В совершенно иную область и притом на гораздо большую высоту заводит нас первый великий французский утопист Верасс д’Алле. Из тесных, ограниченных условий жизни мелкого крестьянина и бедного деревенского священника мы переносимся в Лондон и Париж — два центра современной промышленности и торговли; из тишины деревенской жизни попадаем в непрерывную городскую суету, на смелый, наполовину рискованный, наполовину строго рассчитанный путь, путь крупной торговли. Для Мелье, по–видимому, промышленность, по крайней мере как нечто самостоятельное, еще не существует; он борется с новым капиталистическим строем хозяйства лишь в области его применения к земледелию, в крупной аренде и превращении крестьян в деревенских наемных рабочих; Верасс же, напротив, сын могуче развившегося при Кольбере индустриализма, проблемы которого занимают его больше всего. Его гугенотское происхождение — в руках кальвинистов сосредоточивалась большая часть французской торговли и промышленности, — его поездки в Англию и Голландию, из которых в особенности последняя была наиболее промышленной страной той эпохи, наконец, его пребывание в Париже во время управления Кольбера — все соединилось, чтобы дать ему основательное знание промышленности и правильный взгляд на ее значение; в то же время его обширные географические, исторические и политические познания помогли ему в изучении реальных и идеальных коммунистических обществ, каковы государство перуанцев и идеальное государство Мора, расширили его умственный кругозор и дали ему в руки оружие критики, которым он сумел воспользоваться с величайшим успехом. Ниже мы рассмотрим в отдельности моменты, содействовавшие его развитию, и покажем, в чем заключается оригинальность и успех его утопии; здесь же теперь обратимся исключительно к важнейшему фактору ее и дадим (правда, лишь ограниченное) описание французской промышленности, чтобы с помощью его показать, как в действительности могла появиться книга, подобная книге Верасса. Для этой цели нам необходимо обратиться к истории промышленности с начала XVI столетия.

Три большие группы войн занимают XVI столетие во французской истории: войны Карла VIII и Людовика XII в Италии, войны Франциска I с Карлом V, и наконец, Религиозные войны. Однако в то время как последние войны разорили вконец земледелие, промышленность и торговлю, обе первые оказали чрезвычайно выгодное влияние на развитие французской промышленности, французы, еще в конце XV столетия полудикий народ, вступили в непосредственные сношения с наиболее развитой страной Европы, Италией. К началу XVI столетия итальянские государства, без сомнения, достигли высшей точки своего промышленного расцвета. Венеция славилась своими шелковыми и суконными мануфактурами, а также прядильнями, красильнями и выделкой кожи; ее кружева были ни с чем не сравнимы. Венецианские сахарорафинадные, мыловаренные и стеклянные заводы, зеркальные фабрики и типографии снабжали весь мир своими продуктами и вызывали повсюду удивление и восхищение. Флоренция была не менее промышленным городом, ее суконная промышленность занимала целых 30 тыс. рабочих. Остается еще назвать Геную и Милан. Вместе с промышленностью и торговлей развилась и вся система капиталистического хозяйства — банковое дело, особенно во Флоренции, в Венеции, обращение бумажных денег, статистические бюро и т. д. Вполне естественно, что непосредственное соприкосновение французов со столь высокоразвитыми условиями жизни должно было оказать на них чрезвычайно сильное влияние. Карл VIII привез с собой из Неаполя во Францию целую колонию архитекторов, скульпторов, художников и ремесленников. Его спутники изучили в Неаполе и его окрестностях крупное производство шелка и решили пересадить его на французскую почву. Интересно послушать, что говорит по этому поводу Оливье де Серр, который спустя сто лет сделал очень много для привития культуры шелка во Франции. «Некоторые дворяне, — рассказывает он в своем знаменитом «Theatre d’agriculture», — из свиты Карла VIII заметили в Неаполитанском королевстве обилие шелка и захотели набрать его во Францию, чтобы снабдить этим продуктом свои дома. Поэтому по окончании Итальянских войн они вывезли из Неаполя тутовое дерево и развели его в Провансе, причем незначительная разница в климате обеих стран облегчила предприятие»[731].

В стараниях привить во Франции итальянскую промышленность гораздо далее Карла VIII пошли Людовик XII и его министр кардинал д’Амбуаз, в особенности же Франциск I, и лучшим доказательством того, что деятельность их не осталась безрезультатной, может служить свидетельство венецианских послов при французском дворе. Не без некоторой зависти рассказывают они о быстром расцвете французской промышленности и о конкуренции, которой эта последняя угрожает их отечественным мануфактурам[732]. В Нижней Нормандии и Пикардии водворилась шерстяная промышленность. Из лучшей французской шерсти выделывалось обыкновенное сукно, а тончайшая английская и испанская шерсть перерабатывалась в самые ценные продукты. Было также значительно развито и процветало производство полотна. Льнопрядильни имелись в Лавале, Камбре, Реймсе и в Бовуази. Полотно вывозилось в Англию, Испанию и Италию. Большие успехи также сделала шелковая промышленность в Турени, где в Туре свыше 8 тыс. станков занимались тканьем итальянского и испанского шелка (1546); то же можно сказать и о ювелирной и ножевой отраслях промышленности. Вообще, Франция с большим успехом и энергией выступила на дорогу промышленности; продолжительные войны Франциска I и Генриха II с Габсбургским домом прервали ее развитие,· а затем беспрерывные повышения вывозных и ввозных пошлин, практикуемые из фискальных соображений, сделали невозможной всякую торговлю, а вместе с тем уничтожили также и промышленность. Окончательный разгром ее произвели Религиозные войны. Лишь с умиротворением Франции Генрихом IV начинается новый период промышленного расцвета. Побуждаемый Оливье де Серр и Бартелеми де Лаффема король очень энергично принялся за оживление мануфактур и оказал свою поддержку и поощрение прежде всего и главным образом производству предметов роскоши, не забыв, впрочем, и отраслей, производящих предметы необходимости. Оливье де Серр, давший в своем Theatre d’agriculture первое руководство к сельскому хозяйству, занялся главным образом шелковой промышленностью и посвятил одну главу своей книги описанию лучших приемов акклиматизации культуры шелка во Франции[733]. Еще большее значение для промышленности имела деятельность Бартелеми де Лаффема. В 1598 г. он представил Генриху IV изложенную в форме королевского эдикта памятную записку, в которой развивал целую программу индустриальной политики. Он начинал с указания, что Париж, Лион и Тур уже в прежние годы показали, что они в состояния перерабатывать и красить шелк так же хорошо, как и известнейшие в этом отношении города Италии; что Пикардия, Шампань и Байона могут изготовлять столь же доброкачественные полотна, как и Фландрия; что лангедокские кружева так же тонки, как и голландские, и что, наконец, покрывала, изготовляемые в Реймсе и Амьене, лучше, чем какие бы то ни было другие. Смешно продавать за границу сырые продукты, каковы лен, конопля, шерсть, чтобы снова получать их назад в обработанном виде. Если Франция сама займется их обработкой, то вместе с тем значительно уменьшится количество бедняков, которые и бедны вследствие безработицы. Итак, Франция вполне в состоянии сделаться промышленной страной, и для нее даже будет в высшей степени выгодно сделаться ею. Для достижения этой цели Лаффема предлагал прежде всего запретить ввоз продуктов иностранной обрабатывающей промышленности, за исключением хороших книг и предметов искусства, а также вывоз всех сырых продуктов и полуфабрикатов. С другой стороны, он указывал как необходимую меру уничтожение всех внутренних таможенных границ и замену всех налогов, обременяющих торговлю, одним–единственным, взимаемым впредь в размере одного су с каждого ливра продаваемого в пределах государства зерна, равно как и других товаров. Учреждение должности генерального контролера и создание постоянной торговой палаты, задача которой состояла в рассмотрении нужд торговли и улучшении в этой области законодательства и надзора в случае надобности, заканчивали целый ряд его важнейших предложений[734].

Так старался Лаффема вымести из своей земли бесконечные разнообразия и дифференциацию, благодаря которым феодализм посредством таможенных и иных границ разбил всю Францию на бесчисленное количество отдельных территорий, и установить для всей страны единообразие, в котором торговля того времени нуждалась так же, как и промышленность. Мысль эта была принята Кольбером, но и он осуществил ее лишь отчасти, пока, наконец, французская революция не уничтожила названий старых провинций, не разделила страны на известное количество департаментов и вместе с единством административным не установила коммерческого единства. Генрих IV осуществил лишь последнее предложение Лаффема; посредством Lettres patentes от 20 июля 1602 г., он учредил торговую палату. Учреждение это первым делом обратило свое внимание на шелковую промышленность — развитие этой промышленности до крупных размеров в Лионе относится именно к этому времени, — а затем также и на шерстяную промышленность, на производство холставпредместьях Руана и на другие отрасли производства. Производство ковров и гобеленов, а также хрусталя и зеркал обязано своим возникновением тоже Генриху IV, который соблазнил венецианских мастеров высокой заработной платой и другими льготами, помог им тайно переселиться из Венеции во Францию и натурализовал их там, чтобы защитить от мести их родного города. Одним словом, французская промышленностьвцарствование Генриха IV пережила снова полное возрождение; но регентство Марии Медичи скоро положило конец ее развитию. Ришелье был слишком политик и занимался войной с Габсбургским домом, чтобы иметь возможность обратить внимание на промышленность; притом же эпоха Фронды была эпохой полного разгрома Франции — тут уж было не до промышленности! Лишь в последние годы правления Мазарини, при министре финансов Фуке, разоренная страна начала снова оживать, и Кольбер ускорил переход вновь развившихся жизненных сил и энергии на путь промышленной деятельности. Как и Генрих IV до него, он также начинает с восстановления отраслей промышленности, изготовляющих предметы роскоши, а затем все более и более распространяет свою поддержку на полезные отрасли. Так, он создал «Manufacture royale des meubles de couronne», управление которой поручил Ле Брюну, и с этой же целью собрал в Hotel des Gobelins художников, скульпторов, ювелиров, искусных столяров — короче говоря, всех опытнейших мастеров всех отраслей производства meubles, т. е. всех предметов, служащих для обмеблирования и декорирования дворцов. Далее он учредил две новые фабрики ковров, из которых, впрочем, одна, в Бове, прекратила свое существование вследствие своих слишком высоких цен. Но самого колоссального развития достиг при управлении Кольбера Лион. Шелковая промышленность была основана в Лионе Людовиком XI первоначально против желания обитателей города, но затем в 1469 г. была перенесена в Тур[735], где очень скоро достигла полного расцвета. Разведение больших плантаций тутового дерева Генрихом IV и Оливье де Серр снова перенесло центр тяжести этой промышленности из Тура в Лион; тому же содействовало переселение туда Франциском I из Милана многих семей, занимающихся тканьем шелка, и уже в начале XVII столетия Лион побил всякую конкуренцию своими искусными и прекрасными по качеству фабрикатами. Благодаря поддержке Кольбера городу удалось достигнуть монополии на европейском рынке. В компании с Шарье Кольбер основывал фабрики шелковых материй, бархата, парчи, шелковых чулок и т. д., и с помощью Lettres patentes, привилегий, денежных подарков, запрещения ввоза — короче говоря, с помощью всех возможных средств с успехом занимался искусственным насаждением промышленности, так что в 1685 г. в Лионе насчитывалось около 13 тыс. ткацких станков, но число это спустя 20 лет, благодаря преследованию гугенотов и начавшейся войне, упало до 2 тыс. штук и лишь в 1753 г. снова возросло до прежних размеров.

В других отраслях промышленности дело обстояло так же, как и в шелковой. С помощью тайного привоза иностранных рабочих, в чем Кольбер следовал примеру царствовавших раньше королей, особенно Генриха IV, он пересаживал иноземную промышленность на французскую почву; так было, например, с венецианским производством кружев и зеркал. Первая зеркальная фабрика была основана в 1665 г. в Сен–Антуанском предместье Парижа, а вскоре за ней и другая — в Невере; Реймс сделался центром новой промышленности — кружевной. Но Кольбер не ограничивался отраслями производства предметов роскоши; он ввез суконную мануфактуру из Англии и в особенности из Фландрии, с продуктами которых произведения французских фабрик не могли конкурировать ни в отношении прочности, ни в отношении красоты. Производство тонких сукон во Франции ведет свое начало с учреждения Кольбером фабрики Робе в Аббевиле, где вскоре на трех фабриках работали уже 1692 рабочих и работниц. Старые суконные мануфактуры в Седане, Лувьере, Эльбефе были преобразованы и поставлены на уровень современной техники. Для поддержки суконной промышленности Кольбер запретил в 1666 г. ввоз всех английских шерстяных материй и с помощью тарифа 1667 г. обложил импорт из Испании, Фландрии и других мест высокими пошлинами. Статистическое исследование 1669 г. показывает, что под защитой тарифа работало 34 200 станков, производивших 671 тыс. кусков сукна, и в промышленности было занято 60 тыс. рабочих. Так же поддерживал Кольбер и чулочно–вязальное производство. Некоему купцу по имени Камюзе он выдал привилегию на эксплуатацию этого производства; городские и деревенские меры должны были доставлять ему удобные мастерские и принуждать безработных мужчин, женщин и детей начиная с десятилетнего возраста работать в них. Бесконечное число других отраслей промышленности, распространяться о которых здесь не место, поддерживались подобным же образом. Докладные записки, в которых интенданты сообщают в конце управления Кольбера о состоянии своих округов, дают прекрасное изображение промышленной деятельности Франции[736]. Никогда еще французская промышленность не была в таком цветущем состоянии, и Франция стояла на верном пути к тому, чтобы сделаться самой промышленной страной Европы; но после смерти Кольбера, благодаря бессмысленной военной и церковной политике Людовика XIV, новые мануфактуры погибли с такою же почти быстротою, с какой достигли своего расцвета. Дело в том, что большая часть промышленности, благодаря политике, которой придерживалось правительство, сконцентрировалась в руках гугенотов. С тех пор как Ришелье уничтожил их политическую самостоятельность и Нимским эдиктом положил конец всем их возмущениям, прекратилось и существование их государства в государстве. Хотя им и предоставили религиозную свободу — Мазарини и здесь вполне следовал политике Ришелье и сумел так расположить гугенотов к королевской власти, что называл их своим «верным стадом» (troupeau fidele), — но несмотря на это, их лишили всех придворных и большинства государственных должностей, а также участия в промышленных корпорациях. Так как и в армии их неохотно терпели и, разумеется, лишь медленно повышали в чинах, чему примером может служить наш Верасс, то им в сущности оставались только земледелие, промышленность и торговля — единственные области деятельности, которой они могли заниматься. Обладая, в общем, более высоким развитием, чем католическое население, и благодаря своей религии, находясь в теснейшей связи с наиболее трудолюбивыми промышленными протестантскими нациями, каковы Голландия, Англия и Швейцария, гугеноты без труда захватили в свои руки почти все вновь возникающие во Франции производства. Большая часть морской торговли Бордо и Ла Рошели находилась в их руках; в Седане, Аббевиле, Лувьере, Эльбефе, Реймсе, в Оверни, Туре и Лионе они также занимали господствующее положение как по своим капиталам, так и по количеству получаемых продуктов суконного, шелкового, полотняного и бумажного производства. Кольбер, этот организатор современного индустриализма, всегда принимал их под свою защиту и, насколько мог, препятствовал преследованиям, которыми им угрожали лицемерные приближенные ограниченного короля. Спустя два года после его смерти был отменен Нантский эдикт и началась эмиграция гугенотов. Вместе с собой они унесли свои таланты, свое духовное превосходство, богатую сокровищницу опыта, которую они накопили во всех областях промышленности годами прилежного труда, наконец, свои значительные капиталы и, как миссионеры французской промышленности, понесли все это в большинство государств Европы, которые оказали им радушный прием[737]. Вскоре после отмены эдикта и выселения гугенотов интендант Турени констатировал, что шелковая промышленность в Туре, занимавшая прежде 40 тыс. рабочих, включая женщин и детей, занимает их теперь лишь 4 тыс., что число ткацких станков с 8 тыс. упало до 1200, а число станков, приготовляющих ленты, с 3 тыс. понизилось до 60. Лион понес такие же потери: число ткацких станков в нем с 13 тыс. сошло на4 тыс.

В XVII столетии во Франции возникла и начала развиваться крупная мануфактура. Само собою разумеется, что она не могла не оказать влияния на положение людей, в ней занятых; но во всяком случае, изменение этого положения далеко не было таким радикальным и всеобщим, как это иные склонны предполагать. Не следует забывать, что все продукты текстильной промышленности и прялись, и ткались ручным способом и что значительное количество ткацких станков, особенно для изготовления обыкновенных материй, работало в домах деревенских обитателей или на отдельных маленьких хуторах; вообще, соединение земледельческого промысла с домашней промышленностью было чрезвычайно распространено. Введенные Генрихом IV производства шелка, ковров, кружев в городах первоначально почти совсем не развивались, а только в деревнях, куда они укрылись от зависти и враждебности городских корпораций. Кольбер поставил своей первой и необходимейшей целью освободить эту деревенскую домашнюю промышленность от препятствий и затруднений, которые ставили на их пути корпорации соседних городов. От толчка, который он дал ткачеству и прядению шерсти, льна и конопли, старый порядок вовсе не изменился, увеличилось лишь количество совершаемой в домашней промышленности работы. Результатом этого промышленного развития первоначально явился, таким образом, лишь рост домашнего производства; обстоятельство это далеко не вызвало опустения деревни и переполнения городов и в большинстве случаев благотворно отразилось на сельском населении. Тем не менее промышленные учреждения Кольбера уже имели тенденцию в известной мере производить работу в мануфактурах вместо индивидуальной работы за отдельными станками. Интересно проследить эту борьбу между домашним производством и мануфактурой в новых отраслях производства, например в производстве тонких кружев. Первоначально тонкие кружева изготовлялись только в Венеции. Потом, когда Кольберу удалось добыть секрет их изготовления, он стал стремиться сделать эти новые кружева, которым он дал название «point de France», предметом национального производства. Поэтому он учредил товарищество, которому дал исключительную привилегию изготовления этих кружев и право вести производство во всех провинциях королевства. Производство это возникло в Реймсе, Бурбонне, Оверни и в Йормандии. Реймская мануфактура насчитывала, например, в самом начале 58 работниц, а к концу первого года своего существования 120; мануфактура в Бурже имела 140 работниц. При основании товарищества Кольбер преследовал двоякую цель: во–первых, сделать Францию независимой от иностранного производства и, во–вторых, распространить по всей стране промышленность. Так как он выдал предпринимателям исключительную привилегию, то производство всяких иных кружев было запрещено и кружевницы, изготовлявшие раньше кружева других сортов, принуждены были обучаться наново. Кроме того, предприниматели нашли для себя более удобным давать работу лишь тем кружевницам, которые являлись на работу в устроенные ими мастерские. Так как значительная часть работниц была привязана к дому, то такое решение предпринимателей привело лишь к борьбе между ними и работницами. Из 900 девушек, изучивших в Бурже технику этого кружевного производства, в мастерских осталось лишь 140, в то время как остальные конкурировали с ними, работая на дому. В Алансоне дело дошло почти до восстания. Там уже в течение долгого времени в городе и его окрестностях производился известный сорт обыкновенных кружев, и этим производством жили около 8 тыс. женщин и детей. Когда же путем введения нового образца, а также принуждения работать в мастерских их хотели лишить работы, то вспыхнуло восстание и агент Кольбера был избит почти до смерти возмущенными женщинами. Предложение посредничества работницами было отвергнуто; но несмотря на применение насильственных мер, из 8 тыс. работниц администрации не удалось привлечь к новому способу производства в мастерских более 250 человек.

Помимо объединения в одной отрасли промышленности больших масс рабочих мы должны рассмотреть влияние нового способа производства еще в двух отношениях: в отношении образования нового класса предпринимателей и нового класса рабочих. Внутри цехов мануфактура, основной чертой которой является крупное производство, не могла развиваться, так как была со всех сторон сдавлена и связана. Лишь вне цехов могла она найти достаточно простора для своего роста и необходимую свободу движений для своих членов. Возник новый класс мастеров, пополнявшийся хозяевами и управляющими мануфактур, который не принадлежал ни к одной старой корпорации и в то же время не образовал никакой новой. Они находились непосредственно под покровительством короля и в большинстве случаев пользовались чрезвычайными привилегиями; лишь с помощью королевских денег и власти, а также приобретенных монополий они были в состоянии начать борьбу с завидующими им и прямо враждебно настроенными корпорациями. Монополии необходимо было противопоставить монополию же. Этот новый класс монополистов, благодаря развитию сосредоточенной в их руках всей революционизирующей крупной промышленности, уничтожил все законные привилегии старых монополистов, чтобы позже заменить их благоприятной для себя экономической монополией. Название «Manufacture royale», которое Кольбер дал созданиям рук своих, было самой действительной охранной грамотой, защищавшей их от процессов и инспекции корпораций и подвергавшей их лишь государственной инспекции, как подчиненных непосредственно государственной власти. Кто работал par priνilege du roi, тот мог лишь пожимать плечами в ответ на все нападки цеховых мастеров. Хотя такой промышленник также не был свободен от регламентации, но регламентация эта не только исходила от короны, но также и выполнение ее находилось под наблюдением короны, чиновники которой, в противоположность чиновникам конкурирующих цехов, не имели никакого интереса путем разных придирок вредить предпринимателю в его деле. Регламентация Кольбера стремилась как в интересах потребителей, так и в интересах самой зарождающейся промышленности воздействовать на доброкачественность товаров; отсюда предписание употреблять новейшие и лучшие способы производства, отсюда же часто до мелочей доходящие распоряжения относительно ширины сукна, длины кусков и т. д., а также суровые штрафы, налагаемые на недобросовестных предпринимателей, отсюда же, наконец, принцип, что ни одна мануфактура, ни одно промышленное предприятие не может быть учреждено без королевского разрешения.

В законодательстве относительно рабочих в мануфактурах Кольбер не сделал никакого изменения. Персонал, которым мануфактуры пользовались, они нашли, в сущности, уже подготовленным системою корпораций; это были рабочие, которым не было возможности сделаться мастерами цеха и которые занимались своим ремеслом, как свободные рабочие, в одиночку в деревнях, небольших городах и предместьях крупных городов. Эти выброшенные из своей среды корпорациями рабочие силы мануфактура привлекла к себе, зачислила в свои кадры и образовала среди них новый класс привилегированных рабочих[738]. Действительно, положение многих из них было настолько выгодно, что среди них возникла даже тенденция монополизировать такое положение для своей семьи и передать его своим детям. В зеркальном, ковровом и бумажном производствах среди них образовались настоящие корпорации, существование которых умышленно игнорировалось властями. Надо было быть сыном или племянником рабочего, чтобы попасть в этот союз (compagnonnage), существованию которого благоприятствовали регламенты мануфактур, так как они обеспечивали старым рабочим пенсию и доставляли работу их семьям. Далее, так как почти во всех грамотах на привилегию обозначались не только максимальные цены товаров, но также давались серьезные гарантии против их понижения — и по этой, а также и по другим причинам конкуренция между предпринимателями была или очень мала, или даже совсем отсутствовала, — то в этот первый период развития промышленности рабочие получали почти неизменяющуюся плату. Рабочим в мануфактурах вовсе не надо было тратить время на обязательное обучение; так же мало нужно им было и свидетельство на звание мастера — все равно, от цеха или от правительства, — чтобы заниматься на фабрике своим ремеслом. Но если, с этой стороны, они пользовались необыкновенной свободой, зато во время работы в мастерских и даже вне их они подвергались чрезвычайно строгому надзору. При каждой попытке каким–либо способом уклониться от выполнения заключенного контракта на сцену тотчас выступала полиция со всей полнотой имеющейся в ее распоряжении власти. Каждое отступление от фабричной дисциплины трактовалось полицейскими судьями, которым фабричные рабочие были непосредственно подчинены, как преступление против общественной безопасности. Фабричные правила были необыкновенно строги и подчиняли жизнь рабочих и вне фабрики множеству всяких предписаний. Правила на мануфактуре золотой парчи в Сен–Море, где работали несколько сотен человек, могут служить тому прекрасным примером[739]. Работа начинается с наступлением дня; рабочие моют руки, крестятся, читают утреннюю молитву и становятся за работу. Во время работы запрещалось не только браниться или шутить, но даже что–либо рассказывать, ибо это могло отвлекать рабочих. Ткачи почти не прерывали своей работы; все необходимое приносилось им помощниками, которые за общий счет рабочих содержали в чистоте помещения и топили их зимой. Рабочим запрещалось ходить в другие фабричные помещения, равно как и расхаживать в своем. Малейшая утайка материала или инструмента строго наказывалась как за воровство. Для обеда делался часовой перерыв; завтрак и полдник съедались в здании мануфактуры, причем для каждого из них делался получасовой перерыв. Каждую субботу рабочий должен был расплачиваться со своим квартирным хозяином, ибо в противном случае последний имел право конфисковать его мебель и одежду. Далее, каждый рабочий давал клятву верно хранить секреты производства, насколько они были ему известны, и обещал вести себя хорошо как на фабрике, так и вне ее, посещать по праздникам обедню, позволять себе лишь благопристойные развлечения — распутство и попойки, игравшие столь видную роль в братствах, были строжайше запрещены — и наконец, к 10 часам вечера бывать дома.

В таком приблизительно виде представляется исследователю положение французской промышленности при Кольбере. Неутомимая, полная энергии, деятельная жизнь ключом била во Франции в течение более чем двадцатилетнего управления этого необыкновенного человека. Современная мануфактура совершила свое победоносное вторжение во Францию и тотчас же обнаружила здесь, как и везде, обе свои характерные черты, а именно — способность скучивать большие массы рабочих в крупных предприятиях, разлагать процесс производства на отдельные манипуляции и, с другой стороны, превращать самостоятельные процессы производства в частичные процессы нового, соединяющего их в себе процесса производства. Достаточно привести один пример: основанная Ван Робе мануфактура имела 1692 рабочих; в ней имелись различные мастерские: столярная, слесарно–кузнечная, прачечная, красильня и т. д.; в ткацких мастерских работали самые разнообразные рабочие — ткачи, подручные, сортировщики шерсти, плющильщицы, шпульницы, золотошвейки и т. д. Таковы две эти черты, скорее лишь намеченные, но еще не проведенные, охваченные гениальным взглядом Верасса, к которому мы теперь и обратимся. Он проследил эти тенденции мануфактуры во всей их последовательности и построил на них свою систему коммунистического государства. В этом именно и заключается причина того, почему его сочинение во многих отношениях представляет шаг вперед в сравнении с «Утопией» Томаса Мора.