Между тем «очищенный» парламент положил спору с Карлом I решительный конец. 23 декабря 1648 г. парламент назначил комиссию для обсуждения мероприятий, какие следует предпринять против короля. 1 января 1649 г. комиссия доложила парламенту, что король должен быть привлечен к ответственности как изменник нации, с которой он предательски начал воевать; затем было решено образовать особое государственное судилище для суда над Карлом. Большинство немногих тогда еще заседавших лордов отказались утвердить это постановление. Тогда палата общин 24 января постановила, что народ является единственным законным источником всякой власти и что поэтому избранные народом депутаты (т. е. именно члены палаты общин) представляют собою высшую власть в Англии, что их постановления имеют силу закона даже без утверждения королем или палатой лордов. 26 января постановление о привлечении к ответственности возобновляется и парламент собственною властью назначает 135 человек для участия в специальном судилище, предназначенном судить короля. Кроме Кромвеля и других грандов армии к этому трибуналу принадлежал также Роберт Лильбурн. Даже Джон Лильбурн, как он сам говорит в одном из своих памфлетов, получил приглашение принять участие в чрезвычайном судилище, в которое, конечно, можно было пригласить только республиканцев. Но ярый проповедник законности, Лильбурн не мог принимать участия в акте, представлявшем собою только прикрытый юридическими формами акт насилия, который, впрочем, как таковой был продиктован необходимостью. «Честный Джон» вовсе не был противником предания короля суду, но он отрицал право парламента считать себя народным представительством; кроме того, он вовсе не находил нужным назначение специального трибунала для суда над королем и требовал, чтобы его судила обычная судебная палата. Однако его юридические сомнения были так же безрезультатны, как и демократические соображения. 27 января 1649 г. Карл был приговорен к смерти как изменник, а 30–го — казнен. 1 февраля парламент санкционировал «чистку» Прайда, формально исключив изгнанных Прайдом членов. 6 января было постановлено, что палата лордов должна быть упразднена как «бесполезное и опасное» учреждение[512], а 7–го последовало постановление об упразднении правительства, состоящего из короля или, вообще, отдельного лица, так как оно «бесполезно, обременительно и опасно». 15 февраля был назначен государственный совет, в который вошел 41 человек; в числе их, конечно, фигурировали Кромвель, Ферфакс и другие гранды армии, а между прочими также Генри Мартен. 13 марта несколько членов этого высшего учреждения посетили некоего мистера Джона Мильтона, писателя и домашнего учителя, жившего в маленьком домике в Гольборне, и предложили ему место секретаря для иностранных языков в государственном совете. Великий поэт принял предложение. 19 мая Англия парламентским постановлением была провозглашена республикой (Commonwealth).

В январе Лильбурн снова для улаживания своих личных дел был на севере. Он был разочарован и совсем хотел отказаться от общественной деятельности. Он из гордости отказался от хорошо оплачиваемой государственной должности, которую ему предложили потому, что он пользовался довольно значительным влиянием в радикальных кругах; вернувшись в Лондон, где имел право гражданства, он основал в предместье Соутварке мыловаренный завод. При этом он заявил, что не желает откармливаться за счет трудящегося народа в то время, как последний терпит нужду. Но зато он лишь недолгое время мог противиться настоятельным просьбам своих политических друзей, не желавших бросить борьбу против господства грандов. Уже 26 февраля Лильбурн снова во главе толпы лондонских граждан появился в парламенте для обоснования петиции, направленной против некоторых мероприятий, которые государственный совет намерен был применить для подавления «беспокойных элементов» в армии.

Дело в том, что среди полков, расквартированных вблизи Лондона, царило большое недовольство. Солдаты находили, что действия грандов совсем не соответствуют условиям договора, заключенного в Ньюмаркет–Гите, и что для парламента сделано, правда, много, но что зато праванародабыли забыты. Недовольство выражалось в ношении лент цвета морской воды, считавшихся эмблемой левеллеров. Для уничтожения «мятежного» духа военный совет решил выпустить прокламацию, воспрещавшую солдатам подавать петиции парламенту и вообще кому бы то ни было, кроме своих офицеров, и вести переписку по политическим вопросам с частными лицами. Затем было постановлено добиться от парламента прававешать по приговору военного судакаждого, кто будет подстрекать армию к мятежу. Против этих–то мероприятий и была направлена петиция Лильбурна, который снабдил ее памятной запиской, изданной им несколько дней спустя, под заглавием «Новые цепи Англии открыты». В этом памфлете Лильбурн раскрывает все изменения, которым гранды армии подвергли подписанный ими народный договор.

Затем он подвергает самой резкой критике вновь созданное учреждение:государственный совет,представляющий собою креатуру военного совета армии, требует замены его часто возобновляемыми ответственными комиссиями, которые нетрудно будет обуздывать, потому что парламент не будет расходиться, пока не будет избран новый. В заключение он требует неоспоримо принадлежащего народу права и лучшего средства против заговоров и тиранических поползновений — полной свободы печати.

Протесты раздавались также и из рядов самой армии. 1 марта появилось подписанное восемью солдатами армии генерала Ферфакса «письмо генералу Ферфаксу и совету его офицеров». В этом письме с большою смелостью изложены все претензии армии на ее вождей. Кромвель обвиняется в стремлении к королевской власти, парламент — в том, что он служит только зеркалом, отражающим взгляды военного совета — орудия Кромвеля, Айртона и Гаррисона. В заключение письмо резко восстает против господства военщины. «Мы — английские солдаты, собравшиеся под знаменем для защиты свободы Англии, а не иностранные наемные войска, которые могут за плату избивать народ и служить пагубным честолюбивым стремлениям различных лиц», — заявили солдаты.

Затем они требовали выполнения договора, заключенного в Ньюмаркет–Гите. Письмо кончается горячим приветствием петиции Лильбурна, к которой подписавшиеся «добровольно и радостно» присоединяются, готовые бороться за нее до последней крайности.

3 марта они предстали перед военным судом. Трое из них ввиду опасности положения раскаялись и были помилованы. Остальные пятеро выказали необычайную решимость. От них, главным образом, старались выпытать, кто написал письмо, так как предполагалось, что они сами неспособны были это сделать. Но на допросах они (каждый в отдельности) брали на себя полную ответственность за письмо. «Хотя они за свое тяжелое преступление в сущности заслужили смерть», их по приговору суда провезли верхом на деревянной лошади лицом назад перед фронтом их отрядов, сломали у них над головой их сабли и изгнали из армии. Приговор был приведен в исполнение 6 марта в Вестминстере. Их имена: Роберт Уард, Томас Уатсон, Симон Гронт, Джордж Эллис, Вильям Савайер[513]. Движение этим, однако, отнюдь не закончилось. Наоборот, исход этого дела убедил левеллеров, что им надо действовать более энергично. В одной из газет того времени, и тогда еще безусловно роялистском «Mercurius pragmaticus»[514], в номере от 13–20 марта 1649 г. с искренним злорадством говорится: «После того как его адресы были отвергнуты и народный договор был нарушен, храбрый левеллер [Лильбурн] сошелся со своим союзником Гарри Мартином[515]и разослал по целому ряду графств, как, например в Беркшир, Гампшир, Гертфордшир и т. д., несколько ворчливых святых своей породы, которые не только читали в наиболее значительных городах адресы Джона, но прибивали их также к стенам и призывали народ присоединиться к этим адресам, требующим свободы для него — народа. Затем они призывали народ сопротивляться всякой власти, которая попытается взимать с него акцизы и другие бесполезные неразумные налоги, которые могут быть установлены произвольной, незаконной и несправедливой властью их сограждан».

21 марта появился новый памфлет левеллеров, в котором описывается несправедливый процесс 5 солдат и повторяется их обвинение против грандов армии. Памфлет носит выразительное заглавие «Охота на лисиц от Ньюмаркета и Треплью–Гита до Вестминстера, произведенная пятью маленькими, принадлежавшими раньше к армии охотничьими собаками». Лисицами, конечно, называются Кромвель, Айртон и прочие гранды. А под охотой подразумеваются ухищрения и уловки, к которым они прибегали с июня 1647 г., когда в названных местах убедили войско действовать совместно с ними против парламента до того времени, когда они сами расположились в Вестминстере. Еще более резкий обвинительный акт против Кромвеля и его штаба был прочитан Лильбурном в воскресенье 25 марта огромной толпе народа, собравшейся перед его домом. Это сочинение подписано Лильбурном, Овертоном, Пренсом и Вальвином. Оно в резких словах требует избрания нового парламента и озаглавлено «Вторая часть раскрытия новых цепей Англии»[516].

Впечатление этот памфлет произвел, по–видимому, чрезвычайное, ибо тотчас же после его появления Лильбурн и трое других подписавшихся были арестованы, а затем последовало объявление, что всякий, кто вздумает распространять памфлет, призывающий к мятежу и стремящийся воспрепятствовать посылке вспомогательных войск в Ирландию, будет считаться врагом республики и с ним будет поступлено, как с таковым. Поданная парламенту массовая петиция об освобождении арестованных, на которой было будто бы 80 тыс. подписей, осталась без последствий. Депутация граждан, выступивших на защиту Лильбурна и его товарищей, получила от спикера парламента резкий выговор за ее «преступные и мятежные предложения», и даже депутация женщин, несколько раз возобновлявшая свою попытку, была, наконец, отослана с советом пойти мирно домой и заняться своим домашним хозяйством — «вымыть свою посуду», — потому что дело имеет гораздо большее значение, чем они вообще были бы в состоянии понять.

Дело действительно имело большое значение. Пресвитериане, сторонники государственной церкви и кавалеры, сумевшие своими ловко составленными памфлетами о «мученической кончине» Карла I, подложными дневниками последнего и т. п. средствами восстановить многих добродушных людей против «кровожадных тигров республики», снова приободрились. В Ирландии и в Шотландии сын Карла был провозглашен королем и вербовал войска, чтобы вернуть себе при их помощи корону. На континенте сам Карл Стюарт и все эмигрировавшие и изгнанные кавалеры при всех дворах интриговали против молодой республики. При таких обстоятельствах агитация, имевшая целью уничтожение армии — источника власти и опоры представителей республики, должна была казаться последним посягательством на существование республики, поэтому против нее в крайнем случае считалось возможным употребить даже прямое насилие. Уяснить это Лильбурну было, по–видимому (судя по его собственным словам), целью Гуга Петерса, республиканского полкового священника и тогдашнего усердного кромвельянца, посетившего Лильбурна в Тауэре и завязавшего с ним разговор, в котором он, на ссылку Лильбурна на закон, ответил, что есть только один закон — меч. Очевидно, Петерс, вероятно, не без ведома Кромвеля пытался еще раз склонить на свою сторону Лильбурна, но недоверие последнего было слишком велико, и поэтому оказались пророческими слова Кромвеля, в день ареста Лильбурна крикнувшего в государственном совете председательствующему, зятю Мильтона Брадсгау: «Я говорю вам, сударь, есть только одно средство справиться с этими людьми — растоптать их (to breack them ni pieces)!» Сделать это было, впрочем, нелегко.

Недовольство в армии и в народе не только не уменьшалось, а наоборот, увеличивалось. Как уже было сказано выше, в стране царила дороговизна, торговля и промышленность были в застое, подати увеличивались, и между тем как парламент вотировал «грандам» армии и государственного совета огромное жалованье, солдаты постоянно недополучали своего. Для пополнения государственной кассы тогда уже стали прибегать к средству, которым позднее, в эпоху французской революции, пользовались в самых широких размерах, — к выпуску ассигнаций. Благодаря тому что новое правительство имело незначительный кредит, ассигнации скоро упали до одной трети своей номинальной стоимости, и даже еще ниже. Словом, недовольство имело не только идеологические причины — если таковыми можно назвать религиозные и политические формы, в которых обнаруживались классовые противоречия, — но и чисто материальные, к тому же сильно обострившиеся.

Можно ли было при помощи недовольной армии «растоптать» недовольных в армии? Для усмирения восстания в Ирландии был сделан заем, а затем по жребию были выбраны несколько полков, которые под предводительством Кромвеля должны были подавлять мятежных ирландцев.

Но подобно тому как парламент раньше не хотел помогать королю против внешнего врага, пока не свел с ним счеты, так и солдаты радикальных полков не пожелали идти в Ирландию, прежде чем парламент удовлетворит их. Чтобы сломить их противодействие, полки стали расквартировывать в различных местностях. Эта мера вызвала открытый бунт.

25 апреля вечером в Лондоне довольно значительная часть драгун Валли явилась перед зданием гостиницы «Бык», где жил знаменщик, и вынудила его выдать знамя. «Мы должны завтра покинуть Лондон, — говорили драгуны, — но не сделаем этого, пока наши требования не будут исполнены». Это был уже явный мятеж, и если б он распространился дальше, можно было бы ожидать худшего. Но Кромвель не допустил его распространения. Узнав на следующее утро от офицера полка об обстоятельствах дела, он с Ферфаксом и некоторыми другими офицерами в сопровождении отряда преданных ему солдат отправился на место происшествия, где ему, благодаря его железной энергии, удалось отчасти запугать мятежных солдат и заставить их покориться. Пятнадцать человек, не пожелавшие смириться, были арестованы как зачинщики и преданы военному суду, остальные отправились на предназначенное для них место жительства. Из числа пятнадцати пятеро на следующий день были приговорены к смертной казни, но четверо были помилованы, и только один, Роберт Локайэр, вынувший жребий смерти, был расстрелян 27 апреля. Это был «храбрыйиблагочестивый» солдат; несмотря на свои 23 года, он уже семь лет — т. е. с начала борьбы против короля — служил в армии и пользовался любовью всех своих товарищей. Умирая, он увещевал своих друзей верно служить свободе и народному благу. «Пусть моя смерть не пугает, пусть она, напротив, ободрит вас, ибо никогда еще ни один человек не умирал так спокойно, как я», — закончил он. Похороны его, происходившие 29 апреля, были превращены далеко еще не успокоившейся радикальной частью населения в огромную политическую демонстрацию. Тысячи рабочих и ремесленников с женами и дочерьми следовали за покрытым цветами розмарина (из которых один был обмакнут в кровь) гробом «мученика армии», как с тех пор стали называть Локайэра. Все отдававшие ему последний долг, как эмблему своих убеждений, носили черные или зеленые (цвета морской воды) ленты. После выхода процессии из Сити к ней присоединилась масса народа, боявшегося открыто выказывать свои чувства в Сити. «Многие называли эти похороны оскорблением армии и парламента, — писал член тогдашнего государственного совета Уайтлок, — многие называли этих людей левеллерами, но они ни на что не обращали внимания».

Лильбурн и Овертон, узнававшие в Тауэре обо всем, что происходило в Лондоне, не могли не реагировать на это дело. Услышав, что пятеро солдат приговорены к смерти, они в тот же день написали генералу Ферфаксу письмо, «в котором со строго юридической точки зрения доказывается, что генерал или военный совет, в мирное время приговорившие солдата собственной властью к смертной казни и выполнившие приговор, совершили убийство и государственную измену». Письмо, написанное «во время нашего необоснованного, незаконного и тиранического заключения в Тауэре», немедленно было напечатано. Аргументация его неотразима. Четвертый параграф «Petition of Rights» прямо гласит, что, кроме того, подписанный солдатами и офицерами (в июне 1647 г. в Ньюмаркет–Гите) договор признает армию независимой организацией свободных граждан Англии. Смелым, образным языком авторы письма говорят, что свобода и права нации для них дороже жизни и что поэтому они не могут не протестовать против жестокого приговора над Локайэром и его товарищами. О том, какое впечатление произвело письмо, свидетельствует описанная выше демонстрация, а также дальнейшие события.

Спустя десять дней после похорон Локайэра, 9 мая 1649 г., Кромвель в Гайд–парке делал смотр войскам. Значительная часть солдат имела на шляпах ленту цвета морской воды. Кромвель отлично знал, какое значение имеет эта зловещая эмблема, поэтому он настоятельно убеждал солдат не рисковать благом республики. «Все их требования будут исполнены, — говорил он, — жалованье впредь будет уплачиваться аккуратнее, парламент уже принял решения, касающиеся его распущения и избрания нового парламента. Но дисциплина в войске необходима, без военного суда в настоящее время нельзя обойтись, кто не согласен с этим, тому лучше выйти в отставку». Желающим сражаться вместе с ним и с товарищами против врагов Англии Кромвель предложил снять со своих шляп зеленые ленты. Под впечатлением его речи солдаты покорились, но настроение осталось в сущности прежнее. Однако уже самое то обстоятельство, что среди расквартированных в столице солдат обнаружилась нерешительность, имело большое значение, ибо именно в то же самое время началось брожение в полках, расквартированных в провинции. ИзБанбери,в графстве Оксфордшире, пришло известие, что капитан Томпсон с двумястами драгунами полка Валли (вероятно, это была часть драгун, высланных 25 апреля из Лондона) поднял знамя восстания. В своем манифесте «Знамя Англии» Томпсон, уже при Варе фигурировавший в качестве левеллера, энергично высказывается в пользу «Agreement’a», пересмотренного и изданного 1 мая Лильбурном и его товарищами в виде прокламации, требует удовлетворения за убийство Локайэра и Арнольда и грозит, что жестоко отомстит, если Лильбурн и его товарищи пострадают. Томпсон был очень горячим человеком, но, как мы увидим ниже, далеко не пустым хвастуном. Однако угроза его повела лишь к тому, что Лильбурн, Овертон и другие, пользовавшиеся до тех пор сравнительной свободой передвижения внутри Тауэра, были подвергнуты строгому одиночному заключению.

10 мая в Лондоне были получены еще худшие вести. В Сольсбери (Уайльтшир) почти весь полк полковника Скрупа провозгласил себя сторонником «Agreement’a» левеллеров, а командиром своим выбрал знаменщика Томпсона, брата упомянутого выше капитана Томпсона. Мятеж распространился и на большую часть полка Айртона, расквартированного в окрестностях Сольсбери, а также на полкиГаррисонаиСкиппона.Все они стремились соединиться, чтобы воспротивиться всякой попытке отправить их в Ирландию, прежде чем будут проведены обещанные реформы; все были готовы силою добиться проведения этих реформ. Мятежники все почти были опытными, старыми солдатами. Всадники Скрупа, например, были еще солдаты первого набора, они, по словам своего собственного манифеста, очень корректно составленного, были людьми, продавшими свои крестьянские хозяйства, бросившими все дела, чтобы бороться против тирании короля и епископов, и поэтому не склонными допустить возникновение новой тирании[517]. С такими людьми нельзя было шутить. Поэтому Кромвель и Ферфакс, собрав всех более или менее надежных солдат, которых оказалось около 4 тыс., форсированным маршем двинулись в Сольсбери. Прибыв 12 мая в Андовер (Гампшир) они узнали, что мятежники в Ольд–Саруме соединились с четырьмя ротами полка Айртона, а затем направились на север, собираясь, без сомнения, вступить в Букингамшир, где находились их единомышленники (полк Гаррисона) и где, вероятно, предполагалось соединиться с отрядом капитана Томпсона. Кромвель и Ферфакс также немедленно повернули на север, чтобы отрезать мятежникам путь. В Вантадже (в Беркшире) левеллеры уже натолкнулись на эмиссаров Кромвеля, последние вступили с ними в переговоры, которые, однако, не имели успеха. Тогда мятежники направились на северо–запад, в Абингдон, где к ним примкнули две роты полка Гаррисона; остальным войскам путь уже был прегражден Кромвелем и Ферфаксом. Эмиссары Кромвеля, отправившиеся вслед за мятежниками, число которых доходило в то время до 1200, снова вступили с ними в переговоры и снова безуспешно. Зато они, по–видимому, тайком давали знать Кромвелю о движениях левеллеров. Когда последние направились на запад, чтобы соединиться там со своими единомышленниками, они возле моста через Темзу вблизи Ньюбриджа, в графстве Оксфордшире, натолкнулись на целый кавалерийский полк под командою полковника Рейнольдса. Не желая без особенной крайности проливать кровь или чувствуя себя недостаточно сильными для того, чтобы начать сражение, мятежники не решились форсировать мост и отыскали брод, перешли его частью вброд, частью вплавь и, не останавливаясь, двинулись через Бамптон в расположенный вблизи границы Глочестершира Берфорд, которого они и достигли к вечеру. Туда же попал и капитан Томпсон. Его маленький отряд еще раньше был разбит полковником Валли, но он сам вместе с несколькими преданными людьми убежал от преследователей. Усталые, промокшие и, сверх того, убаюканные обещаниями кромвелевского эмиссара майора Уайта, который назвал требования левеллеров очень разумными, обещал сам вступиться за них и уверил их в благожелательстве генерала, левеллеры улеглись спать и пустили своих лошадей на пастбище. Аевеллеры были хорошие люди, но непрактичные идеалисты, поэтому Карлейль, пожалуй, прав, когда говорит об их форсированных переходах: «К чему они? Вождя нет. Неугомонный Джон [так Карлейль называет Лильбурна] сидит за каменными стенами». Зато Кромвель был настоящим вождем. В этот день он и Ферфакс проехали верхом больше 80 км, накануне они проехали, вероятно, не меньше и все–таки решили действовать ночью. Сделав небольшой привал вблизи Берфорда, они около полуночи напали на город. Говорят, что их ввел квартирмейстер Мор, которому левеллеры поручили расставить стражу. Сонные левеллеры изо всех сил старались отразить нападение, но у них не было вождя, не было плана защиты, и поэтому они не могли отразить превосходящего их своими силами неприятеля — у Кромвеля были 2 тыс. солдат. Свыше 400 человек сдались, когда им обещали помилование и разбор их требований, остальные бежали, бросив лошадей и оружие. Только два эскадрона снова сошлись под командою капитана Томпсона и отступили к Нортгемптонширу[518].

На следующий день пленные предстали перед военным судом. Четверо из них, между которыми находился и знаменщик Томпсон, были приговорены к смерти. Молодой Томпсон и два унтер–офицера умерли мужественно, особенно один из последних, о котором говорится: «Он не выказал ни малейшего сожаления о своем поведении, ни малейшего признака страха. Сняв свою куртку, он остановился довольно далеко от стены, предложил солдатам исполнить свою обязанность и спокойно смотрел на них, пока они дали залп; он не обнаружил даже тени страха или испуга». Даже Карлейль, относившийся к левеллерам крайне враждебно, не мог удержаться от следующего замечания по поводу казни: «Так умирают капралы левеллеров, по–своему энергично защищающие свободу Англии, непоколебимые до конца. Они заблуждались. Но история, в течение двух столетий оплакивавшая заблуждавшегося Карла Стюарта, пролившая о нем целое море соленой воды, не откажет в своем сочувствии и этим бедным капралам».

Четвертый из осужденных, знаменщик Дин (или Дэн), выказал сильное раскаяние и был помилован. Левеллеры считали его изменником, а суд над ним называли условленной раньше комедией; во всяком случае, Дэн, как показывают написанные им впоследствии доносы на злодейские намерения левеллеров, не был порядочным человеком. После казни Кромвель обратился к пленным левеллерам с речью, с одной из тех полурелигиозных, полуполитических речей, над которыми так много смеялись и которые все–таки редко не достигали цели. В данном случае те, к кому относилась речь, также обещали отказаться от проведения своих идей в жизнь революционными средствами. После незначительного промежутка времени мятежников распределили по их прежним полкам, а летом отправили в Ирландию, где они частью пали в борьбе с ирландскими «папистами», частью же были расселены в покинутых поместьях последних. Кромвель и его штаб в день казни после обеда отправились в Оксфорд, где тамошний университет поднес им звание почетных членов и т. д. и чествовал их празднествами. Парламент выразил Кромвелю и его сподвижникам благодарность от имени нации, а крупная буржуазия Сити, не раз проклинавшая Кромвеля и не раз отказывавшаяся опорожнять свои карманы на нужды парламентского войска, 7 июня 1649 г. в палате цеха торговцев пряностями торжественно отпраздновала победу над левеллерами банкетом в честь Кромвеля и Ферфакса, сделавшихся теперь спасителями святой собственности. Чтобы показать свою щедрость, толстосумы Сити подарили Кромвелю и Ферфаксу золотые блюда и тарелки, а затем ассигновали для раздачи лондонским беднякам 400 фунтов стерлингов.

Вероятно, почтенные коммерсанты пережили немало неприятных минут, прежде чем Кромвель избавил их от угрожающей им опасности. О злодейских замыслах левеллеров ходили самые нелепые слухи, и многие из доносов на них написаны как будто не в XVII в., а совсем недавно. Так, например, за несколько дней до упомянутого выше банкета появилось сочинение «Люди, открывшие Англию, или Принципы левеллеров, где описываются их большие, не имеющие себе подобных заговоры против [прошу внимания!] двенадцати знаменитых корпораций лондонского Сити [следует перечень их] и всех других гильдий, цехов и т. д. Опубликованос особого разрешения[подразумевается: правительства], чтобы раскрыть народу глаза и показать ему вещи, подобных которым не бывало в истории всех времен». Содержание книги явствует уже из самого заглавия ее. Прежде всего левеллеры — все без исключения атеисты худшего сорта. «Установим относительно тех, которых называют левеллерами, следующее: 1) они утверждают, что разум — Бог и что Он создал Вселенную; 2) они дерзко отрицают бессмертие души и насмехаются над теми, кто считает душу бессмертной; 4) все, что мы называем библейской историей, они считают выдумкой (idol), поэтому они говорят, что официальные священники обманули весь свет рассказом о том, как один–единственный человек по имени Адам, съев один–единственный плод, обрек всех нас смерти». Коммунизм левеллеров ужасен: «Они хотят, чтобы никто не мог называть какую бы то ни было вещь своею, по их словам, власть человека над землею — тирания, по их мнению, частная собственность — дело рук диавола, тайна египетского рабства, гибель мироздания, возобновление проклятия, возбуждение лживой, жадной плоти, враг духа и причина всех бедствий, посетивших человечество». Еще пагубнее, чем теория левеллеров, их практическая деятельность: «Поэтому их эмиссары посылаются прежде всего для следующих целей: для возбуждения батрака (рабочего) против хозяина (мастера), арендатора против землевладельца, покупателя против продавца, должника против заимодавца, бедняка против богатого, притом же для большей смелости каждый нищий должен быть снабжен лошадью»… Не следует, главное, верить официальным уверениям левеллеров: «Но вы слышите их уверения, будто они противники такого уравнения, пока его не потребует весь народ[519]. Однако эта отговорка так прозрачна, что каждый видит ее насквозь». Бедняки и рабочие составляют большинство, и их легко увлечь подобными обещаниями.

Как видно, и тогда уже процветало искусство смешивать истину с ложью, теоретические проекты с практическими требованиями, взгляды, высказанные партией, — со взглядами отдельных лиц и групп, чтобы, таким образом, дискредитировать их всех и оправдать принятые против них жестокие меры. Правда, не было также недостатка в доброжелателях, стремившихся примирить непримиримое. Так, например, на следующий день после берфордской казни в Лондоне появилась брошюра под заглавием «Серьезный совет доброму народу этой страны, касающийся так называемых левеллеров». Автор статьи, называющий себя Филолаем, признает справедливость многих требований левеллеров, но предостерегает от крайних мер. «Я поистине убежден, — восклицает автор в заключение, — что попытка осуществить фантастически–утопическое общество сильнее оттолкнула бы людей и была бы источником более дурных последствий, чем худшее из всех известных доселе обществ». Даже такой великий мыслитель, как Платон, вызвал своим фантастическим государством только — подумайте! — неодобрительные отзывы[520].

Левеллеры, со своей стороны, также не молчали. Уже вскоре после своего ареста Лильбурн и его товарищи в «Манифесте, изданном для того, чтобы окончательно очистить их от клеветы, распространяемой с целью возбудить к ним всеобщее отвращение» прямо объявили, что считают «уравнение в имуществе и в правах… крайне вредным», пока народ не выскажется единогласно за эту меру. «Парламент, — добавляли они, — в качестве условного представительства не может принимать мер, которые так глубоко затрагивают условия частной жизни; даже коммунизм первых христиан был добровольным»[521]. В мае «многие благонамеренные ученики» крипльгатского участка лондонского Сити выпустили «Благодарственное и поздравительное послание достопочтенным, находящимся в заключении Лильбурну, Овертону и др.», в котором они горячо отстаивают чистоту намерений названных лиц. В июне появляется памфлет левеллеров, в котором, между прочим, говорится: «Разве левеллеры хотят отнять у кого–нибудь землю? Поистине, если б можно было доказать, что жилище хотя бы одного из них украшено чем–нибудь принадлежащим народу — to the Commonwealth, — а не им, то пусть будет так»[522]. Между тем как левеллеров старались выставить «распределителями», их противники на практике занялись распределением. Парламент щедрою рукою раздавал своим заслуженным приверженцам конфискованные земли, а толстосумы Сити по мере сил старались использовать республику. История повторяется удивительно часто.

Однако цитированные выше памфлеты, так же как и напечатанные после них, не могли вернуть движению левеллеров его прежнего значения. Правда, левеллеры имели много сторонников среди лондонского населения, немало друзей они имели также и в армии, но последние не могли соперничать по своему влиянию с Кромвелем, а между тем политика страны все в большей мере зависела именно от армии. В массе народа не обнаружилось сколько–нибудь значительного движения против управления последней, всякое такое движение потеряло кредит в народе. К тому же Кромвель умел при помощи уверений и обещаний привлекать на свою сторону многих стоявших к левеллерам ближе, чем к какой бы то ни было другой партии, он умел быстро подавлять всякое опасное оппозиционное движение в войске и среди офицеров. Особенно много сторонников, преданных лично ему, он приобрел благодаря своей энергичной и разумной внешней политике. После многих неудачных попыток поднять знамя восстания наиболее отчаянные из непримиримых врагов Кромвеля (к последним принадлежали почти все левеллеры, называвшие его теперь только изменником и карьеристом, злейшим врагом, тираном, который больше, чем кто бы то ни было другой, препятствует водворению свободы) перешли к покушениям на его жизнь; эти покушения были также неудачны и только отравляли Кромвелю жизнь, мешая ему наслаждаться своим блестящим положением диктатора или лорда–протектора[523]. Для людей, неспособных на такие действия, но не желающих отказаться от своих стремлений, вскоре открылось другое, соответствующее новому положению вещей поле деятельности.

Но прежде чем мы перейдем к этому вопросу, мы вкратце изложим личную судьбу Лильбурна с 1649 г. до его смерти, последовавшей в 1657 г. В конце июля 1649 г., когда Лильбурн сидел еще в Тауэре, умер его старший сын. Парламент, не ответивший даже на просьбу Лильбурна разрешить ему свиданиесумирающим ребенком, выпустил его теперь под залог. Но через месяц у Лильбурна из–за его нового политического памфлета был сделан обыск, а в сентябре его за тот же памфлет снова арестовали. Совсем почти разоренный в материальном смысле, убежденный на основании личных наблюдений, что с влиянием Кромвеля немыслимо бороться, Лильбурн уступил настоятельным просьбам своего брата полковника Роберта Лильбурна и 22 октября, находясь еще в тюрьме, опубликовал открытое письмо к своим преследователям, в котором он предлагает уехать в Вест–Индию с тем условием, чтобы его оставили в покое и чтобы всем, кто пожелает примкнуть к нему, было уплачено сполна все жалованье и выдано разрешение сопровождать его, т. е. Лильбурна. На эту просьбу не последовало ответа, но зато Лильбурн 24 октября предстал в Гильдгалле перед особой судебной палатой по обвинению в государственной измене, выразившейся в опубликовании упомянутого выше памфлета «Обвинение в государственной измене, предъявленное против Кромвеля etc.». Ссылки его на то, что состав суда противоречит основным законам страны, были безуспешны, а его утверждение, что присяжные по закону должны решать не тольковопрос о фактической стороне дела,но также ивопрос о применении закона,между тем как судьи являются только «норманнскими пришельцами» и могут потерять всякое влияние на постановление приговора, если этого пожелают присяжные, — это утверждение один из взбешенных судей назвал «подлою кощунственною ересью». Но присяжные не разделяли этого взгляда и после трехдневного совещания, к великому ужасу судей и крайней досаде большинства государственного совета, оправдали Лильбурна. Приговор присяжных был такою неожиданностью для судей, что они, услышав его, не верили своим ушам и повторили свой вопрос. Зато публика, наполнявшая залу суда, после прочтения приговора пришла в такой шумный восторг, какого, по единогласному свидетельству современных летописцев, Гильдгалль никогда еще не слыхал. Между тем как судьи бледнели и краснели со злости, публика больше получаса кричала «да здравствует!» и подбрасывала шапки. Восторг перешел на улицы Лондона и в предместья. Вечером были зажжены праздничные огни, и еще несколько дней спустя событие служило предметом радостных демонстраций. Популярность Лильбурна среди массы лондонского населения была так велика, что в честь его оправдания была даже выбита медаль[524].

Правительство в течение нескольких дней оставалось в нерешительности. Лильбурн после оправдания снова был отвезен в Тауэр, так как предполагалось при малейшей возможности возбудить против него новый процесс; но на правительство со всех сторон сыпались настоятельные убеждения признать постановление присяжных и освободить оправданного. Из членов государственного совета в пользу Лильбурна с особенной энергией выступили Генри Мартен и граф Грей оф Гроби — один из немногих лордов, стоявших на стороне индепендентов; в конце концов их мнение восторжествовало, чему в немалой степени способствовало то обстоятельство, что Кромвель с большею частью войска находился еще в Ирландии. Государственный совет признал себя побежденным, и 8 ноября Лильбурн, Овертон, Прэнс и Вальвин были освобождены[525].

В следующем месяце, в конце декабря 1649 г., Лильбурн был избран членом представительства от Сити. Но реакционеры Сити добились от парламента отмены его избрания на том основании, что Лильбурн отказался объявить себя безусловным сторонником существующего строя и что он, как «лицо опороченное», не имеет права занимать такую почетную должность. Зато летом 1650 г. парламент, наконец, отвел ему землю на сумму присужденного ему, но еще не выданного, вознаграждения. В 1651 г. Лильбурн, благодаря одному из своих родственников, был замешан в гражданский процесс с членом государственного совета и ньюкэстльским губернатором сэром Артуром Гацельригом. Лильбурн с обычною страстностью вступился за своего родственника, который, по его мнению, лишился своей законной собственности благодаря тому, что влиятельный «гранд» злоупотребил своим положением. В конце концов дело дошло до парламента, который поручил специальной комиссии исследовать его. Приговор был постановлен в пользу Гацельрига, а Лильбурн, назвавший этот приговор в одном из своих памфлетов несправедливым и пристрастным, в начале 1652 г. «за неповиновение» был приговорен парламентом (!) к денежному штрафу в 7 тыс. фунтов стерлингов и к пожизненному изгнанию. Все протесты и петиции против этого приговора оказались безуспешными, и весною 1652 г. Лильбурн во второй раз очутился изгнанником в Голландии; на этот раз он оказался там в обществе вождей той партии, от которой он бежал раньше; в Голландии нашли себе приют многие изгнанные и добровольно эмигрировавшие «кавалеры». Соблазн вступить с ними в союз против ненавистного «узурпатора» Кромвеля был очень велик, и кавалеры, наверно, не раз делали предложения в этом смысле, но у нас нет никакого основания не верить напыщенному заявлению Лильбурна, что он отклонил всякие сношения с ними. Правда, в Лондоне было получено донесение, что Лильбурн предложил герцогу Букингемскому и другим кавалерам вернуться за 10 тыс. фунтов стерлингов в Англию и низвергнуть Кромвеля; однако Лильбурн вполне убедительно показал, что это донесение составлено шпионами, находившимися на содержании у Кромвеля, а им вряд ли можно доверять больше, чем самому Лильбурну, наиболее характерной чертой которого являлась беззаветная правдивость, много раз вредившая его собственным интересам. К тому же Лильбурн был слишком умен для того, чтобы надеяться при помощи сравнительно ничтожной суммы достигнуть низвержения Кромвеля как раз в тот момент, когда последний, благодаря своим новым победам над шотландцами и ирландцами, достиг апогея власти, т. е. достигнуть того, чего не могли сделать при гораздо более благоприятных обстоятельствах и при наличности несравненно больших средств Карл I и купечество Сити. Против этого обвинения говорят, наконец, письма, которые Лильбурн писал в изгнании своим политическим друзьям. В этих письмах он непрестанно увещевал последних не отступать от радикально–республиканских принципов и неустанно бороться за их осуществление. Об одном из этих писем мы уже упоминали выше. Оно адресовано Генри Мартену и замечательно тем, что содержит пространный очерк борьбы партий в Риме и Греции и что автор заимствует республиканские образцы именно из истории этих стран, игнорируя библейские примеры. В этом также сказывается переход к идеологии, характеризующей французскую революцию.

Когда Кромвель в апреле 1653 г. силою разогнал оказавшийся окончательно непригодным долгий парламент и созвал новый, состоявший из 139 влиятельнейших индепендентов, уже охарактеризованный нами «малый» парламент, или парламент Барбона, Лильбурн подумал, что по закону вместе с парламентом должно быть также уничтожено изданное последним постановление об изгнании его, Лильбурна, и поэтому вернулся в Лондон. Кромвель, однако, держался иного мнения. Как только Лильбурн вернулся, он велел арестовать его и подвергнуть суду за нарушение постановления об изгнании, что каралось наравне с государственной изменой. Снова на государственный совет отовсюду посыпались массовые петиции в пользу Лильбурна, но они остались такими же безрезультатными, как опубликованное Лильбурном немедленно после его возвращения послание «Обращенная к Кромвелю просьба изгнанника о защите». Парламент, к которому Лильбурн обратился, как только он был созван (в начале июля 1656 г.), тоже мог только передать дело Лильбурна суду присяжных, так как оно было подсудно последнему. Впрочем, это было скорее в интересах Лильбурна, нежели в интересах Кромвеля. Если бы большинство этого «пуританского» парламента было менее независимым, то ему стоило бы только принять просьбу Лильбурна судить его, чтобы иметь возможность постановить приговор, которого тот не мог бы опротестовать. Но для этого большинство было именно слишком «индепендентно». Перечень реформ, начатых этим парламентом, показывает, что его политические взгляды были очень близки к взглядам Лильбурна. Особенно упомянутое уже выше постановление парламента о составлении свода законов на английском языке вполне соответствовало требованиям, изложенным Лильбурном в его сочинении «The Legal Fundamental Liberties».

Прошло несколько недель, прежде чем присяжные в Ольд–Байлее приступили к разбору дела Лильбурна, который настоятельно требовал, чтобы ему до разбора дела был вручен обвинительный акт, для того чтобы он мог посоветоваться с юристами. Справедливость и законность своего требования Лильбурн доказывал с обычною диалектикою и в конце концов совершил, по выражению одного выдающегося английского юриста, «великий, никем раньше его не совершавшийся подвиг»: добился выдачи ему обвинительного акта. 20 августа состоялся суд. Сочувствие населения к Лильбурну возросло до такой степени, что Кромвель счел нужным держать под оружием несколько полков, чтобы в случае надобности пустить в ход силу(Thurloe.State papers, стр. 366).

Среди населения во множестве распространялись листки с надписью:

«And what, shall then honest John Lilburne die!

Three score thousand will know the reason why»[526].

Число приверженцев Лильбурна не было, правда, так велико[527], но агитация в это время сделалась крайне интенсивной, и популярность Лильбурна очень возросла; это доказывается как упомянутой выше мерой Кромвеля, так и множеством памфлетов той эпохи, написанных по поводу процесса Лильбурна[528]. После двадцатичасового заключительного заседания, во время которого Лильбурн защищался с обычным своим искусством (процесс со всеми подробностями отпечатан в «State Trials»Коббета),суд постановил приговор:невиновен.

Тут, однако, снова оказалось, что быть оправданным — еще не значит быть освобожденным. Государственный совет держал Лильбурна под строгим надзором и велел тщательно проверить его дело, для того чтобы иметь возможность отменить приговор. Присяжных каждого по одиночке привлекали к ответственности, но они не сдались и твердо поддерживали свой приговор. Очевидно, путем законного судебного преследования Лильбурна невозможно было засудить. Оставалось прибегнуть к помощи «государственных соображений». В декабре 1653 г. был распущен «малый парламент», создана новая конституция, а Кромвель был назначен «лордом–протектором» республики с почти королевскими полномочиями, В марте 1654 г. Лильбурна на основании высказанных им во время его процесса «мятежных» взглядов перевели на остров Джерсей, где его держали в заключении, как государственного преступника. На Джерсее, где английских законов не существовало, было легче всего не обращать внимания на ссылки в «Habeas–Corpus». Пока Кромвель мог доверять губернатору острова, до тех пор опасный народный вождь был безвреден для него.

Лильбурн был обезврежен, и Джерсей в этом смысле сделал больше, чем мог ожидать Кромвель. Парламент ассигновал Лильбурну содержание в два фунта стерлингов в неделю, так что в материальном отношении по крайней мере ему не приходилось терпеть нужду, но зато духовное одиночество, по–видимому, отражалось на нем очень тяжело. Не менее угнетающе действовали на Лильбурна также и вести из Англии, откуда сообщалось о неуспехе всех предпринятых его товарищами против Кромвеля действий. С 1654 г., со времени установления протектората, начался целый ряд покушений на жизнь Кромвеля, которые устраивались левеллерами, анабаптистами, монархистами и проч. В душе Лильбурна произошел перелом, который, впрочем, пришлось пережить многим его единомышленникам. В нем наступила реакция против прежней кипучей жажды деятельности, он стал пассивнее относиться к жизни, его охватили сомнения в правильности старого метода борьбы, сомнения в возможности достигнуть желанной цели путемполитическойборьбы, сомнения взрелостинарода; к этому присоединилось дурное состояние здоровья — и Лильбурн отказался от ведения борьбы прежними средствами; пылкий дух его был сломлен. Осенью 1655 г. государственный совет, вероятно осведомленный о происшедшей в Лильбурне перемене, перевел его с острова Джерсея вДуврскуюкрепость. Здесь он по–прежнему находился в заключении, но имел зато возможность чаще видетьсясдрузьями. Спустя несколько недель после переселения Лильбурна в Дувр в лондонских газетах появилось известие, подтвержденное письмами Лильбурна к его друзьям, что он примкнул к вновь народившейся и приобретавшей все большее значение сектеквакеров,облекся в одежду друзейвнутреннего света.Самый выдающейся вождь политических левеллеров кончил свою деятельность так же, как и главный представительистинныхлевеллеров.

Кончилась, впрочем, не одна только политическая деятельность Лильбурна. В конце июля 1657 г. он получил разрешение отправиться (по представлении залога) в Элтгам, возле Лондона. Здесь он нанял для своей жены дом, для того чтобы она в случае болезни была вблизи своих родных. Услышав об этом, Кромвель 19 августа собственною властью приказал, чтобы Лильбурн в течение десяти дней вернулся в Дувр. Вероятно, Кромвель не верил в безвредность Лильбурна. Впрочем, приказ его оказался излишним, иная власть наложила свою руку на опасного человека. Десять дней спустя, 29 августа 1657 г., «беспокойный» Джон сделался совсемспокойнымчеловеком. Постоянные преследования преждевременно сломили его силы, и он умер сорока лет.

Тело Лильбурна было перевезено в Лондон, где оно еще послужило предметом спора между его старыми и новыми единомышленниками. Первые желали хоронить его по обычаю, с покровом; последние же (квакеры) — в простом гробу безо всяких украшений. Квакеры составляли в толпе, собравшейся перед домом Лильбурна, большинство (!), и поэтому их желание восторжествовало. Когда гроб выносился из дому, кто–то сделал попытку покрыть его бархатным покровом, но квакеры воспрепятствовали этому. Они подняли гроб и, неся его на плечах, сомкнутыми рядами отправились на кладбище.