначительного участка земли[689]. Подобную же картину отчаянного положения Франции, и особенно крестьянства, дал уже в 1690 г. Журье в своей книге «Les soupirs de la France esclave qui aspire apres la liberte» (Амстердам). «Королевство пришло в такой упадок, что в нем теперь осталось на 1/4 или на 1/3 меньше жителей, чем было 50 лет назад. За исключением Парижа, куда все устремляются, как в убежище, и который увеличивается с каждым днем, все города потеряли половину своего благосостояния и своего населения… Крестьянин живет в самом ужасном положении, поэтому же он темен и загорел от солнца, как африканские невольники. Все, что вы найдете у него, громко свидетельствует о нищете»[690]. Три года спустя Людовик XIV получил анонимное письмо, приписываемое архиепископу Камбрейскому Фенелону. Письмо это, конечно, безуспешно рисовало положение его народа в истинном свете. «Ваш народ умирает с голоду; обработка полей почти не производится; города и села обезлюдели… Вся Франция представляет собой только громадный заброшенный госпиталь, в котором нет средств для существования. Народ, который Вас (короля) так сильно любил, начинает терять к Вам дружеские чувства, доверие и даже уважение. Народные движения, давно уже сделавшиеся неизвестными, теперь начинают учащаться… Вы теперь поставлены в достойное жалости крайнее положение, когда Вам надо либо оставить восстание безнаказанным, либо избавить Ваш народ, который Вы довели до отчаяния… который ежедневно умирает от болезней, вызванных голодом».

Слова эти остались гласом вопиющего в пустыне, а отчеты интендантов не могли удержать короля, одержимого манией величия, от новых войн. Было бы нетрудно привести здесь из отчетов, сохранявшихся в сочинении Буленвилье, многочисленные изображения крестьянской нищеты, но мы ограничимся лишь несколькими отрывками[691]. «Крестьянин (бедный, черный и всегда почти грязный) питается ячменем, смешанным с пшеницей или рожью, или гречихой; он пьет воду; даже виноделы смешивают свое вино с водой. Он спит вместе со своим скотом, чтобы воспользоваться его теплотой». «Недостаток питания истощает расу, ибо нищета сельских жителей так велика, что дети их появляются на свет болезненными, слабыми и недолговечными. Это происходит вследствие недостатка средств пропитания, обеспечивающих хорошее потомство… Нет ничего более похожего на дичь, чем это сельское население; нередко можно встретить прямо среди обработанного поля и всегда вдали от дорог целые толпы крестьян, сидящих на земле. Но когда делаешь попытку приблизиться к ним, они сейчас же разбегаются». Наиболее меткую характеристику пугливого, звероподобного нрава крестьян дал Лабрюйер в своих «Caracteres». Там говорится: «Во всей стране распространены дикие животные мужского и женского пола, черные, бледные, совершенно загоревшие от солнца. Они прикреплены к земле, которую обрабатывают с непобедимым упорством, они одарены подобием членораздельной речи, и когда они встают на ноги, то показывают человеческое лицо. Это и в самом деле люди. Ночью они скрываются в пещерах и питаются черным хлебом, водой и кореньями. Они избавляют других людей от труда сеять, работать и собирать для того, чтобы жить, поэтому они не заслуживают быть лишенными хлеба, который сами сеют»[692].

II. Сельское духовенство

Я уже в другом месте упоминал о глубокой пропасти, которая постепенно образовалась между крестьянством и остальной частью населения и с каждым столетием углублялась все более и более. Единственный класс, который представлял собой нечто вроде посредствующего звена, — сельское духовенство. Оно было осуждено на бессилие и вместо того, чтобы поднять интеллектуальный и нравственный уровень крестьянства, само спустилось до него, и таким образом, тоже сделалось чуждым всему остальному миру. Эпоха регентства Анны Австрийской и фронды была роковой и для сельского духовенства. Священники (cures), прогнанные с мест своего жительства, превратились в бродяг, ходили по стране, занимаясь нищенством и грабежом, служили, для того чтобы не умереть с голода, шпионами у всех партий, и все их одинаково предавали. Все указы церковных властей оставались безрезультатны; уважение к духовенству совершенно исчезло, так что священник из высшего сословия считал для себя оскорблением, если его называли священником (pretre). Пьянство и разврат были любимыми занятиями низшего духовенства, распущенность которого достигала чудовищных размеров[693]. В этом процессе не было ничего необычайного, он был естественным следствием давно уже проводившейся церковной политики, характернейшей чертой которой было господство дворянства. С тех пор как высшие духовные должности стали отдаваться только лицам дворянского происхождения, благодаря чему духовенство расслоилось на эксплуататоров и эксплуатируемых, на привилегированных и угнетенных, деревенские приходы сделались достоянием священников низшего, большею частью крестьянского происхождения. В большинстве случаев церковные доходы принадлежали какому–нибудь высшему духовному лицу, которое предоставляло своим сельским священникам «подобающую часть» (portion congrue), которая только не давала им умереть с голоду. Угнетенные, эксплуатируемые, дурно оплачиваемые, огрубевшие от постоянного общения с крестьянами, опустившиеся сельские священники были покорными рабами епископов, в карманы которых попадали громадные доходы от церковных имуществ[694]. Священники (pretres) — рабы своих епископов. Нет ничего более жалкого, опустившегося и испорченного, чем сельское духовенство. Между тем как епископ представляет собой важного барина, поражающего прямо–таки непозволительной роскошью — собаками, лошадьми, мебелью, прислугою, изысканным столом, экипажами, священники его епархии не имеют средств купить себе сутану. Епископы обращаются со своими священниками, как с конюхами»[695]. Это порабощение низшего духовенства было завершено эдиктом Людовика XIV, который объявил их «destituables par leurs Eveques ad nutum», т. e. разрешал епископу переводить, прогонять и даже изгонять священников, когда ему вздумается, без всякой иной причины, кроме его желания и прихоти (саr tel est notre plaisir)[696].

Не удивительно, что сельские священники, похожие на того, о котором нам рассказывает Флешье, были чрезвычайной редкостью. Этот хороший священник из Оверни в своих проповедях нападал на короля и министров. «Он очень серьезно сказал своим прихожанам, что Франция управляется дурно, что она — тираническое королевство, что он в старой книге, рассказывающей о Римской республике, прочел такие прекрасные вещи, что стал считать за лучшее жить независимо, не платя налогов; что народ никогда еще не подвергался большим мучениям; он говорил еще и другие чрезвычайно назидательные слова, которые ему, так же как и грубым его слушателям, казались приятнее Евангелия. Этот народец нашел, что проповедь, произнесенная в этот день, очень разумна, и считал мысль о жизни без уплаты податей великой истиной. Все находили, что священник в этот день говорил так хорошо, что превзошел самого себя»[697]Флешье добавляет, что «добрый священник» высказал еще богохульственные и безбожные мысли; словом, нападал и на небо, и на землю, за что его по заслугам наказали изгнанием на один год. Таким смелым в своих выражениях тот священник, о коммунизме которого мы хотим здесь поговорить подробнее, не был, хотя он несомненно превосходил своего овернского собрата смелостью мысли.