I. Анабаптисты перед крестьянской войной

Один из центров коммунистического движения в эпоху германской реформации находился вСаксонии,другой такой же центр существовал вШвейцарии —в этом своеобразном конгломерате крестьянских и городских республик, сомкнувшихся вокруг главной горной цепи Альп для совместной защиты от общего врага.

Уже в конце XIII в. горные округа Швиц, Ури и Унтервальден поднялись против эксплуатации и гнета землевладельцев, особенно духовных, и усилившегося дома Габсбургов. Благодаря их способности к борьбе и недоступности их страны борьба за свободу была успешной. К победоносным кантонам в XIV в. примкнули соседние города, угрожаемые возникающим абсолютизмом так же, как южногерманские рейнские города, которые вели тогда борьбу против подобного же врага. Но города швейцарского союза, благодаря союзу со старыми кантонами, достигли большего успеха, чем их северные товарищи на Рейне. В борьбе Людвига Баварского против папства и Габсбургов швейцарцы были на стороне Людвига. Католическая реакция при Карле IV, отразившаяся так тяжело на немецких городах, не коснулась свободы членов швейцарского союза. В XV в. они были уже настолько сильны, что могли перейти в наступление, особенно против кровного врага своего — Габсбургов, и могли уже значительно расширить свои владения завоеванием или куплей.

Итак, они сделались совершенно независимыми от Германской империи и сумели также ограничить папскую эксплуатацию.

Это новое независимое государство, однако, не сделалось в то время государством единым. Его скрепляло сознание, что каждая из составных его частей сама по себе бессильна в сравнении с гораздо более ее Могущественными соседними князьями, но в этом одном и заключалась, пожалуй, почти вся общность интересов между отдельными кантонами; в то же время существовала резкая противоположность интересов экономически отсталых крестьянских старых кантонов и богатых, экономически развитых городов.

Эта противоположность интересов резко обнаружилась в эпохуРеформации;старые кантоны не были заинтересованы в ней, ибо папская эксплуатация, вообще сильно ограниченная в союзе, совсем почти не касалась этих бедных округов. Зато они имели основательную причину быть в хороших отношениях с католическими государствами — с Францией, Миланом, Венецией, с папой, а также с Габсбургами, ибо государства эти были главными потребителями единственного ценного товара, который могли тогда вынести на рынок швейцарские крестьяне и мелкие дворяне, а именноих воинственных сыновей.Так называемая «Reislaufen» (служба в наемном войске) являлась главным источником доходов сельского населения Швейцарии, особенно горных кантонов. Примкнуть к реформации — значило бы разорвать сношения с католическими государствами, это же в свою очередь означало прекращение богатых источников доходов. Поэтому добрые крестьяне крепко держались веры отцов.

Иначе обстояло дело в городах; городское мещанство не было заинтересовано в наемной службе в чужих войсках. Она была ему, напротив, неприятна, так как усиливала могущество враждебного ему дворянства и увеличивала способность к сопротивлению и самостоятельность низших классов, которые это мещанство эксплуатировало. Ибо швейцарские наемники были большею частью не безродными пролетариями, а сыновьями крестьян, возвращавшимися по окончании службы домой.

Зато города имели полное основание относиться враждебно к католичеству. Хотя в Швейцарии папская эксплуатация была более ограничена, чем в Германии, все–таки жадное папство в богатых городах гораздо больше цеплялось за свои права, чем в бедных горных округах. Но столь же важным, как антагонизм с папством, сделался антагонизм с католическими князьями, и прежде всего с Габсбургами. Немецкая реформация была восстанием не только против папы, но и против императора, т. е. против дома Габсбургов. Так на нее и смотрели в Швейцарии.

Правда, для старых кантонов дом Габсбургов давно уже перестал быть «кровным врагом»; они были уже слишком сильными, чтобы этот княжеский род мог угрожать им, вражда же с ним не могла принести никакой выгоды. Напротив, благодаря ей они потеряли бы плату своим наемникам и деньги, которыми их подкупали. Совсем иным было отношение городов Северной Швейцарии, находившихся на границе владений Габсбургов. Последние постоянно угрожали им, с жадностью стремились овладеть ими и, таким образом, находились в постоянной вражде с ними. Больше всех заинтересован был в борьбе с ГабсбургамиЦюрих.Он сделался пионером реформации в Швейцарии, между тем как старые кантоны выступили на защиту католицизма; потомки Телля соединились для этой цели с Фердинандом Габсбургом.

КаквГерманской империи, так и в Швейцарии реформационное движение вызвало движение коммунистическое. Но условия в Швейцарии были совсем иными, чем в Саксонии, и потому характер швейцарского коммунизма сильно отличался от саксонского.

Саксонский коммунизм был моложе и находился под сильным влиянием таборитских традиций, на Швейцарию же последние оказали едва заметное влияние. Зато Швейцария давно уже подвергалась влиянию вальденсов и беггардов, из которых первые являлись из Южной Франции и Северной Италии, а вторые выходили из Нидерландов и распространялись по течению Рейна через Кельн и Страсбург до Бозеля.

Но в то время как табориты действовали насилием, вальденсы всегда были склонны к миролюбию. Уже одно это различие должно было привести к тому, что коммунисты в Швейцарии чувствовали, думали и действовали иначе, чем в Саксонии. Однако характер социального движения в какой–либо стране в гораздо большей степени определяется особенностями ее социальных и политических условий, нежели внесенными извне учениями. Эти социальные и политические условия в Швейцарии во многом очень сильно отличались от саксонских. В Саксонии развиты были главным образомгорные промыслы,в особенности добывание серебра. Промыслы эти способствовали возникновению княжеской власти, но создали в то же время в лице горнорабочих сильный, своевольный, скученный большими массами пролетариат, способствовали развитию товарного производства в сельском хозяйстве, усиливая в то же время у землевладельцев жадность к завладению землею и до крайности обостряя все социальные противоречия того времени.

Совсем иначе обстояло дело в Швейцарии. Там не было горного промысла, не было поэтому и способного к сопротивлению массового пролетариата. Сельское хозяйство было в большинстве еще очень первобытным, земельный коммунизм был еще очень силен, а абсолютизма не было и следа. Напротив, мы видим там крестьянские и городские республики, крестьянскую и мещанскую демократию, которая пока еще слаба, подвергается опасности извне и относится с симпатией к коммунизму, ближайшие враги которого являются также и ее врагами.

Все это усиливало миролюбивые тенденции вальденсов и беггардов в Швейцарии. Но благодаря тем же условиям движение было не настолько пролетарским, как в Саксонии, ибо классовые противоречия не были еще обострены так, как в последней. Число коммунистов из высших классов в Саксонии в эпоху Мюнцерова движения было очень незначительно. Это было, вероятно, одной из причин того, что Мюнцер так выделялся из безымянной массы, вынесшей его вперед и сделавшей его ужасным, но не давшей никаких бойцов, которые были бы в состоянии закрепить свою личность и воспоминание о ней в литературе.

Среди швейцарских и других находившихся под их влиянием коммунистов дело обстояло совсем иначе; между ними была масса людей образованных, с выдающимся социальным положением. Здесь внимание наше не останавливается на ком–либо одном; напротив, можно потеряться перед массой интересных характеров, которые нам здесь встречаются. Швейцарское движение было слабее, и его историческое значение меньше, чем значение саксонского движения, но в литературном отношении оно интереснее и в смысле интеллектуальном стоит выше.

Вот все, что мы считаем нужным сказать для общей характеристики Движения.

В XIV и XV вв. мы встречаем в Швейцарии многочисленные следы вальденсов и беггардов — следы кровавые — казни последователей этих сект. Это были большею частью люди из низших классов — ремесленники, крестьяне, пролетарии, проповедовавшие коммунизм на тайных собраниях как тайное учение. Рядом с этим пролетарским движением в начале XVI в. возникло, очевидно, нечто вроде коммунизма «салонного» в гуманистических кружках.

В то время как Цюрих играл для Швейцарии роль Виттенберга, Базель сыграл для нее ту же роль, какую сыграл для Саксонии Эрфурт; он сделался в Швейцарии главным очагом гуманизма. В Базеле составился целый кружок свободомыслящих ученых и художников, центром которого с 1513 г. былЭразм Роттердамский,закадычный друг Томаса Мора и самый знаменитый из гуманистов Севера. С временными перерывами, когда он путешествовал в Нидерланды, особенно в Льеж и другие города, он жил в Базеле до самой смерти (1536 г.). В этом кружке обсуждались разнообразнейшие новые идеи, вероятно, также идеи появившихся позднее анабаптистов. На это указывает, между прочим, письмо Эколампадиуса — базельского ученого, с которым мы уже знакомы. В 1524 г. он во время пребывания Мюнцера на швейцарской границе вошел с последним в сношения и предложил ему проповедовать народу. Впоследствии, правда, осторожный профессор отрицал всякие подобные сношения с Мюнцером; он якобы едва был знаком с ним и узнал его имя, только будучи приглашен к нему. Но Эколампадиус имел также сношения и с другими опасными людьми, например с магистром Гансом Денком, сделавшимся впоследствии одним из наиболее выдающихся теоретиков анабаптизма. Эколампадиус, лекции которого Денк слушал, доставил ему в 1523 г. место ректора в школе Зебальда в Нюрнберге. Но взгляды Денка вызвали там неудовольствие. У него произошло столкновение с властями, и он должен был, как мы увидим ниже, оставить Нюрнберг. Эколампадиуса обвиняли в том, что он поддерживал взгляды Денка. Против этого обвинения базельский ученый защищался в письме к нюрнбергскому патрицию Вилибальду Пиркгеймеру, написанном 25 апреля 1525 г. «Денк не от меня воспринял яд, если он вообще воспринял его от кого–нибудь… но лет 10 назад [т. е. в 1515 г.], по слухам, некоторые весьма ученые люди в тесном кружке говорили об этом [о ереси, которую исповедовал Денк]; от них он, может быть, и узнал ее»[276].

Между «учеными людьми», собиравшимися тогда в Базеле, мы находим многих, сделавшихся впоследствии главарями анабаптистов; в 1521 и 1522 гг. сын цюрихского патрицияКонрад Гребельбыл там уже «необыкновенным знатоком Евангелия». Там часто бывал докторБалтазар Губмейериз Вальдсгута; затем к этому кружку принадлежали еще швабВильгельм Рейблин,священник св. Альбана в Базеле,Ульрих Гугвальд,базельский профессор, который, как мы видели выше, вместе с Эколампадиусом предлагал Мюнцеру агитировать. Там же мы находимЛюдвига Гецера,книготорговцаАндрея на Штюльцене, Симона Штумпфаи других. Все они сделались впоследствии агитаторами анабаптистов.

В приводимом Келлером длинном списке, из которого мы берем эти имена, нам еще кажутся достойными вниманиянидерландец Роде,работавший впоследствии на Севере и привлекший на сторону анабаптистов Юргена Вуленвебера, и рыцарь Де Кокт, представительюжнофранцузских«братьев». Базельцы находились в теснейших сношениях как с Югом, так и с Севером.

Кроме этих указаний, заимствованных нами у Келлера, мы приведем еще тот факт, что коммунистическая утопия Томаса Мора, о которой мы еще будем говорить в другом месте, именно в Базеле больше всего обратила на себя внимание.

Первое издание написанной по латыни «Утопии» появилось в 1516 г. в Льеже под наблюдением друга Мора Эразма, находившегося в том году как раз в Льеже. В 1518 г. понадобилось второе издание, и оно появилось в Базеле у знаменитого типографа Фробена. Из письма Беатуса Ренануса к Пиркгеймеру[277]видно, как усердно обсуждалась тогда в Базеле «Утопия».

В 1524 г. появился первый немецкий и вообще первый перевод «Утопии» также в Базеле, изданный Клавдием Канциункуля[278].

Было бы весьма важно доказать гипотезу Келлера, которую он излагает в своей уже много раз цитированной книге «Die Reformation und die älteren Reformparteien», а именно что в Базеле типографы были главными носителями вальденских и беггардских традиций и передали их ученым.

Именно в начале XVI в. Базель сделался важнейшим центром типографского дела для всей области, где употреблялся немецкий язык. Наряду со всемирно известным заведением Фробена, которого мы уже называли, там возникли типографии Амандера, Петри, Генгенбаха, Кратандера, Капито и проч. Типографы в Базеле играли выдающуюся роль; они находились в самом тесном общении с художниками и учеными этого города. Келлер указывает на слова Лорка (в сочинении последнего «Handbuch der Geschichte der Buchdruckerkunst»): «Редко наука, искусство и техника действовали так дружно в одном направлении». Но Келлер отыскал также целый ряд сношений типографов, особенно базельских, с вальденсами и беггардами. Особенно достойно внимания то обстоятельство, что все немецкие переводы Библии, появившиеся в печати раньше перевода Лютера, одинаковы. Все они сходны с немецким переводом XIV в., и Келлер убедительно доказывает, что этот перевод сделан вальденсами. Тот же перевод употреблялся у анабаптистов и их преемников меннонитов (по существу это была всегда одна и та же Библия; различие существовало лишь в наречии).

Факт, что типографы воспроизводили всегда исключительно вальденский перевод, действительно дает основание предполагать, что вальденские традиции были очень распространены и очень жизненны среди них.

В этом нет ничего невероятного. Правда, коммунистические симпатии, на которые указывает склонность типографов к вальденсам, мы не можем объяснить особенным положением их класса. Типографы, стоящие так близко к художникам и ученым, вербовавшиеся отчасти из их среды, еще более, чем обыкновенные ремесленники, являлись привилегированным классом, не заинтересованным во всеобщем уравнении. В крайнем случае можно бы сказать, что типографы в качестве интеллигентных наемных рабочих, т, е. людей эксплуатируемых, скорее могли выставлять коммунистические идеалы, чем другие образованные классы того времени — духовенство, профессора и юристы, специальная деятельность и интересы которых были гораздо теснее связаны с сохранением существующих классовых различий. Но коммунистические симпатии типографов объясняются гораздо проще, если пойти обратным путем: легче найти мост от коммунизма к печатному делу, чем от последнего к первому.

Мы раньше уже часто имели случай указывать, насколько коммунисты интересовались хорошим народным образованием. Интерес этот можно проследить начиная от вальденсов. Он повел к тому, что коммунисты ревностно ухватилась за новое средство воспроизводить в массовых количествах Писание и распространять его в народе.

Мы знаем, что «братья совместной жизни» занимались, главным образом, перепиской и распространением книг. Когда появилось книгопечатание, они были в числе первых занявшихся им и основавших типографии; первая типография была основана в Мариентале возле Гейзенгейма в Рейнском округе (чуть ли не в 1468 г., но во всяком случае раньше 1474). За нею вскоре последовали многие другие. Один из первых выдающихся парижских типографов, Иодокус Бадиус Асцензиус, был учеником братской школы[279].

Мы уже упоминали о том, как усердно занимались книгопечатанием богемские братья.

Мюнцер в годы своих странствований, по–видимому, также «примкнул к типографам в качестве ученого помощника»(Зейдеман).В Альштэте он содержал собственного типографа и среди нюрнбергских типографских подмастерий у него были последователи.

Упомянутый выше анабаптист Ганс Денк с особенным удовольствием работал в типографиях сначала в Базеле, в заведении Кратандера, а постом в заведении Курио. В 1525 г., после изгнания из Нюрнберга, он работал в Сан–Галлене.

Не подлежит сомнению, что коммунисты очень интересовались типографским делом и доставляли ему массу работников; однако мы не решаемся сказать об этом что–нибудь более определенное.

Вполне осветить мрак неизвестности, окружающий возникновение секты анабаптистов или, вернее, ее связь с прежними коммунистическими сектами, до сих пор все еще невозможно. Новая секта явно обнаружилась лишь в Цюрихе в эпоху реформацииЦвингли.

Лютеранская реформация началась борьбою против одного из наиболее действительных средств перетаскивать деньги из Германии в Италию — борьбою против индульгенций. Цвингли же начал свою реформационную деятельность (сначала с 1506 по 1516 г. он был священником в Гларусе, с 1516 по 1519 г. — священником в Эйнзидельне, а затем в Цюрихе) борьбою со средством, помогавшим переводить папские деньги в Швейцарию, т. е. с наемничеством. Лютер выступил в качестве богослова, Цвингли — в качестве политика. Первые его нападки были направлены не против католических догматов, но против соседних крупных католических династий Валуа и Габсбургов еще в 1519 г. Цвингли был на таком хорошем счету у курии, что когда он заболел чумою, папский легат поспешно послал к нему своего лейб–медика. Лишь когда волны германской реформации достигли Швейцарии и привели ее в движение, лишь тогда борьба с католическими державами превратилась в борьбу с католицизмом (1522). Но раз ступив на этот путь, цюрихцы быстро и без особенных затруднений продолжали идти по нему.

«Лишь в 1523 г., — говорит Вегелин, — вдруг происходит церковная реформация. Цвингли без особенной подготовки развил в заключительных речах первого происходившего в январе 1523 г. в Цюрихе диспута полную программу всей своей реформы. В этом он был совсем не похож на Лютера, который в своих 95 знаменитых тезисах в сущности только повторяет 95 раз одно и то же, т. е. оправдание посредством веры; ибо он и заботился–то единственно об этом. Лютер пришел к реформе шаг за шагом, его толкало к ней противодействие католической иерархии, а в ясном уме Цвингли все здание реформации вырисовалось уже в 1523 г. и было изложено им в 65 «заключительных речах» (тезисах), которые если не по внешнему действию, то по научному значению далеко превосходят Лютеровы тезисы.

Следующие годы представляют целый ряд триумфов: один за другим быстро следуют разрывы с церковными властями — сначала с Констанцем, а затем и с Римом, упразднение монастырей, духовенства, обмирщение всей церковной власти, упразднение икон[280]и обедни. Все это составляет одно связное, замкнутое целое, и можно сказать, что в 1525 г. реформация в Цюрихе была блестяще закончена как в городе, так и во всем кантоне»[281].

Но хотя Цвингли и превосходит Лютера по ясности и последовательности, все–таки в одном отношении цвинглианское реформационное движение шло тем же путем, что и лютеранское. Как последнее, так и первое сначала основывались на совместной деятельностивсехнедовольных Церковью классов. Но в первом, как и в последнем после совместной борьбы начался раскол. Каждое из объединившихся направлений или классов старалось использовать победу в своих интересах. Вождь движения, реформатор, который до тех пор поддерживался всеми этими партиями, должен был принять сторону одной из них, должен был обратиться против части своих прежних помощников. Это особенность всех революционных движений, возникших путем совместного действия различных классов с противоположными интересами. Виклефа постигла в этом случае та же участь, что и Лютера, а Гусу пришлось бы испытать то же самое, если бы он дожил до возникновения секты таборитов. Лютер отличался только быстротою, с которою в нем совершился переворот, недостатком фактических мотивов для последнего и озлоблением, с каким он нападал на своих вчерашних «милых братьев».

Когда в Цюрихе произошел конфликт с господствующей Церковью, тамошние коммунисты–сектанты не считали более нужным сохранять свою тайну. Уже весной 1522 г. власти заметили, что в Цюрихе существует школа еретиков — организация, в которой работает в качестве учителя книгопродавец Андрей на Штюльцене, прежде принадлежавший к базельскому кружку. Между членами ее мы находим цюрихского гражданина Клауса Готтингера, ткача Лоренца Гохрютинера, булочника Генриха Аберли и портного Ганса Окенфуса — все они впоследствии анабаптисты. В 1522 г. общество еще не подвергалось преследованиям; напротив, мы видим Готтингера и его товарищей в самых дружеских отношениях с Цвингли.

Осенью 1522 г. Конрад Гребель вернулся из Базеля в Цюрих и немедленно примкнул к школе еретиков. Происходя из богатой и независимой семьи, он учился в Вене и Париже, приобрел себе славу ученого, но сильно повредил здоровье разгульной студенческой жизнью. Вследствие этого у него произошел разлад с родителями, который еще усилился благодаря тайному браку, заключенному им против их воли. Его материальное положение сильно страдало от этого.

Вернувшись в Цюрих, Гребель с энтузиазмом примкнул к церковному движению, сделался одним из «братьев», но остался в наилучших отношениях с Цвингли.

За ним последовали многие товарищи из базельского кружка, так как им казалось, что в Цюрихе открывается более широкое поле деятельности. Вильгельм Рейблин оставил свой приход в Базеле и получил таковой же в Витиконе; Симон Штумпф сделался священником в Гёнге, возле Цюриха. В 1523 г. мы находим в Цюрихе также Людвига Гетцера, молодого ученого священника из Тургау, также жившего прежде в Базеле.

К пришедшим извне присоединились многочисленные прозелиты из самого города. Наиболее выдающимся из них былФеликс Манц,получивший филологическое образование и вскоре наряду с Гребелем ставший в первых рядах «спиритуалов», как называли себя сначала цюрихские братья. Собрания общины происходили обыкновенно у матери Феликса.

Община росла и стала сознавать свою силу; Цвингли заигрывал с нею. Теперь уже надо было толкать ее вперед, по пути социальных реформ. Из–за этого дело дошло до конфликта, который обострялся все более и более. Братья требовали уничтожения церковных налогов и десятины; Цвингли не раз выражал свое согласие с ними в этом вопросе, но теперь он испугался своих союзников; 22 июня 1523 г. великий совет определенно высказался против уничтожения церковной десятины, и реформатор понял этот намек. Спустя три дня он прочел в соборе проповедь, в которой становился на точку зрения совета. Этим он уже показал, что не желает идти дальше об руку с братьями.

Однако последние не считали борьбу оконченною и предложили Цвингли организовать Церковь независимо от государства. Ответом на это осенью явилось учреждениегосударственной церкви,благодаря чему решение всех церковных вопросов было передано великому совету, т. е. господствующим классам.

Вегелин пишет об этом: «Цвингли в полном согласии со светскими властями создал государственную церковь, стесняющую свободу религии еще гораздо сильнее, чем это было при католическом режиме. Не подлежит сомнению, что в начале XVI в. можно было верить и не верить во что угодно, надо было только согласиться кой–как подчиняться католическим обрядам иплатить священникам пошлины;тогда никто не спрашивал о внутреннем убеждении. Реформированная церковь выставила противоположный — не столько безнравственный, сколько неразумный принцип: ты в душе должен быть моих убеждений»[282].

Это установление было пощечиной для «спиритуалов». Они начали борьбу против папской церкви не для того, чтобы сделать из нее безвольное орудие власти в руках имущих классов. Борьба между ними и Цвингли сделалась теперь ожесточенной; но между тем как «спиритуалы» боролись только словом, Цвингли имел в своем распоряжении всю государственную власть и усердно пользовался ею. Уже в конце 1523 г. дело дошло до арестов и высылок братьев. Так, например, в декабре этого года был выслан Симон Штумпф.

Преследования эти не испугали братьев, они только усилили их ревность и увеличили сплоченность. Секта быстро распространялась в городе и в деревнях. Изгнанники распространили учение в соседние кантоны, где оно скоро привилось. Но в то же время братья стали резче отделяться от прочей массы населения. Их главною особенностью являлось отрицаниекрещения детей.

В таком положении застал их 1525 г.

II. Учение анабаптистов

В 1525 г. теоретики анабаптизма еще не высказывались, их рассуждения касались главным образом богословского обоснования и развития их учения. Последнее в главных чертах уже с достаточной ясностью проявилось в начале крестьянской войны[283]. Нам кажется, что удобнее всего изложить это учение здесь, прежде чем приступать к рассказу о судьбе секты.

Исследователю учения анабаптистов прежде всего бросается в глаза сильное различие во мнениях между ними. Себастиан Франк, хорошо знавший и понимавший их, симпатизирует им во многом, хотя и относится к ним скептически и со страхом. Он рассказывает о них в своей хронике, появившейся в 1531 г.: «Хотя все вообще секты имеют внутренние подразделения, но баптисты особенно не согласны в мнениях между собою, так что я даже не могу сказать о них ничего точного и определенного»[284].

Булингер тоже говорит в своем сочинении против анабаптистов: «Иные думают, что невозможно точно описать все подразделения, противоположные мнения и вредные и отвратительные секты или скопища у анабаптистов; действительно верно, что между ними можно найти лишь немногих согласных между собою — у каждого из них своя тайна, т. е. собственная фантазия». Поэтому он и не хочет описывать все их секты и «выдумки каждого сумасброда» отдельно, а желает описать лишь важнейшие направления между ними[285].

Разнообразие мнений и разъединенность не являются собственностью только баптистов. Мы уже встречали это явление у вальденсов, беггардов и таборитов. Отчасти оно является результатом их большой терпимости в делах веры, приводившей к тому, что, например, в Таборе различные секты мирно жили вместе, отчасти же следствием того обстоятельства, что секты эти лишь редко достигали прочной открытой организации. Поэтому понятие об анабаптисте осталось таким же неопределенным, как, например, теперь в России понятие о нигилисте. Летописцы причисляют к анабаптистам самые различные секты. С другой стороны, вполне естественно, что каждое революционное, а следовательно, критическое движение относится критически не только ко всему внешнему миру, но и к своему внутреннему содержанию. Поэтому в начале, пока у него нет твердой почвы под ногами и оно идет ощупью, всякое революционное движение склонно к расколам; анабаптисты же — по крайней мере в Германии — не переходили этой стадии.

Булингер описывает различные направления среди анабаптистов более подробно, но и в более враждебном тоне, чем Франк. Мы будем придерживаться последнего и сообщим здесь некоторые отрывки из его сочинений.

«Одни, — говорит он, — празднуют воскресение, другие нет. Некоторые из них имеют правила, касающиеся особенностей в одежде и пище и по внешности стараются отделиться от других людей, но таких немного. Другие же приспособляются к обстоятельствам. Некоторые учат, что они не могут грешить, «большая часть проповедует крест», делает себе «божество из страданий». Некоторые проповедуют и терпят за это муки, некоторые думают, что настало время молчать, другие страдают экстазом и пророчествуют. Иные очень большое значение приписывают видениям и снам, другие же ставят их ни во что. Последние придерживаются буквы Писания. Многие не придают значения ни проповедям, ни книгам.

Многие постоянно молчат и имеют множество правил, касающихся внешности… одежды, волос, еды и разговоров; их называют молчаливыми братьями. Другие же держатся полной свободы в этих вещах.

Одни придают много значения Писанию, другие только непосредственному Откровению Божию. Последние полагают, что можно сделаться верующим и получить спасение без помощи Писания. Почти все считают детей чистыми и невинными, а первородный грех — грехом неважным как у детей, так и у взрослых.

Иные проводят время почти исключительно в молитвах и этими постоянными молитвами хотят избавиться от всякого несчастия, как будто Богу оказывается особенная услуга, когда мы постоянно молимся и утомляем язык, вместо того чтобы утомлять самих себя. Последние хотят также, чтобы люди против всякого зла боролись только молитвою, и не позволяют своим последователям носить оружие, чтобы они всегда оставались спокойными и чтобы нельзя было обвинить их в мстительности. Иные держатся другого мнения, и можно сказать, что почти у каждого есть что–нибудь свое особенное, так что вряд ли можно найти между ними двух людей совершенно одинаковых взглядов. Сходны они только в притворной любви друг к другу. Они ежедневно ставят на очередь столько различных глупых и праздных вопросов, что описать их учение во всех подробностях совершенно невозможно.

Многие думают, что для нас лучше было бы встретить подобных людей на небесах или вреспублике Платона,чем на земле.

Многие между ними имеют хилиастические верования; они полагают, что «праведные, усопшие во Христе, мирно восстанут и в течение тысячи лет будут править здесь, на земле, совместно с Христом; иные же думают, что править они будут вечно и полагают, что Царствие Христово будет на земле, как буквально говорят пророки, как это понимал Аактанций и поныне еще думают евреи». Иные уже провидят приближение Страшного суда и роздали свое имущество; некоторые ненавидят иконы, другие же не смущаясь ходят в церковь и слушают обедню» и т. д.

Все эти различия имеют значение второстепенное, они касаются внешности и даже просто зависят от различия в темпераменте и склонностях, что можно сказать, например, о различном отношении к откровениям и снам. Кроме того, следует принять во внимание некоторые существующие у них тактические вопросы, имеющие, впрочем, меньшее значение.

Однако во многих важных, принципиальных вопросах также не было полного согласия между анабаптистами.

В числе этих вопросов был прежде всего основнойвопрос о собственности.

«Иные, — говорит Франк, — считают себя самих святыми и чистыми. Они отделяются от других, ивсе имуществоу нихобщее.Никто не считает чего–либо своим, и всякая собственность признается у них грехом.

Другие считают имущество общим лишь в такой мере, чтобы не давать друг другу нуждаться. Не то чтобы один владел имуществом другого, а просто в нужде каждый может пользоваться имуществом остальных, и никто не должен ничего скрывать от других, но держать дом всегда открытым. Дающий должен всегда давать охотно, берущий же должен брать умеренно, по возможности щадить своего брата и не становиться ему в тягость. Но во всем этом очень много лицемерия, бесчестности и «ананийства», что сами братья отлично сознают.

Во многих местностях, например в Аустерлице в Моравии, у анабаптистов есть экономы, ключники, и у всех имеются общие кладовые, из которых каждому надо давать необходимое. Но вопрос: делается ли это и дается ли каждому по справедливости? Те, что держатся такого порядка, считают других братьев, как находящихся на неправом пути, отлученными, и в их общинах отлучают так часто, что почти каждая отлучает другие общины, не во всем с нею согласные.

Другие баптисты не считают необходимостью описанную выше общность имуществ и находят слишком самонадеянным, что те (другие) называют себя совершенными христианами и презирают других. Люди этого направления работают каждый для себя, но интересуются другими, помогают и, по–моему, лицемерно подают друг другу руки. Впрочем, высказывая это мнение, я не хочу оскорблять тех, кто искренно поступает так».

У анабаптистов, следовательно, мы видим два направления, так же как у таборитов и богемских братьев (и у первых христиан). Одно — более строгое, желающее последовательно проводить на практике полный коммунизм, упраздняющее всякую частную собственность и содержащее всех из общей «кладовой». Наряду с этим существует более умеренное, признающее частную собственность и требующее только, чтоб ею владели, «как бы не владея». Появление этих двух направлений либо одновременно, либо одно за другим не есть случайный, но, напротив, типичным процесс, наступающей в коммунистическом движении с естественной необходимостью, пока это движение не переходит за пределы своей древнехристианской основы.

С вопросом о собственности тесно связан вопрос оформе брака.В этом вопросе анабаптисты так же были не согласны, как и вышеупомянутые их предшественники.

Многие, как говорит Франк, учили, что не следует жить в одной семье с людьми иной веры; благодаря этому многие семьи распались. Другие анабаптисты говорят против этого.

Многие из них сочли своим долгом оставить дом и семью по примеру апостолов[286]. Но многие также проповедовали против этого.

«Между ними образовалась секта, которая хочет, чтобы женщины принадлежали всем, как и прочее. Но секта эта была вскоре затерта и уничтожена другими братьями. Многие обвиняли Гута и Гецера в принадлежности к этой секте; если это правда, то они понесли должное наказание».

Мы уже знакомы с Людвигом Гецером из Тургау; он принадлежал к наиболее смелым мыслителям своей партии не только в вопросе брака, но был также одним из баптистов, отрицавших Божественность Христа, считавших Христа лишь примером и учителем, а не «кумиром». В 1529 г. Гецер был казнен в Констэлде за «нарушение брака». Было ли к этому причастно его учение и насколько — мы не знаем. «Он был близок с Духом Божиим, о чем свидетельствует его писание, — говорится в одной моравской «хронике» анабаптистов. В Констанце он написал следующие стихи о божестве:

«Ich bin allein der ewig Gott,

Der ohne Hilf Alles erschaffen hat,

Fragst du, wie viel doch meiner sein?

Ich bin’s allein meiner sein nit drei,

Sag’auch dabei ohn’allen Won,

Weiss glatt auch von keiner Person

Ich bin anch weder diess noch das,

Wem ich’s nit sag, der weiss nit was»»[287].

(«Я один вечный Бог, создавший все без посторонней помощи; если ты спросишь, сколько нас, то Я отвечу, чтоЯ один, а не трое.

Я должен сказать, кроме того, чтоничего не знаю о каком–то лице;Я не то, не другое, кто именно Я — это знает лишь тот, кому Я это скажу».)

Ганс Гут из Франконии был книгопродавцем и ревностным приверженцем Мюнцера (который сам и не думал проповедовать общности жен). После усмирения крестьянского восстания в Тюрингене он примкнул к южногерманским анабаптистам.

Тенденции, в которых обвиняют его и Гецера, напоминают тенденции адамитов в Богемии и братьев и сестер свободного духа. Замечательно, что Булингер говорит о секте «свободных братьев» между баптистами, которая не только по имени, но и по идее отличается большим сходством с братьями свободного духа. Мы не можем решить, основывается ли это сходство на традиции или же здесь опять одинаковые обстоятельства совершенно самостоятельно, без всякой связи с предшествующими обстоятельствами вызвали одинаковые явления.

«Свободные братья, — говорит Булингер, — которых почти все другие баптисты называют грубыми, дикими братьями, которых они порицают и от сношений с которыми отказываются, — эти братья являются восьмою сектой в ордене баптистов. С самого возникновения баптизма их немало встречалось в различных местностях, в особенности в горной стране (Цюрихе). Баптисты понимали христианскую свободу в физическом смысле; они хотели быть свободными от всяких законов, потому что, по их словам, Христос сделал их свободными. Поэтому они полагали, что по справедливости они не обязаны платить ни налогов, ни десятин, не обязаны исполнять барщину и обязанности крепостных. Некоторые из них, желавшие быть более скромными, проповедовали, что хотя они по справедливости и не обязаны исполнять всего этого, но все–таки надо это делать для язычников, чтобы те не жаловались на них и не поносили их ученья. Но крепостничества не должно быть более среди христиан. Некоторые из этих свободных братьев, народ отчаянный, убедили легковерных женщин, что они могут достигнуть блаженства, лишь потеряв свою честь. Для этого они богохульственно злоупотребляли словами Господа: «Кто не потеряет и не отдаст всего, что любит, тот не достигнет блаженства». Отсюда они выводят, что ради Христа надо претерпеть всевозможные страдания и всевозможный позор. Христос также сказал, что мытари и блудницы в Царствии Небесном будут стоять превыше праведных. Поэтому женщины должны сделаться блудницами и потерять свою честь; тогда в небесах они будут стоять превыше благочестивых. Другие поступали несколько хитрее: они учили, что как все вещи, так и жены, должны быть общими. Некоторые говорили, что, перекрестившись, они родились вновь и не могут уже грешить; грешить может и хочет только их плоть. И под прикрытием разных уловок и ложного применения отвратительных измышлений происходил страшный разврат и излишества. Они обо всем могли сказать, что это воля Отца (Бога).Итогда между многими распутными людьми стали заключаться духовные браки. Женщин убедили, что, живя со своими мужьями, они тяжело грешат, ибо последние еще не перекрещены, а потому еще язычники. А с ними, с баптистами, они не грешат, так как между ними существует духовный брак»[288].

Нам, к сожалению, не удалось найти других современных свидетельств о свободных братьях. Полемическая статья Булингера — не беспристрастный и недостоверный источник, но в самых существенных пунктах мы все же можем считать его описание свободных братьев верным, именно в тех пунктах, в которых они сходны с братьями и сестрами свободного духа, т. е. в свободной любви, в коммунистическом анархизме, в их безгрешности, ибо все, что они делают, делается согласно воле Божией.

Как относительно собственности и брака, так и в своих отношениях к государству, к общественной власти, анабаптисты не были вполне согласны между собою. В одном они, правда, сходились: именно в том, что надо иметь как можно меньше сношений с государственной властью. Они не хотели знать ее, но в то же время отрицали насильственное возмущение против нее и проповедовали долг терпеливого повиновения. Они хотели избавиться от «рабского подчинения государству», игнорируя самое государство.

Они учат, по словам франка, что надо терпеть насилие и не требовать обратно отнятого. Христианин не должен занимать никакой должности, «не должен иметь ни крепостных, ни каких–либо иных слуг, не должен воевать и поднимать руку на кого бы то ни было». Бог мстит за Себя Сам.

Некоторые из них требуют уничтожения присяги. «Христианин не должен быть членом правительства, которое имеет право приговаривать к смерти и вести войну». Иные оправдывают по крайней мере необходимую самозащиту, «но все они единогласно учат повиновению властям во всем, что не противно Богу, проповедуют отдавать пошлины и налоги, а если потребуют, то не только верхнюю одежду, но и рубашку. Они говорят, что готовы претерпеть насилие и повиноваться даже тиранам… Сколько я ни спрашивал об этом, мне всегда давали такой ответ и прибавляли, что живут для терпения и страданий ради Христа, а не для борьбы. Ибо Евангелие учит и желает, чтобы его защищали и подкрепляли его истину не кулаком, как думают крестьяне, но страданиями и смертью… Вот почему, на мой взгляд, совсем нечего бояться с их стороны восстания. Диавол, любящий убийство и охотно купающийся в крови, внушает многим безумное желание мучить бедных людей… Так как бунта нет, то никого из них не следует мучить по одному только подозрению. Если бы я был папой, императором или самим турецким султаном,я бы с их стороны боялся возмущения меньше, чем со стороны всех других».

Это была та решающая особенность, которая отделяла Мюнцера и большинство немецких коммунистов до крестьянской войны от цюрихских «братьев», хотя в других отношениях они были весьма близки. Сохранилось письмо к Мюнцеру, написанное 5 сентября 1524 г. уже известными нам Требелем, Манцом, Андреем Штюльцером, Гансом Окенфусом, Генрихом Аберли и другими. Они объявляют, что во многом согласны с ним, и прибавляют: «Ты вместе с Карльштадтом считаешься у нас чистейшим вестником и проповедником чистейшего слова Божия». Они очень рады, «что нашли человека, который одного мнения с ними»; его «книжечки» «сверх всякой меры научили и укрепили нас, нищих духом»; но Мюнцер кажется им недостаточно радикальным в своем учении и они увещевают его. «Ты серьезно должен бы стараться без страха проповедовать только Божественные слова, установлять только божественные обычаи… Все же человеческие намерения, слова, обычаи и желания, так же как и свои собственные, ты должен отрицать, ненавидеть и проклинать». Они выступают против его немецкого богослужения, которому, по их мнению, еще слишком далеко до апостольской простоты. Не нравится им также, что он поставил в церкви доски (иконы?) и что он сторонник насильственных действий. Кто не хочет верить и противодействует слову Божию, «того… надо не убивать, но считать как бы язычником или мытарем и оставить в покое. Евангелие и исповедующих его не надо защищать мечом, и сами они также не должны защищаться. А мы слышали от наших братьев, что ты держишься именно такого мнения. Истинно верующие христиане должны быть овцами между волками, овцами для заклания. Они должны быть окрещены страхом и нуждою, горем и преследованиями, страданиями и смертью. Они должны быть испытаны в этом и могут достигнуть отчизны вечного покоя укрощением не плоти, но духа. Они не пользуются мечом и не воюют, ибо убийство совершенно отрицается ими».

К письму приложен постскриптум: братья только что узнали о «письме и позорной книжонке» Лютера, в которой он приглашает князей положить конец Мюнцеровой агитации. «Брат Гуйуфена (Лютер) пишет, что ты проповедовал против князей, что вы против них действовали насилием. Если это правда… то я заклинаю тебя благом всех нас навсегда оставить это и всякие подобные намерения, тогда ты сделаешься чистым,ты, который во всем другом(т. е. исключая обедню, «доски» и насильственные действия)нравишься нам в немецкой и во всех вообще землях больше, чем кто бы то ни было другой.Если ты попадешься в руки Лютера и герцогов, то откажись от упомянутых выше пунктов, других же держись геройски»[289].

Получил ли Мюнцер это письмо и какой ответ дал на него, мы этого не знаем. Вскоре после того как оно было написано, мы видим Мюнцера на границе Швейцарии, где он вступил в сношения с швейцарскими анабаптистами. Каковы были эти сношения, о том существуют лишь предположения, но что относительно насильственных действий не произошло соглашения, об этом свидетельствуют события, совершившиеся после возвращения Мюнцера в Тюринген.

Взгляд на насильственные действия имел решающее значение для анабаптистов, так же как раньше для богемских братьев. Это видно из того, что, несмотря на свою всегдашнюю терпимость и на то, что в своей среде они допускали самые разнообразные направления, они все–таки всегда протестовали против причисления Мюнцера к своим единомышленникам. Они старались также держаться подальше от его сторонников. Франк повествует: «Говорят, что у Мюнцера есть еще (в 1531 г.) большое число тайных приверженцев и учеников в Тюрингене;они не баптисты,и мне достоверно известно, что сам он также не принимал вторичного крещения».

Последнее, правда, не может служить доказательством того, что Мюнцер не принадлежал к баптистам; он, так же как и последние, был против крещения детей. В своей «протестации» он писал: «Во времена апостолов следили за тем, чтобы враг не мог мешать пшеницу с плевелами, поэтому в ученики Церкви после долгого испытания принимали тольковзрослых людей…Но я могу сказать, что никогда и нигде, ни единым [словом?] во всех книгах церковных учителей, с самого начала их появления не говорится прямо и не намекается, в чем состоит истинное крещение. Я прошу всех ученых буквоедов показать мне, где в Св. Писании написано о том, что Христос или его апостолы крестили хотя бы одного малолетнего ребенка, или где установлено, чтобы мы крестили своих детей, как это делается теперь».

Нопрактиковатьвторичное крещение цюрихские братья начали только в конце января или начале февраля 1525 г., в то время когда Мюнцер, вероятно, уже отправился на родину для участия в великой революционной борьбе и когда подобные мелочи сектантства должны были казаться ему очень незначительными.

Идея вторичного, или позднего, крещения не нова, она уже очень рано появилась у вальденсов; особенно же сильно она выразилась при возникновении секты богемских братьев. «Было бы лучше по примеру древней Церкви крестить только взрослых, которые уже могут подтвердить свою веру делами», — говорит Петр Хельчицкий. Он не отрицал крещения детей безусловно, но предпочитал крещение взрослых. Когда в 1407 г. в Лоте образовалась община богемских братьев, то их первым делом было вторичное крещение, совершенное над всеми членами. Позднее крещение сохранилось у них до возникновения секты анабаптистов. Тогда богемские братья уже обуржуазились; они не хотели, чтобы их смешивали с сектой анабаптистов, носившей тот же характер, какой имели первоначально ученики Хельчицкого. Крещение взрослых сделалось теперь опасным символом, а потому в богемской секте все более росла антипатия к нему. Наконец, в 1534 г., в год мюнстерского восстания, крещение взрослых было совершенно упразднено собором в Юнгбунцлау[290]. Таким образом, принцип, принятие которого дало имя цюрихским братьям, был не нов. Неприязненное отношение к крещению детей было логическим следствием вражды с господствующей церковью.

Пока католическая церковь на Западе оставалась действительно католическою(catholikosпо–гречески значит «всеобщий»), крещение там означало просто принятие в общество, и тогда крещение новорожденных не было бессмыслицей. Дело приняло другой оборот, как только образовались оппозиционные еретические партии, оспаривавшие претензию католической церкви, будто она охватывает все общество. Раз наряду с нею образовались новые церковные общины, то понятно требование, чтобы отдельный человек не делался против своей воли, благодаря случайности рождения, членом какой–либо определенной церкви, но чтобы ему было предоставлено выбрать ее, когда он будет в состоянии обсудить свой выбор.

Но не все протестантские секты сделали этот логический вывод. Протестантизм господствующих классов означал лишь стремление завоевать Церковь как средство господства и включить ее в государство; Церковь превратилась в часть государства, в государственную церковь. Государственная власть во всех странах, где дело дошло до реформации, определяла, к какой церкви, к какой вере должны были принадлежать граждане. Резче всего это выразилось позже в монархической Германии, где образовался принцип: «Cujus regio, ejus religio»; где граждане тотчас же и безропотно должны были переменять веру, когда князь почему–либо менял ее или когда он оставлял в наследство, дарил, продавал или вообще каким–либо способом передавал своих подданных князю другой веры.

В демократических протестантских государствах государственная церковь не привела к таким абсурдным последствиям, как в монархических; но в первых она появилась раньше, и прежде всего в Цюрихе, где Цвингли, как мы уже видели, учредил государственную церковь в 1523 г. Но с учреждением государственной церкви несовместимо было крещение взрослых. Каждый человек от рождения принадлежит к известному государству, в странах же, где есть государственная церковь, он принадлежит также по рождению к известному вероисповеданию. Позднее крещение означало отрицание авторитета государства, отрицание его права определять вероисповедание своих подданных. Цвингли, как правитель Цюрихского государства, не мог, конечно, признавать позднего крещения, хотя прежде, когда он был еще только идеологом и находился в оппозиции, он, по собственному его признанию, был сторонником позднего крещения[291].

Напротив, братья тем более вынуждены были настаивать на необходимости крещения взрослых и отрицать крещение детей как не имеющее силы и значения; чем больше их преследовали, чем более они чувствовали себя меньшинством, отказавшимся от завоевания государства, меньшинством, могущим придать себе значение, лишь отделившись от массы народа и организовавшись в особую общину «святых» и «избранников». Эти две клички звучат очень высокомерно, и все–таки они только доказывали, что анабаптисты потеряли надежду составить когда–либо большинство населения.

Таким образом, вопрос о позднем крещении, или, как выражались его противники, о перекрещивании, все более и более выступал на первый план. Крещение не было истинным поводом к борьбе, так же как не был им у гуситов вопрос о причастии под двумя видами[292]. Но благодаря обстоятельствам вторичное крещение здесь, как у гуситов чаша для мирян, сделалось знаменем, вокруг которого собрались братья и по которому они узнавали друг друга. От него они получили имя, под которым и существуют в истории[293].

III. Успехи анабаптистов и конец их существования в Швейцарии

Еще до начала крестьянской войны в Германии цюрихским анабаптистам нанесен был решительный удар.

Подстрекаемые проповедниками, особенно Рейблином, некоторые родители отказались крестить своих новорожденных. Напрасно попы и члены совета старались убедить их оставить это намерение. Тогда городской совет издал 18 января 1525 г. закон о крещении детей и в наказание за несоблюдение этого закона установилизгнание из края.Спустя три дня началось выполнение постановления совета. К изгнанию были приговорены Рейблин, Гецер, Андрей Штюльцер и Бредли — граубюнденец, проповедовавший в Цолликоне, но живший трудом своих рук.

Ответ на этот удар был достойный и смелый. Оставшиеся братья собрались, и на этом собрании Юрг Блаурок, бывший в Хуре монахом, поднялся и попросил Конрада Гребеля крестить его истинным христианским крещением.

Когда Конрад окрестил его, то Юрг в свою очередь окрестил всех присутствующих. С тех пор перекрещиванье, или позднее крещение, сделалось признанным символом принятия в союз братьев. В то же время сделана была попытка осуществить коммунизм на практике[294].

Цюрихские братья открыто признали вторичное крещение с полным сознанием того, что ожидало их за это.

Тотчас после того как Цвингли вторично, притом настоятельнее, чем прежде, призвал к борьбе, пламя фанатического воодушевления вспыхнуло с ужасающей силой. На улицах Цюриха вдруг появились люди, как бы готовые в путь, опоясанные веревкой. Они останавливались на рынках и площадях, проповедовали о совершенствовании жизни, о возвращении к невинности, справедливости и братской любви. В то же время они приглашали подняться против старого дракона и против его голов, т. е. против Цвингли и его приверженцев, и предсказывали скорую гибель города, если он не захочет услышать голоса Божия. «Горе, горе Цюриху!» — раздавались, словно голос из другого мира, то жалобные, то угрожающие возгласы в узких улицах густонаселенной столицы.

«Городской совет многих велел арестовать, в том числе Манца и Блаурока. Затем последовали запрещения, допросы, наказания, снова аресты, допросы и усиленные наказания. Но в этих людях был дух гораздо более сильный, чем теология Цвингли, и сила этого духа несла имя их Церкви по всему свету, как ветер гонит пламя»[295].

И действительно, вскоре во всей немецкой Швейцарии взошло их семя, всюду распространенное изгнанниками из Цюриха.

Успешнее всего оно распространялось на германской границе — в Вальдсгуте, Шафгаузене и Сан–Галлене.

Как в других городах Швейцарии и Южной Германии, так и здесь цюрихское реформационное движение нашло живой отклик и, как в Цюрихе, так и здесь появлялись радикальные анабаптистские элементы, желавшие большего, чем дала реформа Цвингли. Элементы эти имели больший успех в малых городах, чем в столице, ибо население мелких городов в то время было повсюду демократичнее населения больших городов. Еще до 1525 г. в Вальдсгуте крещение детей было дозволено, но уже не было обязательно. Шафгаузен не зашел так далеко, как Вальдсгут, но он, по крайней мере, относился к анабаптистам не отрицательно. В Сан–Галлене уже в 1524 г. ткач Лоренц Гохрютинер, приверженец Гребеля, высланный в 1523 г. из Цюриха, основал небольшую братскую общину, которая процветала там.

Массовые высылки из Цюриха в начале 1525 г. пробудили жизнь в этих городах. Гребель отправился в Шафгаузен, Бредли стал проповедовать в местечке Галлау шафгаузенского округа, Рейблин пошел в Вальдсгут. В Шафгаузене новое учение делало лишь медленные успехи, Галлау же оно завоевало быстро, так же как и Вальдсгут. Вождем движения в этом последнем был докторБалтазар Губмейер,который, как мы уже видели, имел сношения с базельским кружком.

На этой личности следует остановиться несколько внимательнее. Родился он в 1480 г. в Фридберге, возле Аугсбурга. Он избрал карьеру ученого и сделался профессором Ингольштадтского университета, назначившего его в 1515 г. проректором. В следующем году он отправился в Регенсбург, куда его пригласили в качестве соборного проповедника. Замечательнее всего начатая им там агитация против евреев, относительно которых ремесленники утверждали, что они были причиной упадка города и ремесла. В 1519 г. евреи были изгнаны. Немного спустя, в 1521 г., Губмейер сам покинул Регенсбург; нам не известно, что заставило его уйти оттуда; быть может, его участие в реформационном движении. Он отправился в Вальдсгут, находившийся тогда во владении Габсбургов. Губмейер как проповедник приобрел там вскоре значительное влияние, особенно среди простонародья.

Значение его возросло, когда под влиянием цюрихского реформационного движения в Вальдсгуте возникло демократическое антигабсбургское движение. Движение это, которое, в конце концов, накануне крестьянской войны повело к отпадению города от Габсбургов, совершалось под руководством Губмейера, игравшего там ту же роль, какую в Цюрихе играл Цвингли, с которым Губмейер имел очень оживленные сношения.

Но, как уже было сказано выше, в одно время с этим движением в Вальдсгуте преуспевали также и братья.

Когда Цвингли начал борьбу против них, Губмейеру также надо было стать на ту или другую сторону. Но в Вальдсгуте простой народ был сильнее, чем в Цюрихе, восставшие крестьяне Южной Германии были ближе. Губмейер прервал сношения с Цюрихом; со своим приходом он примкнул к баптистам, которым симпатизировал еще раньше и с которыми соглашался во многих пунктах.

Когда Рейблин явился в Вальдсгут, Губмейр крестился у него (на Пасху 1525 г.). Более трехсот жителей города последовали его примеру[296]. Крещеньем Губмейера был завоеван весь город; этот мятежный город, отказавшийся повиноваться Габсбургам, сделался «оплотом баптистской церкви, откуда во все стороны распространялась пропаганда и вербовка новых членов» (Корнелиус).

В то же время быстро возрастала община и в Сан–Галлене, особенно после агитационного путешествия, предпринятого туда Гребелем из Шафгаузена. Вскоре в общине насчитывалось 800 человек. Весь Аппенцель пришел в движение.

Манц занес баптистское учение в Граубюнден, другие распространили его в Базеле и Берне, и даже в самом Цюрихе агитация не прекращалась, несмотря на все мероприятия властей. Особенно удачной она была в Оберланде, в грюнингенском округе.

Отсюда видно, какой результат имеют высылки, если партия, которой они должны вредить, находит себе поддержку в окружающих обстоятельствах. А это именно и случилось тогда. Изгнанные агитаторы не достигли бы таких успехов, если бы в то же время крестьянская война в Германии не взволновала до основания и Швейцарию и если бы низшие классы, так же как и буржуазные идеологи, не были настроены так благоприятно в пользу анабаптистской пропаганды.

Могла ли быть кровавая борьба на границах республики чем–либо иным, кроме начала тех ужасных событий, о которых говорится в Апокалипсисе, событий, во время которых безбожники будут уничтожены и после которых останутся лишь избранные, чтобы удостоиться тысячелетнего царствия? Когда великая борьба была кончена, когда мятежное крестьянство Германии, истекая кровью, было повергнуто во прах, тогда изменилось также положение баптистов в швейцарском союзе. Эти миролюбивые сектанты, ненавидевшие мятеж, достигли наибольших успехов именно во время мятежа и благодаря ему. Усмирение этого мятежа отняло у них почву из–под ног, по крайней мере на их родине. Теперь низшие классы приуныли, в то время как эксплуататоры подняли голову, а блестящий пример немецких соседей разжег их кровожадность. Во второй половине 1525 г. преследование баптистов в Швейцарии сделалось всеобщим и становилось тем ожесточеннее и беспощаднее, чем грознее делалось возрастание коммунистических сект под эгидой крестьянской войны.

Уже в начале июня городской совет Сан–Галлена ободрился и издал запрещение вторичного крещения. Граждане должны были присягнуть в безусловном повиновении властям; кто отказывался от присяги, тот должен был оставить город. В июле Манца арестовал городской совет в Хуре и выдал его Цюриху; в августе городской совет Шафгаузена усмирил анабаптистов; в октябре произошел арест Гребеля и Блаурока, агитировавших на цюрихской территории, в грюнингенском округе. В ноябре Берн установил в наказание за баптизм изгнание из страны, и наконец, в декабре Вальдсгут, оплот анабаптистов, без сопротивления попал в руки австрийского правительства. Губмейер, не имея иного исхода, бежал в Цюрих, где его схватили и посадили в тюрьму.

Год, первая половина которого ознаменовала себя такими блестящими успехами, кончился полным усмирением и рассеянием анабаптистов во всем союзе.

Большинство анабаптистов бежали в Германию, например Рейблин, Гецер, Блаурок (последний только в 1527 г.). Другие покорились и отреклись от своих заблуждений. Замечательнейшим из последних был Губмейер. После поимки в Цюрихе его принудили к диспуту с Цвингли, заставили заключенного дискутировать с тюремщиком, который всегда мог приговорить его к наихудшему наказанию. Губмейер не был человеком, способным с достоинством перенести эту отвратительную комедию. Чтобы спастись, он отрекся от своих принципов и во время диспута говорил сначала нерешительно и льстиво, а потом, когда этого оказалось мало для его противников, он согласился на отречение от своих «заблуждений».

Отрекшись от них и присягнув, что никогда больше не вступит во владения Цюриха, он, наконец, милостиво был отпущен (в апреле 1526 г.).

«Но, — жалуется Булингер, — хотя этот поступок доктора Балтазара образумил и наставил на путь истины многих простых заблудших людей, все–таки оставалось еще много упрямых баптистов, которых нельзя было заставить исправиться ни этим, ни другими мерами»[297].

Против них власти стали применять тяжелые, постоянно увеличивающиеся наказания. Уже 7 марта 1526 г. городской совет Цюриха постановил, что всякий, кто станет упорно держать сторону баптистов, «будет посажен в новую тюрьму на хлеб и на воду и будет спать на соломе». Там им дадут «умереть и сгнить»; при этом не делалось исключения для женщин и девушек. Всякому, кто укрывал баптиста, кто давал ему есть и пить, угрожало строгое наказание. Наконец, за рецидив была назначена смертная казнь. Первым ей был подвергнут 5 января 1527 г. Феликс Манц. Его утопили, а имущество его конфисковали.

Этими преследованиями не удалось, правда, уничтожить анабаптизм в Швейцарии, да и вообще до сих пор ни одна коммунистическая секта не могла быть вполне уничтожена силой. Но обстоятельства уже не благоприятствовали более анабаптистам и потому вскоре после усмирения немецких крестьян коммунистическое движение в союзе было доведено до того уровня, на котором оно находилось перед началом реформации, — до уровня тайного союза, безопасного для господствующих классов, но весьма опасного для участвующих в нем. Его существование проявлялось только время от времени в процессах и казнях. Публично союз этот не проявлял себя.

Но именно в то время как в Швейцарии наступил упадок баптизма, в Германии начался его расцвет.

IV. Анабаптисты в Южной Германии

Следовало бы ожидать, что усмирение крестьянского восстания, вызвавшее такую страшную реакцию против баптистов в соседней стране, тем более сделает невозможным появление их в самой Германии. Но это соображение, соответствующее условиям современного централизованного государства, не считается с феодальным партикуляризмом, имевшим тогда еще большую силу в империи. Партикуляризм этот затруднял, правда, объединение всех революционных (или мятежных) сил в одно целое, но в то же время он смягчал силу реакции, коснувшейся не всех их сразу и не в одинаковой мере.

После крестьянской войны, разумеется, нечего было и думать о движении среди крестьян; вместе с последними было усмирено большею частью и население мелких городов, примкнувшее к ним. Зато большинство более крупных свободных имперских городов относилось к крестьянскому восстанию так же равнодушно, как и к предшествовавшему ему восстанию мелкого дворянства под предводительством Зикингена. К крестьянам относились враждебно не только высшие классы граждан, патриции; среднее и мелкое мещанство, городская цеховая демократия также питали лишь весьма слабые симпатии к сельскому населению, симпатии, которые подчас были недалеки от открытой вражды.

Демократия больших городов, в общем, не присоединила своих сил к восстанию демократии крестьян и мелких городов, но зато ее, по крайней мере непосредственно, не коснулось их поражение. Демократия в большинстве свободных имперских городов Южной Германии после крестьянской войны была еще не сломлена, но именно тогда получила особенно острый характер борьба между нею и городской аристократией, с одной стороны, и борьба между всем вообще городским населением и княжеской властью, стремившейся к господству над городами и эксплуатации их, — с другой. Эта борьба, впрочем, в те века вообще никогда не прекращалась.

Масса населения имперских городов радостно приветствовала и поддерживала восстание Лютера против папы, но поддержка эта ослабевала по мере того, как Лютер стал относиться к демократии неприязненно.

В то самое время, как Лютер начал отворачиваться от демократии, в Цюрихе совершилась церковная реформация именно в такой форме, которая вполне соответствовала интересам городской цеховой демократии. Эта реформация вскоре возбудила внимание южногерманских имперских городов и нашла в них благоприятную почву для себя, первоначально не становясь в неприязненные отношения к лютеранству. Но эти два направления должны были встать в противоречие друг к другу, лишь только Лютер и его приверженцы объявили себя противниками Демократии. Таким образом, эпоха крестьянской войны как раз совпала с началом великой борьбы между Лютером и Цвингли. Борьба эта по внешности происходила из–за одного лишьслова,из–за того, сказал ли Христос: «Сие [хлеб]естьтело мое» или «Сие [хлеб]означаеттело мое». В действительности же это была борьба между буржуазно–демократической и княжеской реформацией. Велась она при помощи отвлеченных теологических аргументов, но на самом деле объектом ее были весьма реальные предметы.

Эта борьба с 1525 г. охватила всю Германию; оживленнее всего она велась в имперских городах Южной Германии — в Страсбурге, Ульме, Констанце, Линдау, Меммингене, Аугсбурге и т. д. Как раньше в подобных случаях, так и теперь tertius gaudens явилиськоммунисты.Как прежде борьба с римским папой дала им воздух и свет для свободного развития, так и теперь то же сделала борьба с папой Виттенбергским. Против лютеран южногерманские цвинглиане воспользовались анабаптистами. Поэтому они и терпели их в первые годы после 1525 г., так же как еще давно покровительствовал им сам Цвингли, который теперь преследовал их.

Южная Германия сделалась прибежищем политических изгнанников из свободной республики. Эти изгнанники являлись в большом числе и быстро приобретали еще большее число приверженцев. Их миролюбивые убеждения, не допускающие насильственного возмущения, вполне соответствовали настроению низших классов после усмирения крестьянского восстания. К этим пришельцам примкнули также и некоторые прежние приверженцы Мюнцера, например книгопродавецГанс Гут,уже встречавшийся нам выше; затемМельхиор Ринк,бывший сначала учителем в Герсфельде, затем священником в Экартсгаузене, в эйзенахском округе; он участвовал в битве при Франкенгаузене, но был счастливее Мюнцера и остался в живых. Теперь он примкнул к баптистам.

Анабаптизм в Германии стал разрастаться так быстро, что там неоднократно высказывалось мнение, будто он и возник–то вообще лишь во время крестьянских войн или после них. Сами баптисты поддерживали это мнение, надеясь опровергнуть таким образом обвинение, которое охотно взваливали на них их противники, — обвинение в том, что они были зачинщиками крестьянского восстания. Баптисты могли ссылаться на то, что принятие вторичного крещения как символа братьев, их окончательное отпадение от цвинглианской церкви и их организация в особую религиозную общину — все это произошло лишь в начале 1525 г.

Себастиан Франк принимает такое объяснение баптистов и вообще очень старается доказать, что они отнюдь не были настроены воинственно.

Во всяком случае, его взгляд ближе к истине, чем другой, еще более распространенный, которого держался и Булингер, будто бы Мюнцер был основателем секты баптистов. Булингер, правда, сам видел возникновение баптизма в Цюрихе, но цюрихскому пастору, конечно, было желательно избавить родину цвинглианства от обвинения, что она была также родиной неудобной секты, и взвести это обвинение на отечество лютеранства.

О 1526 г. Франк в своей хронике замечает: «Во время крестьянского мятежа и сейчас же после него возникла новая секта и особая церковь, основывавшаяся на букве Писания. Иные называли их [членов секты] анабаптистами, другие же — баптистами. Они начали отличаться от других особенным крещением и стали презирать все остальные секты как нехристианские. Важнейшими их настоятелями и епископами были Балтазар Губмейер, Мельхиор Ринк, Иоган Гут, Иоган Денк и Людвиг Гецер. Секта эта распространялась так быстро, что учение анабаптистов разнеслось по всей стране, и они быстро приобрели большое число приверженцев, крестили много тысяч людей и многие добрые сердца… они привлекали к себе. По–видимому, они учили только любить, верить и страдать; в страданиях они оказывались терпеливыми и смиренными; в знак согласия и любви они преломляли между собою хлеб. Анабаптисты охотно помогали друг другу, давая взаймы и даря вещи и деньги. Они учили, что все вещи должны быть общими, и называли друг друга братьями, Но с людьми, не принадлежавшими к их секте, они едва здоровались, не подавали им даже руки. Они крепко держались друг друга и распространялись так быстро, что все боялись их восстания, хотя, как я слышу, их повсюду признали не повинными в этом»[298].

Секта эта оказалась тем опаснее, что распространялась она в больших городах. Характерно в этом отношении письмо, написанное д–ром Эком герцогу Георгу Саксонскому 26 ноября 1527 г., об анабаптистах. Там, между прочим, говорится: «Эта секта возбуждает сильные опасения, и ваша милость и княжеские советники поймут, что от нее надо ждать большего вреда, чем от недавнего крестьянского восстания,ибо она коренится в городах.Если бы началось восстание и поднялись анабаптисты в городах, то у них оказалось бы оружие, порох, доспехи, а также нашлись бы опытные в военном деле люди; к ним примкнули бы крестьяне в городах, и все пошли бы против духовенства, князей и дворянства. Поэтому князья и дворянство должны быть настороже»[299].

Главными очагами южногерманского баптизма сделались города Аугсбург и Страсбург — два центра ткацкого производства, в которых уже прежде была очень сильна секта беггардов.

Что касается последнего города, то мы напомним здесь вальденса Фридриха Рейзера, которому конгресс в Таборе назначил резиденцией Страсбург, «бывший, несомненно, в течение целых столетий столицей германских сектантских общин»(Келлер).

Как сильно бывало по временам коммунистическое сектантство в Аугсбурге, показывает факт, что там в 1393 г. велся процесс не менее чем против 280 вальденских еретиков — большею частью ткачей и древоделов[300].

Другим центром сектантства быльНюрнберг.Нам известно, что Мюнцер нашел там многочисленных единомышленников, но в Нюрнберге был слишком силен патрициат, так что там не могло возникнуть народное движение.

В конце 1524 г., быть может, непосредственно после пребывания там Мюнцера, в Нюрнберге был арестован целый ряд «еретиков», между ними ученик Дюрера Иерк Пенц, братья Тане Зебальд и Бартель Бегайм, Людвиг Круг и Зебальд Баумгауер и, наконец, также известный нам еще по БазелюГанс Денк,сделавшийся в 1523 г. ректором в школе Зебальда по рекомендации Эколампадиуса, этого «благонамеренного человека», который впоследствии счел нужным оправдываться в этом перед Пиркгеймером.

Арестованные были подвергнуты суду. Келлер изучил относящиеся к этому процессу документы, которые находятся в окружном архиве в Нюрнберге. По его мнению, из них ясен «факт, что в лице заключенных мы имеем перед собою членовбратской общины,существовавшей уже давно под покровом тайны и имевшей сношения с другими городами, например с Эрлангеном»[301].

Главные обвиняемые были изгнаны; в числе их находился и Денк. Он ушел в Швейцарию, где дела братьев шли в то время хорошо.

В начале 1525 г. мы находим его в Сан–Галлене корректором типографии. Но осенью того же года он опять появился в Германии, в Аугсбурге. Именно там противоречие между лютеранством и цвинглианством начало выражаться резче всего; именно там в те годы напряженнее всего велась борьба между этими двумя направлениями, и анабаптисты нашли там наиболее благоприятные для себя условия.

Община быстро возрастала. В 1527 г. она, по словам Урбана Регия, насчитывала уже 1100 членов. Ее распространение приписывали главным образом деятельности Денка, «который со своими странниками» — странствующими агитаторами «хотел ввести свой баптистский орден и у нас, прятался сначала по углам и тайком разливал свой яд», как говорится о нем в направленном против него памфлете Урбана Регия[302].

Обстоятельства очень благоприятствовали Денку в Аугсбурге. Все–таки значительную часть достигнутых им успехов мы можем приписать его рвению и его высокому развитию; наряду с Губмейером это был один из передовых бойцов братьев. Петр Гинореус, живший в 1526 г. в Аугсбурге, говорит о нем как о «главе анабаптистов». Буцер называет его «папой», а Галлер, в письме к Цвингли от 2 декабря 1527 г. — «Аполлоном анабаптистов».

Будучи замечательным ученым и философом, Денк больше всего стремился избавить учение баптизма от материального, «плотского» содержания и «одухотворить» его. Он сделался одним из главных представителей более мягкого, или, если угодно, более практического, миролюбивого, направления среди баптистов. Направление это возникло наряду с первоначальным строгим направлением и находило, что не только строгое проведение на практике общности имущества, но и полная пассивность по отношению к государству очень стеснительны. В Германии, правда, противоречие между этими двумя направлениями не достигло полного развития; до этого дошло лишь в Моравии, где община нашла больше простора и скорее могла позволить себе роскошь внутренних несогласий. Но зачатки образования нового, более практического направления в противоположность старому, цюрихскому, появились уже и в Германии, особенно в Аугсбурге, где община так преуспевала и где в числе ее членов находились лица из высших сословий. Между ними былЭйтельганс Лангенмантель —«гражданин знатнейшего рода в Аугсбурге», который «был очень силен в Писании и в познании Бога, о чем свидетельствуют его книжки, вышедшие из печати» (Chronikl, изд. Беком в Geschichtsbücher, стр. 36). Он принял мученическую смерть за свое дело в 1529 г.

Как у богемских братьев, так и здесь, на стороне умеренного направления, стоят большею частью люди образованные. Наряду с Денком в этом отношении стоял Губмейер, который, правда, в Цюрихе отрекся от анабаптистов, но тотчас же снова примкнул к ним, как только оставил за собою цюрихские стены.

Однако образованные люди встречались и среди последователей другого направления. Например, только что упомянутый Лангенмантель выступил сторонником более строгого коммунизма, если приписываемая ему «краткая речь об истинной общности» — действительно его произведение. Он возражает тем, которые говорят: «Нет закона, повелевающего, чтобы имущество было общим, но если так бывает из любви и по благочестивому желанию, то это хорошо. Но, вообще, каждый может дать свое имущество в общее пользование или оставить его себе — все–таки он не будет исключен из истинной общины Христовой». Лангенмантель, напротив, заявляет: «Величайшая заповедь Божия есть любовь; люби Бога больше всего, а ближнего своего — как самого себя. Любовь познается в общности земных благ; никто не должен говорить «мое, мое», это мое принадлежит и брату. Кто отдаст своему брату высшие, духовные, будущие блага, если он отказывается давать земные? Лишь тот, кто держится общности всего, причастен Христу. Кто не придерживается ее, тот вне Его и общины Его… Но если кто–нибудь скажет: раз все вещи должны быть общими, то должны быть общими и жены, — тому я отвечу: что Бог установил, того человек не должен переменять. Истинная общность состоит в том, чтобы никому не отказывали в необходимом; пусть каждый берет женщину для себя одного, но пусть он делает это по–Божески. Из земных благ также каждому должно быть дано все, что ему необходимо. Община, в которой один богат и имеет много имущества, а другой беден и терпит нужду, не причастна Христу»[303].

Но самым решительным представителем строгого направления сделался переплетчик и книгоноша Ганс Гут, который, как мы видели, прошел мюнцеровскую школу и обвинялся в приверженности к учению об общности жен.

Уже на втором аугсбургском конгрессе братья Денк и Гут поспорили между собой.

Аугсбург имел настолько важное значение, что в нем состоялись два первые конгресса (синода) баптистов. Первый состоялся весной 1526 г.; Участие в нем принимали Ганс Денк, Ганс Гут, Людвиг Гецер, Яков Грос из Вальдсгута, Каспар Фербер из долины Инна и Балтазар Губмейер. Этот собор санкционировал введение в Германии позднего крещения, которое до тех пор совершалось только в Швейцарии.

Важнее был второй синод, состоявшийся в августе 1537 г. и в котором участвовали уже более 60 депутатов из Германии, Австрии и Швейцарии. Главнейшей задачей конгресса была организация агитации, рассылка «апостолов» в различные страны, быть может, также и составление программы — «символа веры».

«О постановлениях этих собраний, — говорит Келлер, которого мы придерживаемся при описании этих двух конгрессов, — у нас, к сожалению, нет протоколов, но по крайней мере достоверно то, что депутаты после продолжительных дебатов, во время которых обнаружилось разногласие между Гутом и Денком, наконец, вполне единодушно сделали постановление; при этом победу одержалиидеи Денка»[304].

Наряду с делегатами из теперешней области Южной Германии и Швейцарии мы на этих конгрессах находим также делегатов и изАвстрии;туда также проник анабаптизм. Прежде всего он появился в граничащем с Швейцарией Тироле и окрестных округах.

В то время Тироль играл гораздо большую экономическую и политическую роль, чем теперь. Кроме Саксонии и Богемии горный промысел нигде не был развит так высоко, как в Тироле и лежащих к востоку от него соседних округах. Там находились не только богатые залежи железной и медной руды и соли, но также многочисленные золотые и серебряные месторождения. Как в названных выше странах, так и в Тироле горный промысел должен был содействовать обострению социальных противоречий; однако в альпийских странах обострение это обнаруживалось не в столь сильной степени, как в Саксонии. Главной причиной этого, вероятно, явилась непроходимость страны, замкнутость и малое плодородие отдельных долин. Население боковых долин оставалось нетронутым влиянием немногих торговых путей, пересекавших высокие альпийские проходы. Потребности этого населения оставались прежние, способы их удовлетворения тоже не изменялись. Никакая прибыль не манила купца в эту непроходимую глушь, ибо крестьяне не производили излишка для обмена.

Богатства, производившиеся горнопромышленниками, особенно в золотых и серебряных рудниках, лишь отчасти содействовали развитию товарного производства в собственной стране. Главными владельцами тирольских горных промыслов были не тирольцы; самыми крупными из них были аугсбургские Фуггеры и Гохштеттеры. Впрочем, тирольские горные промыслы эксплуатировались даже и испанцами. Часть добычи, приходившаяся на долю владетельных князей Габсбургов, также не оставалась в стране, но расходилась по всему свету, чтобы содействовать их мировой политике. Она расходилась по карманам наемников из Швейцарии, Нидерландов и Испании, по карманам государственных людей при различных дворах, которых приходилось подкупать, и по карманам немецких курфюрстов и их чиновников.

Поэтому в Тироле наряду с высокоразвитыми в экономическом отношении местностями мы находим также и весьма отсталые. Старое марковое устройство было, в общем, еще в большой силе, а эксплуатация крестьян, по крайней мере к северу от Бренера, была еще незначительна. Обострение классовых противоречий, обусловленное горным промыслом, распространялось почти исключительно на города, поселки возле рудников и копей и на их ближайшие окрестности.

Когда волны крестьянской войны 1525 г. достигли тирольских и зальцбургских Альп и привели в движение их население, тогда во главе восстания стали не крестьяне, а горнорабочие[305].

Тогда же обнаружилось, какую боевую силу представляли горнорабочие и каким опасным могло бы сделаться восстание в Тюрингене, если бы тамошние горнорабочие энергично примкнули к нему. Восстания в Северном Тироле и в зальцбургском округе в 1525 г. были единственные усмиренные не силою оружия. Их усмирили «средствами духовными», т. е. лживыми обещаниями, пользуясь неразумным партикуляризмом, которым зальцбургские и тирольские рабочие отличались не меньше, чем мансфельдские. Некоторые из самых опасных бунтов были успокоены путем уничтожения слишком вопиющих безобразий. Таким образом, власти могли обратить все свое внимание на других мятежников и усмирить их; затем им можно было стянуть войска и показать свою власть округам, которые не были усмирены военною силой. Последние ничего не выиграли от своей измены общему делу; всеобщего угнетения рабочих классов, наступившего после 1525 г., они также не избежали.

Угнетенные и подавленные (хотя и не военною силой) низшие классы Тироля после крестьянской войны были также недовольны и враждебно настроены, как в Южной Германии; но они не были так обескуражены, как в этой последней.

В таком настроении нашли их проповедники анабаптистов, приходившие из Швейцарии и Баварии в Тироль. Вскоре обнаружилось, какую благодарную почву представляла эта страна для нового учения.

Баптизм распространился главным образом в горнопромышленных округах. Еще до крестьянской войны они охотно восприняли лютеранское учение, носившее в странах, подчиненных католикам Габсбургам, чисто оппозиционный, резко враждебный правительству характер. «Кроме духовных лиц новое евангелие стали проповедовать и миряне, а именно рудокопы, писцы при судах, студенты и проч. Со всех сторон поднималось пламя воодушевления новым учением.Главным очагом противников старой церкви сделалось братство в Шваце с его многочисленными рудокопами»[306].

В 1525 г. началось отпадение демократических элементов Тироля от Учения Лютера, оказавшегося врагом демократии. Они быстро примкнули к баптистам, как только познакомились с их ученьем.

Уже в 1526 г. говорится о некоторых «братьях» в долине Инна; в числе их был горный судьяПильграм Марбекиз горного поселенияРаттенберг.В 1527 г. в числе очагов анабаптизма перечисляются уже и другие горные поселения, напр. Швац, Кицбихель, Штерцинг, Клаузен и т. д. При этом говорится, что секта эта сильнее всего укоренилась среди лиц, так или иначе причастных к горному промыслу[307]. Кроме того, нам бросается в глаза количествоткачейсреди тирольских баптистов; впрочем, не было также недостатка в членах из других слоев рабочего класса; к секте примкнули даже некоторые лица дворянского сословия.

В Тироле, так же как и в Южной Германии, в первые годы после крестьянской войны, число баптистов возрастало чрезвычайно быстро.

Но период беспрепятственного распространения их во всех этих странах продолжался очень недолго. Как только секта начала приобретать заметное число приверженцев, городские и княжеские власти соединились уже для ее преследования. Правда, по признанию самих противников баптистов, эти последние вели тихую, мирную жизнь и отрицали всякий мятеж. Но это не помогло им. Противники их объявили, что вывод из их учения — все–таки революция. Эту аргументацию мы находим в официальном, направленном против баптистов сочинении, изданном в 1528 г. «Краткое наставление etc.»[308]. В нем говорится, что анабаптисты, правда, требуют повиновения властям; но это только хитрость, которая очевидна из того, «что они обещаются и обязуются друг перед другом держаться всегда вместе, жертвовать друг для друга жизнью. Отсюда следует, что они такое свое обещание и долг считают выше долга по отношению к установленным Богом властям». Наивные люди сначала не понимают этого, но сущность их дьявольского учения направлена к тому, чтобы сделаться великими и могущественными. Тогда они оказывали бы сопротивление властям и своевольничали бы. Кто учит, что все должно быть общим, «тот просто имеет намерение вызвать среди подданных недовольство и мятеж против имущих».

В конце 1520–х гг., когда воспоминание о крестьянской войне было еще так свежо, эта аргументация была вполне понятна власть имущим. Кроме того, как мы видели из письма д–ра Эка, анабаптисты считались особенно опасными потому, что они угрожали городам. И наконец, не надо забывать, что у значительной части анабаптистов, особенно же у пролетарского направления Гута, несмотря на все миролюбие, нельзя отрицать сильной бунтовщицкой жилки. Правда, все они без исключения объявляли каждую попытку вооруженного восстания безумной и греховной. Но тем не менее многие были убеждены, что конец существующего общества близок; они только не верили уже в успех внутреннего восстания, а надеялись на внешнюю войну.

Что не удалось крестьянам, то теперь должны были сделатьтурки.Сам Ганс Гут, а также многие из его товарищей надеялись на предстоящее вторжение турок. По учению Гута, последние должны были разрушить государство. В это время товарищам следовало прятаться в лесах, и затем, когда турки выполнят свое назначение, они должны были выйти и завершить дело. Гут дал даже точный срок начала тысячелетнего царствия: Троица 1528 г.

Эти пророчества Гута, так же как в свое время пророчества Дольчино, вовсе не были простыми фантазиями; турки действительно приближались. Султан Сулейман пришел, хотя не в 1528, но в 1529 г., и ему удалось завоевать только Венгрию, в Германию же он не мог проникнуть. Под Веной он потерпел поражение, к огорчению не только наиболее энергичных анабаптистов, но и более решительных противников императора среди немецких князей, особенно же ландграфа Филиппа Гессенского, столь прославленного патриотическими историками. Таким образом, не одни только коммунисты были «изменниками отечеству».

Эти турецкие симпатии части анабаптистов, во всяком случае, не изменили к лучшему отношения к ним, особенно в странах имперских[309].

Однако не следует приписывать слишком большого влияния на преследования анабаптистов страху перед тем, что они станут действовать совместно с турками. На турок надеялось между ними лишь меньшинство, а преследования анабаптистов происходили с таким же успехом и в местах, где не было страха перед турками, как и в эпоху, когда грозило нашествие турок, в восточной части земель, подвластных Габсбургам.

Страха перед турками недостаточно, чтобы объяснить жестокие, озлобленные преследования анабаптистов, которые начались, лишь только эти последние приобрели влияние на низшие классы. Эти преследования можно объяснить только как отголоски крестьянских войн; последние возбудили кровожадность и мстительность господствующих классов в такой же мере, в какой раньше нагнали на них страх. С тех пор они видели смертельного врага в каждом, кто симпатизировал низшим классам, каким бы смиренным и миролюбивым он ни был. Для этого врага никакое ожесточение не могло быть слишком сильным, никакое наказание — слишком жестоким.

Протестанты и католики соперничали в преследовании баптистов. «Больше всего крови было пролито в католических странах», — пишетКорнелиус(Münsterischer Aufruhr, II, 57). «В Германии протестанты в своих жестоких и кровавых преследованиях превзошли даже католиков», — замечает Бек (Die Geschichtsbücher der Wiedertänfer, XVIII). В действительности же ни одна из двух сторон не имела в этом отношении преимущества пред другою.

В 1526 г. происходили только отдельные преследования баптистов в Южной Германии, но когда число их возросло, тогда усилились также и преследования. В 1527 г. происходили уже многочисленные казни братьев, но травля их сделалась всеобщею лишь в следующем году и началась императорским мандатом от 4 января, назначавшим за вторичное крещение смертную казнь. Этот мандат был дополнен шпейерским рейхстагом 1529 г. — тем самым, на котором евангеликипротестовалипротив всякого религиозного насилия, отчего они и получили название «протестантов».

В § 6 заключения рейхстага (Reichstagsabschied) в Шпейере говорится: «Недавно возникла также новая секта анабаптистов, запрещенная обычным правом иосужденная много столетий назад,эта секта… с течением времени все более распространяется и усиливается, почему Его Величество для предупреждения такого ужасного зла и могущих произойти от него последствий, а также для поддержания мира и согласия в Священной империи сделал закономерное постановление, положение и правило и повелел объявить о них во всей Священной империи. В них говорится, что все и каждый, крестящий и крестимый вторично, мужчина и женщина разумного возраста будут осуждены на лишение естественной жизни и на казнь огнем, мечом или чем–либо другим, смотря по личности казнимого,без предварительной инквизиции духовных судей».

Их должны были убивать, как диких зверей, лишь только их поймают, без судебного приговора, без судебного следствия!

Иэтозаключение рейхстага не осталось, как многие другие, лишь на бумаге. Пожалуй, исполнители его прибавляли еще лишнее от себя.

«Некоторых из них, — пишет один хроникер анабаптистов, — разрывали и колесовали, иных сжигали в пепел и прах или жарили, привязав к столбам, и терзали раскаленными щипцами. Других запирали в домах и сжигали со всем имуществом. Иных вешали на деревьях, казнили мечом и бросали в воду. Многим закладывали в рот кляп, чтобы они не могли говорить, когда их вели на казнь.

Их кучами, как овец и ягнят, вели на бойню. Библейские книги во многих местах были строго запрещены, в иных же местах их сожгли. Некоторые из анабаптистов умерли с голоду или сгнили в мрачных тюрьмах; очень многих до казни пытали различнейшими способами. Некоторых, признанных слишком молодыми для суда, били кнутом. Многие также по целым годам оставались в заключении в тюрьмах[310]. Многим прожгли щеки насквозь и отпустили их. Других, избегнувших всего этого, гоняли из одной страны в другую, с одного места на другое. Словно совам и чепурам, не смеющим показаться днем, им часто приходится прятаться и жить в скалах и ущельях, в диких лесах и ямах. Их искали с собаками и палачами, за ними охотились, как за птицами небесными, и все это проделывалось над людьми, ни в чем не повинными, не причинившими никому огорчения или вреда и не желавшими причинять их»[311].

Эта жалоба — только переданная в прозе песня того времени, сочиненнаяЛеонардом Шимером —францисканским монахом, который, не найдя в монастыре того, чего искал, примкнул к анабаптистам и, несмотря на свою ученость, обучился портняжному ремеслу. Он принадлежал к более строгому направлению баптистов. В ноябре 1527 г. он в Раттенберге (в Тироле) попался в руки властей и был обезглавлен 14 января 1528 г. Он доказал своею жизнью справедливость песни, которую пел:

«Они уничтожили Твое святилище, перекопали Твой алтарь; затем они убили твоих слуг везде, где могли поймать их. Лишь мы одни, небольшое стадо Твое, остались. Нас со стыдом и позором гоняют из одной страны в другую. Мы рассеяны, как овцы без пастыря, наши дома и дворы покинуты. Мы похожи на чепуру, которая также часто живет в ущельях. Наше жилище в скалах и пещерах; нас ловят, как птиц небесных; мы крадемся по лесам и нас ищут с собаками. Нас, как безответных ягнят, ведут пойманных и связанных. Всем говорят про нас, что мы мятежники; нас в качестве еретиков и соблазнителей назначают, как овец на бойню. Многие в тесном заключении испускают дух свой, иные умерли от жестоких пыток… без всякой вины. Это терпение святых на земле. Их вешали на деревьях, душили и разрубали на части; тайно и открыто топили многих женщин и девиц. Они без всякого страха дали свидетельство истины, что Иисус Христос есть истина, путь к ней и жизнь. Мир все еще беснуется и не успокоился; он совсем обезумел; на нас выдумали много лжи, нас устрашают огнем и убийствами. О Господи! Долго ли Ты еще будешь молчать на все это? Накажи гордость, пусть кровь святых достигнет престола Твоего».

Как страшно свирепствовало первое большое преследование, видно из того, что во время его погибли почти все выдающиеся баптисты, которые не были избавлены от палача естественною смертью. Из числа последних болезненный Конрад Гребель умер в 1526 г. в Граубюндене[312]и Денк погиб в конце 1527 г. в Базеле от чумы.

Первым мучеником баптизма был, как уже сказано выше, Феликс Манц. За ним последовал21мая 1527 г. ученый Михаил Затлер из Штауфена, в Брейсгау — бывший монах, примкнувший в 1524 г. к братьям. Он был пойман в Ротенбурге на Неккаре, «его рвали раскаленными щипцами и затем сожгли; он остался верен Богу». В том же году в Аугсбурге погиб Ганс Гут при попытке бежать из местной тюрьмы. В 1528 г. умерли мученической смертью Бредли и Губмейер. В 1529 г., как мы уже увидели, был казнен Лангенмантель; Блаурока сожгли в Клаузене, в Тироле; Гецера обезглавили в Констанце. Ринк попал в руки ландграфа Филиппа Гессенского, которому совесть не позволяла убивать мирных людей из–за их веры, что очень раздражало Лютера, напрасно старавшегося при помощи «кроткого» Меланхтона убедить ландграфа беспощадно выполнять заключение рейхстага 1529 г. Впрочем, несчастные, попавшие в руки Филиппа, выиграли не особенно много: мягкосердый ландграф приговорил их к пожизненному заключению.

Все приговоренные к смерти умерли стойко и смело, даже Губмейер. Последний, впрочем, обнаружил сначала изрядную слабость. Он был арестован летом 1527 г. в Никольсбурге, в Моравии и по приказу Фердинанда, брата императора Карла, был приведен в Вену. С 1521 г. Фердинанд сделался главою Габсбургов в Германии, а с 1526 г. — королем Венгрии и Богемии. Теперь, как и в 1525 г. в Цюрихе, Губмейер старался спастись, отрекшись от своих «заблуждений»; даже относительно причастия и крещения он объявил, что подчинится собору. В то же время он предлагал гонителю еретиков Фердинанду свои услуги. В заявлении королю, в своем «отчете» от 3 января 1528 г., он расхваливает общеизвестное милосердие Фердинанда и просит: «Да простит и да окажет милосердие и снисхождение Ваше Величество мне, заключенному и огорченному человеку, больному, находящемуся в холоде и в неудобствах; ибо с Божьей помощью я хочу вести себя и поступать так, чтобы Ваше Королевское Величество были довольны мною.Куда бы меня ни отправили, повсюду я с усердием и старанием буду принуждать народ к набожности, богобоязненностиипослушанию»[313].

Но все просьбы и обещания были напрасны. Губмейер в качестве вождя вальдсгутской оппозиции бунтовал против габсбургского режима, а этого преступления Габсбурги никогда не прощали.

Когда Губмейер увидел, что судьба его решена, он взял себя в руки, поддерживаемый своей мужественной женойЕлизаветой,дочерью мещанина из Рейхенау, возле Боденского озера, на которой он женился в 1524 г. в Вальдсгуте. Она убеждала его быть стойким, и он бодро умер на костре (в Вене 10 марта 1528 г.); три дня спустя в Дунае утопили его мужественную жену. Слабость, какую выказал Губмейер, среди баптистов встречалась очень редко; все изумлялись их стойкости и радости, с которой они встречали смерть. Как христианские писатели указывали на геройскую смерть мучеников, считая это доказательством святости и возвышенности своего дела, так ссылались на своих мучеников и баптисты.

О баптистах, так же как и о мучениках древних христиан, образовался целый цикл легенд, исполненных чудес. Моравская «Хроника» повествует, что в 1527 г. в Шердинге был приговорен к смерти на костре Леонард Кейзер, «бывший прежде попом». Когда его на телеге везли к месту казни, «он по дороге нагнулся из телеги и, вытянув руку, сорвал цветок. Показав его судье, ехавшему рядом с ним, он сказал: «Вот я срываю цветок, если он и я сгорим, то пусть это будет знаком, что со мной поступили по справедливости. Если же я и цветок не сгорим, если цветок в моей руке останется целым, то подумайте о том, что вы сделали». После этого сожгли возле него много сажень дров, но он остался невредимым. Потом взяли еще раз столько дров, но сжечь его было невозможно. Сгорели только его волосы,да ногти на пальцах немного потемнели;цветок в его руках остался таким же свежим, каким был, когда его сорвали. Когда прикасались к его телу, с него сходила копоть, ипод нею оно было еще совершенно белым».Палачи ничего не могли поделать с «огнеупорным» святым и пришлось четвертовать его и бросить куски тела в Инн[314].

Гораздо трогательнее этих фантазий достоверные известия о казнях баптистов, например о казни 16–летней девушки в Зальцбурге. Ее никаким способом нельзя было довести до отречения, но все просили помиловать ее, «ибо все чувствовали, что она была чиста и невинна, как ребенок. Палач взял ее на руки, отнес к месту, где поили лошадей, и держал ее под водою, пока она захлебнулась. Затем он вытащил безжизненное тело и предал его огню»[315].

Но весь героизм, с которым даже нежные и беззащитные женщины встречали самые изысканные зверства, не трогал князей и их духовных и светских слуг. Что в мучениках древних христиан было Божественным, то в анабаптистах считалось делом диавола.

«Отчего, — спрашивает Фабер фон Гейльброн, — анабаптисты так весело и спокойно терпят смертельные муки? Они пляшут и скачут, идя в огонь, без страха смотрят на сверкающий меч, с улыбкой говорят и проповедуют народу, поют псалмы и другие песни, пока не испустят дух. Они умирают с радостью, как будто находясь в веселом обществе, остаются сильными, спокойными и стойкими до самой смерти». Все это дело«адского змия».

Лютер также называет стойкость анабаптистов адской закоснелостью, делом сатаны. «Святые мученики, — говорит он, — как наш Леонард Кейзер, умирают, выказывая смирение и большую кротость по отношению к своим врагам. Последние же (т. е. анабаптисты) умирают, поддерживая свои силы и стойкость гневом против своих врагов»[316].

Здесь с почтеннейшим слугой Божиим, благодаря его слепому бешенству против анабаптистов, случился казус. Святой мученик, которого он указывал как образец, не был, как он это воображал, лютеранином, но настоятелем баптистской общины в Шердинге — тот самый мученик, о котором мы узнали выше из легенды, что он вел себя на костре не как живое существо из плоти и костей, но как настоящая морская пенка.

Но вся эта стойкость, весь этот героизм имели только один результат: число мучеников баптизма разрослось до чудовищных размеров. Уже в 1530 г. их (по Себастиану Франку) насчитывали ок. 2 тысяч.

Любят обыкновенно повторять, что идеи нельзя уничтожить насилием. Есть масса доказательств в пользу этого положения, и оно звучит очень утешительно для всех преследуемых. Но в такой безусловной форме оно неверно. Правда, самую идею нельзя уничтожить насилием, но ведь идея сама по себе только тень без всякой силы, без влияния. Сила, какой достигнет общественный идеал — здесь речь идет только о такого рода идеях, — зависит от индивидов, воспринявших его, от их могущества в обществе. Если можно победить класс, имеющий определенный идеал, то вместе с ним уничтожается и этот идеал.

XVI в. принадлежит государственному абсолютизму, даже в немногих свободных городах власть правительства над низшими классами становится все более неограниченною[317]. Одолев рыцарскую, крестьянскую и мелкобуржуазную оппозицию, абсолютизм шутя мог задушить коммунистическое движение нескольких пролетариев и бессильных буржуазных идеологов. Анабаптизм в Южной Германии исчез так же быстро, как и появился. Мюнстерская катастрофа 1535 г., о которой мы будем еще говорить в другом месте, повела к его исчезновению из Германии. Сохранились лишь немногие бессильные остатки его в виде тайных союзов, которые там и сям влачили еще некоторое время жалкое существование.

Кровавые преследования были одной из причин (и притом важнейшею) исчезновения баптистов из Германии. Но этому немало содействовало и то обстоятельство, что именно во время начала этих преследований баптисты нашли убежище вне Германии и массами устремились туда. Этим убежищем, Америкой XVI в., явиласьМоравия.

V. Анабаптисты в Моравии

Моравия представляла весьма благоприятные условия для развития баптизма. Находясь под господством тех же повелителей, что и Богемия, маркграфство разделяло ее судьбу во время Гуситских войн и после них. Борьба, разрывавшая Германию в первое десятилетие после реформации, была давно закончена в землях, принадлежавших королевству Богемскому. Она кончилась там компромиссом между старой и новой верой, благодаря чему и явилась привычка к веротерпимости. Наряду с католиками и утраквистами возникла секта богемских братьев, нисколько не угрожающая государству и обществу, а наоборот, приносящая величайшую экономическую пользу хозяевам тех областей, где она распространялась.

Чтобы быть терпимой в Богемии и Моравии, новой секте не нужно было приобретать защиту государственной власти; со времени Гуситских войн князья были там бессильны. Высшее дворянство пользовалось почти полной независимостью. Если секта приобретала расположение одного из баронов, то она спокойно могла селиться на его земле, что бы ни думал о ней владетельный князь. Дело не изменилось, когда Богемия и Моравия в 1526 г. достались католическим Габсбургам.

Несмотря на эти благоприятные обстоятельства, анабаптисты никогда прочно не укреплялись в Богемии. Это можно, пожалуй, объяснить национальными условиями. Анабаптисты были немецкими эмигрантами, а в XVI столетии национальный антагонизм, достигший в предшествующем столетии такой высокой степени, был еще очень силен в Богемии, поэтому немцы не могли чувствовать себя особенно хорошо среди чешского населения. В Моравии же, напротив, национальные противоречия не были никогда настолько резкими, и потому немцам легче было найти там приют.

Уже осенью 1526 г. Губмейер ушел из Аугсбурга в Моравию; вместе с ним пошла «масса народа», и они нашли радушный прием в Никольсбурге, во владении Леонарда фон Лихтенштейна, который сам принял крещение. Там была организована община и — что весьма характерно — сейчас же была устроена типография, печатавшая сочинения Губмейера. Типографом был Зимпрехт Зорг, по прозвищу Фрошауэр из Цюриха.

Слава о новом «Еммаусе» вскоре распространилась повсюду среди братьев, и многие ушли от преследования в обетованную землю. Но свобода и успех способствовали развитию уже существовавшего среди баптистов раскола. Противоречие между строгим и более умеренным направлением, проявившееся уже в Германии, но отодвинутое на задний план преследованиями, получило в Моравии полное развитие. Вождями этих двух направлений были Губмейер и Гут, прибывший вслед за первым в Моравию.

Угрожавшая тогда война с турками обострила раскол. Для борьбы с неверными был установлен военный налог. Следовало ли баптистам платить его? Они отрицали войну, а усиление императорских войск против турок совсем не входило в планы Гута, ожидавшего от последних благоприятного оборота дел — в пользу баптистов. По этому поводу произошел целый ряд диспутов в Никольсбурге и возле него.

В исторических хрониках анабаптистов говорится: «В 1527 г., когда прошел слух, что турки хотят идти на Вену в Австрию, братья и старейшины общины в Бергене (возле Никольсбурга) собрались во дворе священника… для обсуждения вышеизложенного. Но они не могли прийти к единодушному решению». Затем в другом месте говорится: «Ганс Гут и другие собрались в Никольсбурге в замке (Лихтенштейна) для обсуждения того, следует ли носить и употреблять меч или нет, надо ли давать военный налог, а также и для обсуждения других мероприятий. Таким образом, они разошлись, не будучи в состоянии прийти к соглашению насчет всего этого. Но так как Ганс Гут не желал согласиться с господином Леонардом фон Лихтенштейном в пользу меча,то его противволи задержали в никольсбургском замке. Один человек, желавший добра Гуту и заботившийся о нем, ночью спустил его через окно со стены в сети для ловли зайцев. На другой день поднялся большой ропот и недовольство народа в городе против господина Леонарда и его приверженцев за то, что они насильно оставили Гута в замке. Это побудило Балтазара Губмейера говорить об этом перед народом со своими помощниками в госпитале, ибо они не могли раньше согласиться по вопросу о мече и налоге»[318].

По–видимому, тогда произошла довольно горячая перепалка между миролюбивыми братьями.

Ганс Гут не остался в Моравии. Осенью 1527 г. мы снова находим его в Аугсбурге, где его арестовали и где он, как уже было сказано, кончил жизнь.

Губмейер же продолжал свой поход против более строгого направления. Его сочинение «О мече» посвящено исключительно полемике с братьями[319]. Мы приведем здесь некоторые характерные места оттуда (они заимствованы у Лозерта). Прежде всего Губмейер указывает братьям, что они должны считаться с обстоятельствами, должны жить в мире действительности, а не воображения. Он начинает словами Христа: «Царство Мое не от мира сего». «Отсюда многие братья заключают, что христианин не должен носить меча. Если бы эти люди хорошенько раскрыли глаза, то они говорили бы иначе, а именно что наше царство не должно бы быть от мира сего. Но, к сожалению, оно от мира сего… Мы находимся в царстве мира, греха, смерти и ада. Но, Господи, помоги выйти нам из этого царства, мы по уши погрязли в нем и не можем избавиться от него».

В таком же роде Губмейер обращается и с 15 другими цитатами из Библии, которые представители более строгого направления приводят в свою пользу. Разумеется, ему нетрудно найти в Новом Завете места, доказывающие необходимость власти. Но раз власть необходима, то добрый христианин должен помогать ей. «Если же власть хочет покарать злого — что она должна делать для спасения души — и если она одна не в состоянии одолеть злого, а призывает подданных на помощь посредством звона колоколов, выстрелов, писем и воззваний, то подданные обязаны также ради спасения души своей помогать власти и поддерживать ее, чтобы она могла по воле Божией уничтожить и искоренить злых». Послушание, впрочем, не должно быть слепым: «Если же власть оказалась бы по–детски неразумной или тем более неспособной к управлению, то хорошо было бы, если это возможно, избавиться от нее законным путем и установить другую…[320]Если же это невозможно сделать законным и мирным путем без большого вреда и восстания, то следует терпеть эту власть».

Но, защищая военный налог и поддержку власти подданными, Губмейер защищает также право христиан самим принимать на себя власть и носить меч.

В то же время Губмейер опубликовал полемические сочинения против Цвингли и его приверженцев. По одному из них видно, что коммунизм его был также умеренным. В своем «Gespräch auf Meister Ulrich Zwingli’s Taufbüchlein von der Kindertaufe»[321]он возражает на упрек в «общности», или коммунизме. «Я всегда и везде об общности имущества говорил, что один человек должен иметь сострадание к другому, должен кормить голодного, поить жаждущего и одевать нагого, ибо мы ведь не владельцы наших имуществ, а только управители и распределители их. Наверное, нет никого, кто говорит, что надо отнять у человека имущество и сделать его общим; скорее, всякий должен отдать не только рубашку, но и верхнее платье». Не весьма красиво, что Губмейер, когда его арестовали, старается в своем уже вышеупомянутом отчете заручиться милостию короля Фердинанда, между прочим, тем, что выставляет свое резкое разногласие с Гансом Гутом. Он пишет там «острашном суде»,который, на языке того времени, означал просто революцию. «Хотя Христос дал нам много знамений, чтобы мы могли узнать, как близок день Его пришествия, все–таки этот день известен одному только Богу. Поэтому я был почти жесток к Иоганну Гуту и его последователям за то, что они назначили определенный срок для страшного суда, а именно будущую Троицу, а также за то, что они проповедовали об этом народу и, таким образом, побудили его продавать дома и имущество, оставлять жен и детей и заставили глупых людей бросить свою работу и бежать за Гутом. Это заблуждение, которое вытекает из полного непонимания Писания». Из трех с половиной лет пророка Даниила Гут сделал четыре обыкновенных года, а это большая ошибка. По расчету Губмейера, каждый день года пророка Даниила равен обыкновенному году; поэтому три с половиной года пророка Даниила составляют 1277 лет, которых недостает в расчете Гута. «На это я публично серьезно указывал ему истрого порицал его за то, что он так возмущает и вводит в соблазн бедный народ;что я это делал, я могу доказать, об этом могут свидетельствовать речи, которые я Держал против него». Революционер, ожидавший революции лишь через 1277 лет, был действительно очень безопасным.

Есть еще и другое место в «отчете», где Губмейер нападает на Гута: «Относительно крещения и причастия, как о них учат два правила Иоганна Гута и его приверженцев, я совсем иного мнения, и пока Бог Даст мне силы жить,в своих сочинениях и учениях я буду против них.Крещение, о котором я учил, так далеко от крещения Гута, как небо от ада. Что же касается причастия, то я также, Бог даст, никогда не соглашусь с ним».

После смерти этих двух крупных противников спор между обоими направлениями отнюдь не прекратился, хотя и затих на время, когда преследования баптистов (временно) распространились также на Моравию и в то же время нашествие турок привлекло к себе всеобщее внимание.

Много братьев переселились тогда из Германии в Моравию. Одна община поселилась в Росице под предводительством Гавриила Ашергама, по имени которого она и называлась«гаврииловой».Когда там стало слишком тесно, часть ее членов, по преимуществу пфальцского происхождения, отправилась под предводительством Филиппа Плейера в Ауспиц и получила название«филипповцев».Обе общины, принадлежавшие к умеренному направлению, были противоположностью строгого направления, но и между собою не были согласны. В среде обитателей Никольсбурга продолжали спорить между собой оба направления, из которых более строгое получило теперь наименование«общинников»(Gemeinschaftier), или«палочников»(Stäbler); другое же, умеренное, называлось«мечниками»(Scnwertler).

На стороне последних стоял и Леонард фон Лихтенштейн. Когда раздоры надоели ему, он принудил коммунистов строгого направления в числе 200 взрослых человек выселиться (1528). Первое, что те сделали, отвернувшись от старой общины, было провозглашение коммунизма: «Тогда эти люди — их предводители — разостлали перед народом плащ, и каждый положил туда свое имущество добровольно и без всякого принуждения для поддержания бедных согласно учению пророков и апостолов»[322].

Они отправились в Аустерлиц, расположенный во владениях господ фон Кауниц, которые их очень охотно приняли. Уже в 1511 г. там основались пикарды. Скоро за первыми переселенцами последовало множество других, и Аустерлиц сделался главным местом пребывания баптистов в Моравии.

Но и между аустерлицкими обитателями начались раздоры. Хорошее представление о них дает нам письмо, написанное уже известным нам Вильгельмом Рейблином из Ауспица к его другу, вышеупомянутому тирольскому горному судье Пильграму Марбеку, от 26 января 1531 г., в котором он описывает, как и почему он и его последователи изгнаны из Аустерлица (8 января 1531 г.). Между прочим, он упрекал остающихся в том, что они «общность имуществ применяли ложно и с обманом… Они держались старшинства, позволяли богатым иметь собственные домики, так что, напр., Франц с женой могли жить, как дворяне. За обедом простые братья должны были довольствоваться горохом и капустой, а старшины и их жены получали жареное мясо, рыбу, птиц и хорошее вино; многих из их жен я никогда не видел за общей трапезой. У иного не было ни башмаков, ни рубашки, а сами они имели хорошее платье и шубы в изобилии»[323].

Рейблин и его последователи направились в Ауспиц и составили там отдельную общину, но скоро сам Рейблин оказался «лживым, неверным и злым Ананией» и был исключен. Он оставил себе 40 гульденов, которые он привез из Германии, вместо того чтобы отдать их общине.

1531 г. был, вероятно, кульминационным пунктом раздоров в лагере баптистов в Моравии. Франк, который издавал тогда свою хронику, описал состояние моравских братьев очень верно. Он говорит, что в этих общинах очень много членов исключают, и сомневается, правильно ли делятся имуществом в Аустерлице.

«Они допускали одну плотскую вольность за другою, — говорят исторические хроники моравских анабаптистов того времени. — Таким образом, они сделались подобными всем, так что никто не может отличить их от обыкновенных мирян»[324].

Но то, что казалось процессом разложения, было в действительности только брожением, давшим чистый и прочный продукт.

Результатом всей этой борьбы была коммунистическая организация, которая просуществовала почти целое столетие и была уничтожена только силой. Главная заслуга в окончательной организации баптистов принадлежиттирольскимэмигрантам, которые с 1529 г. сотнями переселялись в Моравию и наложили свой отпечаток на местное движение. Между их предводителями особенно выдавался шапочник Яков, по ремеслу своему называвшийсяГутером(часто смешивается с Гансом Гутом). Он имел такое влияние на новую организацию, что ее назвали по его имени. В Моравии анабаптисты стали называться с этого времени«гутеровскими братьями».Насколько в организации братьев участвовал гений Гутора и насколько он являлся лишь исполнителем воли массы, которая стояла за ним и его поддерживала, ныне трудно установить.

Осенью 1529 г. Яков Гутер и Сигизмунд Шютценгер с несколькими товарищами прибыли из Тироля в Аустерлиц и присоединились к местной общине, узнав, что в Моравии хорошо жить. Яков вернулся в Тироль, чтобы отправлять в Моравию «одну группу братьев за другой». Эти новоприбывшие привозили с собой энтузиазм самопожертвования и дисциплину и составляли ядро коммунистических общин, которое объединяло и другие их элементы в мирном и постоянном сожительстве.

В августе 1533 г. сам Гутер возвратился с многочисленными последователями, ибо в Тироле «тирания достигла таких пределов — как объясняли братья, съехавшиеся в июле этого года на конгресс в гуфидаунерском округе (Тироль), — что и святой не мог бы остаться». Теперь началась настоящая реорганизационная работа; должно быть, она производилась очень энергично и сознательно, потому что основные черты баптистских общин в окончательном виде были уже твердо установлены в то время, когда восстание баптистов в Мюнстере (в 1534 г.), всюду повлекшее за собой усиленное преследование их, напугало и часть моравских дворян, так что они на время лишили баптистов своего покровительства. Началось первое большое преследование их в Моравии. Общины баптистов должны были разойтись, члены их были изгнаны. При этом мы узнаем, как многочисленны были они тогда; моравских баптистов насчитывали до 3–4 тысяч.

Пришлось бежать и Гутеру. 1 мая 1535 г. он послал наместнику Моравии протест против преследования братьев, который свидетельствует о необыкновенной смелости этого человека. «Увы и ах! — восклицает он между прочим. — И еще раз горе вам навеки, моравские господа, за то, что вы позволилибезжалостному тирануи врагу Божественной правды Фердинанду изгнать набожных и богобоязненных из ваших земель и что вы боитесьнегодного и смертного человекабольше, чем всемогущего Господа Бога»[325].

Протест этот имел только одно действие: он усилил преследование Гутера; «власти серьезно преследовали брата Якова и часто говорили: «если бы только добраться до Якова Гутера», как будто они думали, что тогда все возвратится к прежней тишине»[326].

Гутер возвратился в Тироль, но и там находился не в большей безопасности, чем в Моравии. 30 ноября 1535 г. он был схвачен в Клаузене; об обращении с ним братья рассказывают: «Его сажали в ледяную воду и потом вводили в жаркую комнату и били прутьями. Также ранили ему тело, лили на рану водку и зажигали, и т. д.». Он был сожжен рано утром 3 марта 1536 г. втихомолку, потому что палачи боялись народа.

Предводитель пал, но община имела достаточно внутренней силы, чтобы перенести этот удар и еще многие другие. Уже в 1536 г. баптисты опять могли собраться в Моравии. Те господа, на земле которых они поселились, во время преследований поняли экономическое значение этих прилежных и ловких работников. Они позвали их обратно; они вышли из всех закоулков и скоро не только поправили старые недочеты, но могли даже подумать об основании новых общин.

Преследование совсем не повредило баптистам; напротив, оно, кажется, укрепило их, ибо отделило от них все сомнительные элементы. Единения с 1536 г. было гораздо больше, чем до того, и с тех пор оно стало быстро увеличиваться. Гутерово направление поглотило, в конце концов, все другие разветвления секты.

Основным положением теперешней организации моравских баптистов был строжайший коммунизм. Считалось грехом владеть даже самыми ничтожными предметами. «Ганс Шмидт, приговоренный к смерти, посылает своей Магдалине на память свою ухочистку, предполагая,что братья ничего не будут иметь против этого.Этот самый Ганс Шмидт умирает за ученье об общности имущества; это ученье — его драгоценнейшее сокровище, лучшее на земле, лишиться которого — для него величайшее несчастие…

Кто присоединялся к баптистам, тот должен был отрешиться от всего своего имущества и передать его избранным старшинам. Правда, к обществу присоединялись преимущественно люди бедные — работники и ремесленники, но мы знаем из тирольских актов, что, не говоря об отдельных дворянах, в новую веру обращались и очень зажиточные крестьяне»[327].

Что отдавалось общине, то принадлежало ей и отнюдь не было взносом, вроде пая. Даже когда член выходил из общины или исключался из нее, ему не возвращалось внесенное.

В вопросе относительно государства и войны более строгое направление также победило. Последователи его подчинялись всем справедливым требованиям властей, но Богу они должны повиноваться больше, чем людям, т. е. баптисты предоставляли сами себе решение, в каких случаях они могли слушаться властей. Участие в управлении государством запрещалось, так же как и ведение войны или уплата военных налогов.

«Если от нас станут требовать что–нибудь не разрешенное Богом, как например,военные налоги, плата палачуили другие вещи, не подходящие для христианина и не основанные на Священном Писании, томы на это никогда не согласимся», —заявляли баптисты в 1545 г. в памятной записке к моравскому ландтагу.

Баптисты, следовательно, получили развитие в другую сторону, чем богемские братья. У тех в борьбе двух направлений победило более умеренное, у баптистов же — более строгое. Причину этого мы должны искать в различии обстоятельств, при которых обе секты возникли.

Богемские братья действовали среди своей нации. Как только их община начала распространяться и процветать, тотчас же у братьев явилось желание, а вместе с тем и возможность обратить всю нацию в свою веру. Но каждая попытка практической деятельности в этом направлении влекла за собою при тогдашнем росте товарного производства ослабление коммунистических наклонностей и политики воздержания.

Баптисты в Моравии были и остались немцами. Они чувствовали себя чужими среди чешского населения, и им нетрудно было остаться маленькой сектой, народцем «избранных» или «святых» среди «язычников». Они имели лишь немного точек соприкосновения с окружающим, и это окружающее не притягивало их к себе, но, напротив, отталкивало, и сближало их между собою.

Известно, что даже без коммунистической организации люди одного племени и одного языка чувствуют себя среди чуждого населения солидарнее, чем на родине.

К этому присоединилось еще и другое обстоятельство. У богемских братьев усиление умеренного направления шло об руку с увеличением числа «интеллигентов» и ученых в их среде, и одно явление обусловливалось другим. Ученые в среде их были носителями умеренного направления потому ли, что взгляд их был шире, или потому, что они тяжелее Других чувствовали на себе замкнутость секты от общества.

У анабаптистов ученые также являются в большинстве случаев выразителями умеренных взглядов. Но первое большое преследование в Германии, начавшееся в 1527 г. и продолжавшееся до начала тридцатых годов, уничтожило их почти всех, и они не нашли себе последователей. С тех пор у баптистов совсем не заметно ученых. Почти все выдающиеся среди них люди — простые ремесленники. Ненависть к ученым, к которой склонны почти все коммунистические секты Средних веков и времен Реформации, развивается теперь у них беспрепятственно.

«Уже современники, — говорит Лозерт, — удивляются глубокому презрению анабаптистов ко всякой учености — как к высшим школам, так и к отдельным ученым. «Ведь все эти анабаптисты, — восклицает Фишер[328], — по большей части крестьяне, ремесленники и виноградари — грубые, невежественные и неученые люди, набранные из простонародья! Разве они не презирают все свободные искусства, а также и Св. Писание, где оно не подходит для них; разве они не пренебрегают высшими школами и не уничтожают ученых людей; разве не презирают они историю?» В утверждениях Фишера очень много истины. В многочисленных судебных разбирательствах и посланиях к моравской общине анабаптисты не задумывались выражать свое презрение к учености, и даже с учеными судьями и посланными для их обращения священниками различных исповеданий они по этой же причине обращались довольно пренебрежительно»[329].

Если после первого преследования не появлялось более образованных идеологов, то причину этого следует искать в обстоятельствах, которые были созданы этими преследованиями. С 1527 г. из буржуазного общества исключался всякий, кто заявлял себя солидарным с баптистами. Если такой человек не мог решиться превратиться в крестьянина с крестьянами или в ремесленника с ремесленниками и сам себя изгнать из пределов цивилизованного мира, то он делал лучше, если скрывал свои убеждения в глубине души, какими бы баптистскими они ни были.

Ученые, симпатизирующие баптистам и пролетариям, сделались с 1525 г. редким явлением, потому что в этом году вместе с гражданской свободой была убита в Германии и свобода науки. Наука сделалась такой же, как и Церковь, верной слугою правительства; профессора, подобно священникам, превратились в княжеских лакеев. Храбрость и самостоятельность, которые проявила немецкая наука в последние десятилетия перед 1525 г., как будто ветром сдуло. Откуда бы тут могли явиться ученые с революционными взглядами?

Кроме этих обстоятельств имеет значение еще один момент, который объясняет победу более строгого направления баптистов.

То же преследование, которое в корень уничтожило ученых, во время баптистского движения погнало в Моравию всю массу тирольских братьев, между которыми было очень много рудокопов, прошедших школу капиталистической эксплуатации и научившихся в крупном производстве дисциплине и планомерному совместному действию. Кроме того, там были ткачи, среди которых коммунистический энтузиазм всегда был наиболее силен.

Появлению этих элементов можно преимущественно приписать то, что в моравских общинах стал преобладать строгий коммунизм.

Основным положением его была, как и во всех прежде рассмотренных формах коммунизма, общностьпотребления,общая собственность на предметы потребления. С этим по необходимости пришлось соединить уничтожение отдельной семьи. Правда, моравские баптисты не дошли до уничтоженияединобрачия.Одна форма этого уничтожения — безбрачие — была у них запрещена именно ради противоположности папской церкви; признание безбрачия поставило бы их на одну доску с монахами — наиболее ненавистными защитниками эксплуатации и испорченности. Но и свободное сожительство еще более, чем безбрачие, противоречило тогдашним взглядам и потребностям мелкого мещанства и крестьянства, идеям которого следовал и пролетариат того времени.

Большая свобода любви и брака была требованием, гораздо более близким сердцу высших революционных классов, князей, купцов и гуманистических ученых XVI столетия, нежели тех элементов, из которых выходили баптисты. У прогрессирующих высших классов можно было найти жизнерадостность, сознание собственной личности, для сильнейшего развития которых были даны все условия — «индивидуализм» и ненависть ко всякому стеснению. Коммунисты из третируемых и угнетенных низших классов во время этой борьбы могли до известной степени держаться только благодаря тому, что совершенно подчиняли свою личность общине. Для этих элементов с их мрачным аскетизмом половое, а также и всякое другое наслаждение было чем–то таким, что не заслуживало никакого внимания, а выставление своей личности было не только греховно, но и предосудительно. Тем более что у высших классов они его видели соединенным с гордостью и заносчивостью. Современная индивидуальная половая любовь тогда только что зарождалась, и условий для ее развития среди высших классов имелось больше, чем среди низших.

Поэтому во время реформации именно княжеские прислужники настаивали на облегчении расторжения брака; Лютер и Меланхтон даже считали дозволенным многоженство! Лютер говорил, что внебрачное сожительство лучше воздержания; «все монахини и монахи, которые не имеют веры, но радуются и утешаются своею невинностью и монашеским обетом, недостойны укачивать крещеное дитя или сварить ему кашу, даже если это дитя блудницы, потому что их обет и их жизнь не имеют за себя Божьего слова; пусть они не хвалятся, что Богу угодно то, что они делают, как может хвалиться женщина,если она носит даже и незаконного ребенка»[330].

У коммунистов того времени преобладала, за небольшими исключениями, величайшая строгость в брачных делах. Нарушение брака было тяжелым преступлением, и брак считался у них нерасторжимым. «Что Бог соединил, того человек да не разлучает», — говорили баптисты. В случае нарушения брака не только виновный наказывался временным исключением, но и невинный супруг получал свою часть наказания. Он не должен был более иметь дела с виноватым, по крайней мере до тех пор, пока тот не искупит совершенно своей вины. Неисполнение этого безусловно влекло за собою исключение. Так, например, в «Geschichtsbücher» 1530 г. о Георге Цонринге, наследователе Вильгельма Рейблина в настоятельстве над ауспицким братством, говорится: «Когда некто, по имени Фома Линдль, нарушил брак с женою Георга Цонринга, то они (т. е. старшие) наложили на этих двоих только тайную эпитемию, а Георг во время наказания должен был воздерживаться от сношений с женой. Но как только им объявили прощение грехов, Цонринг опять взял к себе свою жену, как прежде, а когда об этомузнала община, то не хотела терпеть, чтобы порок прелюбодеяния и блуда подвергся столь малому наказанию…После того как Лингарт Шмербахер указал общине на дела Георга Цонринга, как тот сделался причастным прелюбодеянию, община единогласно постановила: так как причастники Христовы не должны делаться причастниками прелюбодеяния, то будет справедливо исключить и изгнать их из общины»[331].

Исключение из общины составляло самое тяжелое наказание, применяемое у баптистов.

Об общности жен у них, значит, не было и речи; наоборот, в брачных делах они были строже, чем язычники. Но от брака у баптистов оставалось очень мало, кроме сожительства, и так как личная любовь благодаря мрачному, безрадостному аскетизму, который запрещал танцы и любовные игры, была от них еще дальше, чем от массы населения того времени, то браки по большей части устраивались старшинами подобно сожительству в государстве Платона и у перфекционистов Онеиды.

Главнейшие функции единобрачия, кроме сожительства, были уничтожены благодаря введению совместного хозяйства и совместного воспитания детей всех членов общины.

Община распадалась на несколько хозяйств («Haushaben»), рассеянных по всей Моравии. Во время высшего расцвета общины их насчитывалось до 70. В каждом из них жили вместе от 400 до 600 человек и даже больше; в самом большом было даже 2 тыс. членов.

«У них была толькооднаобщая кухня,однапекарня,однапивоварня,однашкола,однакомната для родильниц,однакомната, где матери жили вместе с грудными детьми, и т. д.

В таком хозяйстве былодинглава и распорядитель, который весь хлеб и вино, шерсть, скот и все необходимое покупал на деньги, получаемые от всех ремесел и от всех занятий, затем по мере надобности разделял всем в доме; обед для учеников, родильниц и всего остального народа приносили воднукомнату — столовую. К больным назначены сестры, которые должны подавать им еду, питье и служить им.

Самых старых сажают отдельно и подают им больше, чем молодым и здоровым людям, притом всем позаслугам и по возможности»[332].

Относительно пищи, употребляемой при общих обедах, нам говорит письмо из времен упадка общины, когда она, изгнанная из Моравии, кое–как перебивалась в Венгрии (1642 г.). «К старшим братьям Винц… пишем мы, как у нас обстоит дело с пищей: мясо мы имеем ежедневно на ужин, а утром один, два, три или четыре раза в неделю, смотря по возможности. Во время других приемов пищи мы довольствуемся овощами.

Каждый день во время еды два раза глоток вина, кроме этого ничего ни в обед, ни в полдень, ни вечером, исключая того времени, когда мы идем на вечернюю молитву, тогда мы принимаем вино, а иногда и пиво.

Хлебом, который печется для всего дома, мы охотно довольствуемся, и в течение года мы ничего особенного не велим печь, разве только в особых случаях, например в дни праздников Господних или в другие праздники, как Пасха, Троица и Рождество»[333].

Пища «братьев», как называли друг друга баптисты, была простая, но обильная. При этом не поступали по шаблону, но уже, как замечено выше, давалось каждому по заслугам его и возможности. Каким образом это делалось, мы видим из кухонного расписания от 1569 г., которое, будучи составлено во время голода, назначало пищу по возрасту, полу, роду занятия, состоянию здоровья и т. д. Даже эта столь грубая и примитивная община стоит высоко над «государственными кухнями» с их одинаковыми для всех без исключения порциями, которые фантазия Евгения Рихтера видит в социал–демократическом «государстве будущего» XX столетия.

Наряду с общим домоводством у баптистов особенно замечательно общее воспитание детей. Бек говорит о«спартанскомвоспитании детей, которые от материнской груди отправлялись в общую детскую, где подрастали, отчужденные от родителей и детских чувств» (Geschichtsbücher, стр. XVII). Пожалуй, Бек мог бы скорее назвать воспитание детейплатоновским;многие стороны воспитания баптистских детей напоминают платоновскую республику, так же как и многое у них напоминает «Утопию» Мора. Весьма возможно, что многое тут основано на предании; Платон был известен коммунистам эпохи Реформации. На него указывает Томас Мюнцер, а также и Себастиан Франк, стоявшие очень близко к баптистам. Ученые, которые вначале присоединились к баптистам, наверно, знали Платона. В базельском кружке гуманистов, сгруппировавшемся вокруг Эразма Роттердамского и имевшем очень большое влияние на первых ученых–баптистов, знали и обсуждали «Утопию» Мора. Не только возможно, но даже вполне вероятно, что влияние этих сочинений перешло через посредство ученых и на необразованных братьев. Однако это воздействие недостоверно, да и нет необходимости его предполагать, для того чтобы объяснить сходство гутеровских учреждений с учреждениями Платона и Мора. Это сходство может быть основано и на том, что логика вещей направила необразованных пролетариев Моравии на ту же самую дорогу, на которую указывали греческий мудрец и английский гуманист как на вывод из своих идей.

Последователи Гутера не заходили, подобно Платону, так далеко, чтобы отнимать у матерей ребенка тотчас после рождения и сделать невозможным узнать его. В общине имелась отдельная общая комната для родильниц и комната для женщин с грудными детьми, но дитя оставалось там возле своей матери. Полутора или двух лет его отдавали в общее воспитательное заведение — вшколу.

Это было одним из пунктов, который больше всего не нравился противникам баптистов. «Безумные баптисты поступают против природы, — пишет вышеупомянутый Фишер в 1607 г. — Они глупее, чем маленькие птички, и немилосерднее, чем дикие животные относительно своих детенышей, потому что как только дитя отнято от груди, его отнимают от родной матери и передают назначенным для этого сестрам, затем незнакомым учителям и вспыльчивым воспитательницам, которые без любви, скромности и милосердия подчас сильно и жестоко бьют их. Таким образом, они воспитываются с чрезвычайной строгостью, так что многие матери через 5–6 лет и вовсе не видят и не знают их, благодаря чему часто происходит кровосмешение». Дети при этой системе будто бы часто бывают болезненными и «опухшими».

На практике выходит иначе. Фишер сам себя опровергает, жалуясь в другом месте, что богачи в Моравии охотнее всего берут в няньки и кормилицы тех женщин, которые выходят из школ баптистов, чего они, наверно, бы не сделали, если бы результаты, достигнутые этими школами, были столь плачевными. «Не дай Бог как далеко зашло дело; теперь почти все женщины в Моравии берутбабками, няньками и кормилицамитолько баптистских женщин,как будто они одни понимают толк в этих делах».Более блестящим образом нельзя было доказать превосходство коммунистического воспитания детей, чем это делает злейший враг коммунистов[334].

Если баптистских женщин брали в воспитательницы маленьких детей, то и школы их пользовались хорошей репутацией,так что иноверцы охотно посылали туда своих детей.

Подобно другим коммунистам со времен вальденсов, последователи Гутера наибольшее значение придавали народному образованию. Их школьное устройство и педагогические правила и теперь еще заслуживают внимания. Они были необычайным явлением для XVI столетия, в котором педагогика стояла на самой низкой ступени развития и которое свою грубость и жестокость обнаруживало и в школьном деле.

Для иллюстрации обычных воспитательных приемов того времени может служить следующий случай, о котором пишет Эразм Роттердамский и который не составляет исключения, но может считаться типичным. Один учитель во время обеда, который он ел вместе с учениками, имел обыкновение вытаскивать одного из них из–за стола и передавать для наказания грубому экзекутору; последний, исполняя однажды свои обязанности, только тогда отпустил слабого мальчика, когда сам стал обливаться потом, а мальчик полумертвый лежал у его ног. Учитель спокойно сказал, обращаясь к ученикам:«Он, положим, ничего не сделал, но его следовало осадить».Такова была педагогика противников коммунизма.

Баптисты, напротив, говорили:«Побояминемного сделаешь; нужно действовать на детейпоучением:если бы у них было уже столько богобоязненности, чтобы они могли сами себя предохранять, то не нужно было бы и учителей».

Баптистские школы содержали многочисленный персонал учителей, «школьных сестер» и нянь под начальством одной «школьной матери». Они должны были заботиться не только о духовном, но и о физическом благосостоянии молодежи.

Воспитание и обучение были установлены «старыми обычаями», которые в 1568 г. были записаны. Это школьное предписание больше всего внимания обращает нафизическое процветаниеюношества. «Если ребенка, — говорится там, — приводить в школу, то состояние его здоровья должно быть тщательно исследовано. Если он имеет заразительную болезнь, как например гниение, сифилис и т. д., то его нужно отделять во время сна, еды, питья и умыванья от остальных детей».

Если школьная мать очищала рот больного ребенка, то она не должна была немытыми пальцами лезть в рот здорового, но «сначала чистой тряпкой и водой вымыть пальцы». Кроме того, она должна научить и сестер, как мыть детям рот.

Вообще баптисты придавали громадное значение строжайшей чистоте.

Сестры должны следить за сном маленьких детей. Нужно остерегаться будить их, если во сне они вскрикивают.Если ребенок раскроется, то надо его закрыть, чтобы он не простудился[335].Ночью ни одному ребенку, разве только больному, нельзя давать есть. Спящих детей без особой надобности не следует заставлять вставать и т. д.

С детьми не следует быть понапрасну строгими. Если дитя провинится во время прядения, то не должно сейчас же бить его — довольно пожаловаться школьной матери. Больших мальчиков наказывает школьный учитель, девочек — школьная мать. При воровстве, лжи и других проступках всегда следует советоваться с одним из братьев относительно размера наказания. Слишком жестокие наказания, например удары по голове или по губам, были строго воспрещены.

При воспитании требовалось обращать внимание на индивидуальность. «При воспитании детей нужны большое внимание и разборчивость: одного можно воспитывать ласкою, другой поддается на подарки, а третий требует более строгих приемов».

У детей, которые в первый раз являются в школу, не надо стараться сразу сломить характер.

Этих выдержек из школьных правил достаточно, чтобы показать, как прав Лозерт, говоря, что они «заключают положения, могущие сделать честь и нынешней школе».

Каким предметам, кроме чтения и письма, известных всем почти баптистам, и кроме баптистского учения, обучались в школах, — неизвестно. Наряду с духовным развитием шел, по–видимому, и производительный труд. По крайней мере девочек уже с ранних лет учили прясть.

До какого возраста продолжалось школьное обучение, мы также не знаем. Из школы дети переходили к сельскому хозяйству, домоводству или промышленности. Промышленные и сельскохозяйственные работы производились прежде всего для удовлетворения потребностей общины. Прежде их удовлетворения нельзя было работать на посторонних.

Но баптисты были прекрасными работниками, и их работа давала значительный излишек. Особенно отличались они в областиконеводства, мельничестваипивоварения,а также ввыделке ножейисукна,что составляло самый главный их промысел. И здесь мы опять находим тканье шерсти тесно связанным с коммунизмом.

Излишек, которого они достигали в той или иной области производства, принял среди общества, основанного на товарном производстве, форму товара. Они продавали большую часть своих произведений, что давало им возможность увеличить производство некоторых продуктов гораздо более их собственных потребностей. Таким образом, они доходили в некоторых отраслях докрупного промышленного производства.

Формы хозяйства и производства уже с давних пор тесно связаны друг с другом; прежде это было еще заметнее, чем теперь. Капиталистическое производство ослабило эту связь тем, что отделило мастерскую от дома и сделало связь между ними уже не столь непосредственною. В древности же и в Средние века то и другое были тесно соединены. Расширение производства означало и увеличение семьи.

Но наоборот, и увеличение семьи не оставалось без влияния на расширение хозяйственного производства.

Общее хозяйство, например, монастырей или беггардских домов всегда способствовало введению крупного производства. Если 20 ткачей жили в одном общем хозяйстве, то понятно, что они вместе покупали сырой материал и обрабатывали его в общем помещении. Но эти тенденции получили очень слабое развитие; у одних — монастырей — им препятствовало то, что эти организации всегда, рано или поздно переставали быть рабочими организациями и делались организациями эксплуататоров; у других же — беггардских домов и тому подобных учреждений — развитию общих работ препятствовали преследования, которые не давали им укорениться и влиять на производство.

Наконец, как монастыри, так и беггардские дома процветали в виде рабочих учреждений в такое время, когда ни общественное развитие, ни техника не дали еще условий для развития крупного производства.

Совсем иначе обстояло дело у анабаптистов в Моравии. Их организации были более обеспечены, чем большинство беггардских домов; но будучи пришельцами, которых только терпели, а правительство постоянно преследовало, они не могли развить своего хозяйства до эксплуататорских организаций, какими были монастыри. Наконец, они выступили в такое время, когда уже были даны многочисленные условия для общественного производства; горное и заводское дело приняло уже капиталистический характер и было дисциплинировано. Ремесла также стремились тогда дорасти до мануфактуры и разбить преграды цехового ограничения производства небольшим количеством рабочих. Если при таких условиях основывались хозяйства в 1–2 тыс. человек, то, значит, присущая им тенденция к устройству и развитию крупного производства находила себе благоприятную почву.

У анабаптистов «обнаруживалась тенденция к крупному производству, и отдельные рабочие работали друг для друга. Строго было запрещено покупать сырой материал не у анабаптистов, конечно, если они его имели. Так, из бойни кожи отдавались дубильщикам, а обработанные ими передавались сапожникам, шорникам и седельникам. Таковы же были отношения между прядильнями и ткацкими, между суконщиками и портными, и т. д. Только немногие сырые продукты, например железо, высшие сорта масла и другие, брались у чужих. Все ремесла производились в крупных размерах, потому что для своих произведений — ножей, кос, полотен, сукон и башмаков — они находили хороший сбыт не только у братьев, но и у других соседей».

Между сырыми продуктами, которые они покупали, Лозерту, у которого взята эта цитата, следовало назвать еще один, весьма важный — именношерсть.Фабрикация шерсти так процветала среди них, что моравской шерсти оказывалось мало, и они ввозили иностранную — вероятно, венгерскую. На это указывает следующее место в их исторических хрониках: «В 1544 г. ландтаг воспретил нам покупать шерсть для наших мастерских где–либо в другом месте, кроме королевских городов или замков и дворов помещиков»[336].

Каждое ремесло имело своих закупщиков, распределителей (Zuschneider) и старших. Первые покупали, когда было нужно, сырой материал в большом количестве, а вторые распределяли его между отдельными работниками и следили за их планомерной совместной работой. Организация труда и вообще производства очень занимала братьев; об этом свидетельствуют многочисленные рабочие уставы, изданные ими. К сожалению, «для большинства ремесел и, между прочим, таких как производство сукна, которое было особенно оживленным и успешным, не сохранилось этих уставов». Поэтому относительно высоты, которой достигло крупное производство у баптистов, мы можем делать только предположения; мы не знаем также, как далеко шло разделение труда и планомерная, совместная работа в отдельных производствах.

Достоверно лишь, что они от уровня тогдашнего цехового ремесла сделали большой шаг вперед, к мануфактурной организации производства. Притом они всегда заботились о том, чтобы в техническом отношении стоять на высоте своего времени; так, они, например, время от времени посылали мельников в Швейцарию, чтобы изучить тамошнюю постановку дела.

Если производство баптистов в техническом смысле превосходило ремесла, то тем более в коммерческом, главным образом, потому, что они покупали сырой материал в больших количествах или брали его из собственного хозяйства. Важное значение имело для них и то, что они легче переносили торговые кризисы, отсутствие сбыта, нежели частные производители. Вполне же избегнуть временного перепроизводства они не могли, так как работали, в общем, для рынка.

Например, в 1641 г., правда, уже во времена упадка, на конференции одной венгерской общины (в Моравии их тогда уже не было) старшины общины упрекали ножевщиков, между прочим, в том, что «они имеют такие большие мастерские, для которых не хватает рабочих, аесли рабочих бывает довольно, то нельзя продать всю массу ножей;другая же домашняя работа остается несделанной и ее нужно поручать нанятым за наличные деньги рабочим»[337].

Подобные жалобы встречаются несколько раз, но последствия перепроизводства не были особенно значительными. Излишние рабочие силы просто на некоторое время переходили из промышленности в сельское хозяйство, где никогда не бывало недостатка в работе.

Ко всем этим преимуществам коммунистического способа производства перед «индивидуалистическим» отдельных ремесленников следует еще прибавить, что содержание отдельного человека в общем хозяйстве было гораздо дешевле, нежели в маленьких одиночных хозяйствах ремесленников. Поэтому нам нечего удивляться, что со времени организации гутеровских общин в Моравии не умолкают жадобы на пагубную конкуренцию, которую делают коммунисты цеховым мастерам.

Уже в 1545 г. братья говорили в своем заявлении моравскому ландтагу: «Что касается городов, которые, как мы слышим, жалуются на нас за то, что мы отнимаем у деревенских ремесленников хлеб, то мы знаем только, что прежде всего стараемся честно работать, чтобы угодить каждому, и наша честность известна почти всему народу… Если кто несправедливо на нас жалуется, то мы ради этого не можем ухудшить качество нашей работы».

В 1600 г. историческая хроники повествуют: «В этом году наши противники много кричали в Моравии, что общины сверх всякой меры распространяются в стране и своими ремеслами причиняют величайший вред и убыток городам и местечкам. Поэтому правительство решило запретить нам устройство новых общин, помещикам же по–прежнему позволить пользоваться работой братьев»[338].

Конкуренция баптистов удостоилась даже чести поэтического осуждения; в 1586 г. появилась «другая, новая прекрасная песня, в которой ясно изображается обман и коварство гутеровских анабаптистов». Автором ее называл себя Иоанн Эйсфогел из Кёльна, «бывший гутеровский анабаптист, брат из Аустерлица в Моравии». В этой песне говорится:

«Das Getreid tkun sie aufkaufen.

Wohl in dem Mährerland,

Sie schüttens auf ein Haufen.

Ist doch ein' grosse Schänd,

Dass man's von ihn’ thut leiden.

All Handwerk sie verderben

Hierum wohl in dem Land,

Mit allerlei Gewerben

Sind sie gar wohl bekannt —

Um zwiefach Geld sie geben

Ihr’ Waa' ohn’ alle Scheu,

Kaufen Alles auf daneben,

Kein Armer kommt nicht bei.

Das Brot thun sie abschneiden

Dem Armen wohl vor dem Maul.

Das macht: dass man's thut leiden».

(«Они скупают хлеб в Моравии и сыплют его в большую кучу; позор, что мы терпим от них это.

Все ремесла они портят кругом во всей стране, со всевозможными работами они очень хорошо знакомы.

Все свои товары они продают за двойную цену без всякого стыда; при этом все скупают, так что бедняку нельзя и приступиться.

Они отнимают хлеб у бедняков; это происходит потому, что люди терпят это».)

Как в школьном деле, так и в способе производства баптистов их превосходство над соответствующими учреждениями их противников всего ярче обнаруживается из жалоб этих последних. На это мы можем указать всем тем, кто утверждает, что коммунизм препятствует правильному ведению хозяйства. Опыт анабаптистов подтверждает то положение, которое мы установили при сравнении монастырей с религиозными коммунистическими колониями Америки.

Та же причина, которая сделала городских ремесленников врагами последователей Гутера, доставила им доброжелателей в лице богатых землевладельцев, в поместьях которых они жили и которым должны были платить чинш. Через анабаптистов дворянство богатело и процветало, и они сделались для него экономически необходимыми.

Наряду с производимыми баптистами продуктами выходившие из их рядов наемные рабочие также придавали им экономическое значение; очень многие братья и сестры были заняты частной службой. Мы уже видели, что баптистские кормилицы и воспитательницы очень ценились, но в хозяйственных и промышленных предприятиях мы также находим баптистов, например, мельников. Особенно охотно их нанимали в качестве управляющих, что объясняется, вероятно, тем, что участие в больших хозяйствах в особенности развивало у них талант к организации и управлению. Один из самых ярых противников их, уже несколько раз упоминавшийся нами Христофор Фишер, пишет со злостью: «Вы так завладели всеми господами в Моравии, что они все делают по вашему совету и указанию. Все господа делают вас в своих хозяйствах дворецкими, смотрителями винных погребов, рыбных садков, мельниками, гуменными, садовниками, лесничими, мызниками; причем вы пользуетесь у них такой славой и уважением, что даже пьете и едите вместе с ними и пользуетесь от них другими милостями. Не называется ли это господствовать и управлять?»

Почтенный Фишер, конечно, преувеличивает, но верно то, что баптисты очень ценились как управляющие. Если посмотреть на дело внимательно, то окажется, что не отдельные личности были заняты на частной службе, а целая община. Отдельные личности были заняты в частных Домах только как уполномоченные общины; они не только состояли под надзором общины, но также должны были отдавать ей свои доходы — и не только жалованье и вознаграждение, но дажеподаркиинаграды,в чем бы они ни заключались — в деньгах или вещах.

В общем, выполнение этого постановления не представляло трудностей, разве только за исключениемврачей.При всем презрении к учености баптисты очень ценили врачебное и цирюльническое искусство. Их цирюльники имели, вероятно, очень мало касательства к науке, но были, должно быть, очень ловкими практиками, так как их ценили во всей стране и подчас приглашали даже к императорскому двору, невзирая на отвращение, которое возбуждали там коммунисты[339].

Интересен устав цирюльников от 1654 г. Он требует, между прочим, чтобы они:

4) усердно читали Св. Писание и врачебные книги и упражнялась в них;

8) при собирании трав и кореньев не занимались пустяками, не ходили в винные погреба и не возвращались домой без кореньев и трав!

16) не уклонялись от работы, точно они слишком хороши и не созданы для нее;

17) не заводили и не продавали лекарств для своей личной выгоды и прибыли;

19) все деньги, подаренные или наградные, вместе со всем заработком отдавали старшине[340], и т. д.

Но уже в 1592 г. раздаются жадобы на цирюльников: «Часть их неохотно позволяет предписывать себе уставы и не следует им, они позволяют себе слишком много и очень своевольны» и т. д.

Они меньше всех других поддавались коммунистической дисциплине, может быть, потому, что занимали исключительное положение и возвышались над массой братьев по своему образованию и уважению, которое им оказывалось.

Устройство братства было демократическое. Во главе общины стояли частью духовные, частью светские начальники. Первые «служители слова» были апостолами, которые странствовали по свету, чтобы собирать новых братьев, или проповедниками дома. Светские начальники, «служители потребностей» (Diener der Nothdurft) были закупщиками, управляющими, экономами и мызниками. Высшая власть находилась в руках общины; но чтобы не собирать ее при каждом случае, установлен был еще совет старшин, в котором служители общины разбирали дела менее важные. Во главе общины стоял епископ. Служащие не были назначаемы по выбору, но избирались посредством жребия — «указания Господа» — из числа тех, которые казались наиболее годными. Но избранный по жребию не мог вступить в исполнение обязанностей, пока община не санкционировала с своей стороны воли Господней и не утвердила избранного.

Эта оригинальная община, описанная нами здесь, сохранялась в неприкосновенности почти целое столетие; она пала не благодаря внутреннему вырождению, но благодаря внешнему насилию.

С тех пор как Богемия и Моравия достались Габсбургам, эти последние находились в постоянной, хотя и некровавой войне с независимым дворянством этих государств. Наконец, дело дошло до великой, решительной борьбы, которая вызвала 30–летнюю войну и кончилась полным разгромом дворянства в битве при Белой горе (1620). Дворянство было почти уничтожено; с ним пали и покровительствуемые им братства в Богемии, и гутеровские общины в Моравии.

22 сентября 1622 г. кардинал Дитрихштейн по поручению Фердинанда II издал указ, гласящий, «что все члены гутеровских братств, все равно, мужчины или женщины, под страхом сильнейшего наказания не должны находиться в Моравии спустя четыре недели после указанного числа».

На этот раз указ об изгнании не остался только на бумаге. Организация баптистов в Моравии прекратила свое существование; многие из ее членов сделались католиками, причем большинство остались в душе верными старому учению и часто передавали его младшим поколениям; многие погибли во время бегства зимою; части их удалось, наконец, бросивши все имущество, добраться до Венгрии, где они уже с 1546 г. устроили несколько общин. Венгерским магнатам нужны были колонисты, и они охотно принимали баптистов. В новом отечестве они организовались по старому образцу, но не имели уже никакого значения; община никогда не оправилась от ужасного удара, постигшего ее и лишившего ее всего имущества. Тогдашнее положение дел в Венгрии, когда нападения турок и гражданские войны чередовались попеременно, также не могло способствовать бедной общине в достижении благосостояния. Она исчезла, а с нею исчез и коммунизм.

Устоял ли бы коммунизм, если бы община в Моравии могла беспрепятственно развиваться — нельзя утверждать или отрицать безусловно. Не особенно вероятно, чтобы баптистам удалось надолго удержать неприкосновенным свой коммунизм среди капиталистического общества, с которым они, благодаря производству товаров и наемному труду, стояли в тесной экономической связи и которому тогда еще принадлежало будущее.

Но во всяком случае, гутеровские общины в Моравии имели величайшее значение для истории социализма; они составляют самый зрелый плод еретического коммунизма и всего яснее обнаруживают перед нами тенденции анабаптистов. Их основные черты еще те же самые, что и у монашества, их хозяйства — своего рода монастыри. Но в то же время они Делают несколько шагов в сторону современного социализма, ибо вводят в монастырский коммунизм брак и развивают промышленное производство до такой степени, что оно уже не является более спутником коммунизма, но делается его основой.

Однако, несмотря на свою прочность и своеобразность, анабаптистские организации в Моравии с течением времени совершенно исчезли. «Очень странно, что воспоминание об анабаптистах в Моравии совершенно исчезло среди народа, и память об них была возобновлена только недавно благодаря ученым исследованиям, и то в далеко недостаточной степени»[341]. Так писал богемский историк в 1858 г. С тех пор ученые исследования достаточно осветили историю анабаптистов, в особенности благодаря усердиюд–ра Иосифа Бека,который собрал относительно их обширный материал и отчасти сам его обнародовал в виде так часто упоминаемых здесь исторических хроник анабаптистов, появившихся в свет в 1883 г. Но не изданные им документы также представляли богатый материал, которым прекрасно воспользовался Лозерт. Однако, кроме как у специалистов–историков, моравские анабаптисты еще и доныне не возбудили надлежащего внимания, а буржуазные историки древнего социализма почти совсем игнорировали их[342]. Этому мы не должны удивляться. Эти господа обыкновенно стремятся не к тому, чтобы понять социализм, но к тому, чтобы собрать как можно больше материала, годного, по их мнению, для опровержения социализма. Моравские анабаптисты не годятся для этого; гораздо удобнее, казалось, восстание анабаптистов в Мюнстере. Поэтому–то во всех буржуазных исторических сочинениях это восстание изображается как воплощение анабаптистских тенденций. На него охотно ссылаются люди, желающие показать, какие ужасы порождает уже в силу своей природы коммунизм.

Слыша об анабаптистах, каждый обыкновенно прежде всего вспоминает мюнстерское восстание, а тот, кто говорит о последнем, говорит об отвратительной, безумной оргии.

Посмотрим, насколько это основательно.

VI. Волнения в Мюнстере

Реформационное движение на севере Германии начало развиваться и обострило классовые противоречия того времени позже, чем на юге. Приписать это следует, главным образом, экономической отсталости Северной Германии. В более развитых в экономическом отношении областях северо–запада реформационное движение задерживалось благодаря близости габсбургских Нидерландов, из которых Карл V мог иметь на соседние области гораздо больше влияния, чем на остальные части своего государства.

Крестьяне на севере совсем не участвовали в общем движении; события 1525 г. в Южной и Средней Германии не нашли у них сочувствия отчасти потому, что они находились в лучшем положении, чем верхнегерманские братья, отчасти же потому, что отдельные деревни были значительно удалены друг от друга и сообщение между ними было затруднительнее, чем на густонаселенном юге.

В Нижней Германии реформационным движением охвачены были толькогорода и князья.Как на юге, так и на севере городская реформация выразилась в усилении, с одной стороны, антагонизма между городским населением и угрожающими его независимости и свободе князьями, с другой же стороны — в антагонизме между цехами и патрициями. Но аналогия с югом идет еще дальше; борьба между этими классами не могла происходить без того, чтобы низший слой городского населения, который был не в состоянии организоваться в цехи, не начал волноваться, и где обстоятельства благоприятствовали вести самостоятельную политику.

Самый замечательный и могущественный из северогерманских городов, игравших роль в реформационном движении, был старый ганзейский городЛюбек.

Патрицианский совет стал там на сторону существующего порядка и католической церкви; демократия же перешла на сторону «евангеликов». В 1530 г. она восстала и одержала победу над патрициями и Церковью. Правление было изменено в демократическом направлении, а церковное имущество конфисковано городом. Но эта победа была одержана лишь благодаря соединению цехов с массой простонародья. Предводителем и важнейшим представителем этих соединившихся элементов былЮрг Вулленвебер,который в 1533 г. сделался бургомистром Любека. Ввиду того что он опирался на простой народ, делается понятным, почему он обнаруживал симпатию и к анабаптистам. Симпатии эти были столь явны, что, когда он сделался хозяином города, в Германии распространился слух, будто Любек принял сторону анабаптистов. Теперь уже невозможно установить, действительно ли и насколько Вулленвебер разделял взгляды баптистов; во всяком случае, анабаптисты не достигли осязательных успехов ни в Любеке, ни в каком–либо другом из северогерманских городов, в которых они были довольно многочисленны.

Только водномгороде они, благодаря необыкновенному стечению обстоятельств, имели временный успех — именно вМюнстере.

Северо–запад Германии был особенно богат духовными княжествами, такими как Кёльн, Мюнстер, Падерборн, Оснабрюк, Минден и другие. Из этих княжеств архиепископство Кёльнское и епископство Мюнстерское были самыми значительными.

Социальные и политические противоречия получали в духовных княжествах своеобразную окраску. Правитель страны соединял в своих руках средства государственной и церковной власти; но он вовсе не был абсолютным правителем. Гораздо более зависимый от императора и папы, чем светский повелитель, он в то же время был скорее орудием, чем господином, дворянства и духовенства в своей области. Право избрания епископа всюду присвоили себесоборные капитулы,а места в них, как и вообще все высшие и доходнейшие духовные места, сделались привилегиейдворянства(в Мюнстере с 1392 г.). Поэтому дворянство и духовенство здесь были тесно соединены общностью интересов и имели гораздо большее влияние на ими же избранного властелина, чем в светских княжествах. Государственные сословия духовных княжеств имели гораздо больше значения, чем в других княжествах, а первенство среди них всегда получали дворяне и духовенство, если соединялись вместе. Города поэтому всегда были побеждаемы при голосованиях; меньшие из них подавлялись окончательно, большим же оставалось лишь прибегать к самозащите.

Дворянство и высшее духовенство теряли при таком положении вещей больше всех, поэтому они крепко держались старой веры; они с большею охотой готовы были делить с Римской курией огромные богатства, собранные Церковью в духовных княжествах, нежели отказаться от них совершенно.

Епископы были менее надежны, ибо легко поддавались искушению, представляемому им примером их светских соседей. Переход в лютеранство обещал им независимость от папы, облагавшего их большими налогами, давал больше свободы в распоряжении церковным имуществом и большую власть над дворянами. Поэтому не удивительно, что епископы мюнстерские, как и другие их коллеги, только наполовину противились евангелическому учению и даже очень часто тайно покровительствовали ему.

Когда в 1531 г. в мюнстерском предместьи св. МаврикияБернт Ротманначал проповедовать в лютеранском духе, соборный капитул напрасно обращался к епископу Фридриху с просьбами помешать такому бесчинству. Епископ, правда, запретил Ротману проповедовать, но ничего не предпринимал для приведения в исполнение этого запрещения, и Ротман спокойно продолжал проповедь. Только императорский указ заставил епископа изгнать Ротмана (в январе 1532 г.). Ротман оставил предместье Св. Маврикия, но не для того, чтобы уйти из страны, а чтобы в самом центре ее атаковать мюнстерскую церковь; он перенес свои проповеди в самый Мюнстер.

Мюнстер был богатым и хорошо укрепленным городом, столицей не только епископства, но и всей Вестфалии. Демократия там была особенно сильна. Первоначально здесь, как и во всех средневековых городах, совет находился исключительно в руках членов марки — патрициев, называвшихся в Мюнстере «наследователями» (Erbmänner). Но когда торговля и ремесла начали процветать и цехи достигли могущества и уважения, они завоевали себе, наконец, право участия в городском совете. Совет с тех пор выбирался ежегодно 10 избирателями (Korgenoten), которые назначались всем населением. Только половина 24 советников должна была состоять из патрициев. Но занятие городскими делами требовало больше времени и знаний, чем мог иметь человек из простого народа, поэтому всегда приходилось избирать тех 12 советников, которых имели право выбирать мещане, из числа немногих семейств, из которых со временем развилась вторая городская аристократия — менее знатная, чем аристократия патрициев, но соединенная с нею общими интересами.

Таким образом, совет с течением времени сделался представительством городских аристократов, которые жили частью сдачей в аренду своих земельных участков, частью же торговлей. Наряду с советом усилилось могущество цехов, или гильдий. В Мюнстере было 17 гильдий; каждая из них имела свой гильдийский дом и управлялась по собственным статутам. Центром же, вокруг которого группировалось все мещанство, был «Шогауз»[343]. Во время поста, вскоре после выборов советников, там собирались 34 гильдийских мастера и избирали двух старшин. «Эти старшины, — говорит министерский историк того времени, — являются главами и предводителями всего мещанства и пользуются таким значением, что вместе с гильдийскими мастерами могут отменить, если захотят, решение совета. Поэтому магистрат в важных и касающихся блага всего города делах ничего не может сделать без согласия вышеупомянутых старшин»[344].

В мирные времена совету позволяли управлять по собственному усмотрению, но как только дело доходило до конфликта общины с советом или духовенством, то значение совета быстро исчезало. Это обнаружилось в особенности в 1525 г. Страшная борьба в Верхней Германии не прошла бесследно мимо Германии Нижней. В городах всюду поднялся простой народ; как в Кёльне, так и в Мюнстере дело дошло до движения против духовенства, превратившееся в настоящее восстание, как только совет сделал попытку противодействия движению. Народ поднялся и назначил комитет из 40 человек, которые в 36 параграфах формулировали требования общины. Требования эти касаются нерелигиозных,аэкономическихвопросов и показывают нам, что движением руководили цехи.

Мы здесь приводим некоторые из этих параграфов, характеризующих движение.

«5. Никто из духовенства какого бы то ни было ордена — ни священники, ни монахи, ни монахини, ни викарии белого духовенства — не должны заниматься торговлей, ни каким–либо другим светским делом, ни откармливать на убой волов, ни ткать полотна, ни сушить хлеба; поэтому они должны добровольно и тотчас же продать все необходимые для этих занятий орудия, который найдутся в монастырях или домах священников; в противном случае народ их отнимет.

6. Ни одного священника не следует с нынешнего дня освобождать от городских общественных податей.

7. Светские и духовные власти должны запретить своим подчиненным в деревнях на расстоянии двух миль от города заниматься каким–нибудь ремеслом или же варить в ущерб горожанам пиво или печь хлеб, и т. д.»[345].

Таким образом, при этом восстании дело касалось не уничтожения всех привилегий, а только замены духовных привилегий цеховыми.

Пункты эти были приняты советом, члены соборного капитула сами подписались под ними. Но дело не дошло до их выполнения. Окончание верхнегерманского восстания остановило и нижнегерманское движение и направило силы победоносных князей на помощь их северным коллегам. 27 марта 1526 г. между епископом и соборным капитулом, с одной стороны, и городом — с другой, произошло соглашение, которое восстановило права духовенства, за что духовенство в свою очередь отказалось от требуемого им вознаграждения и обеспечения против могущих случиться в будущем неприятностей.

Таким образом, спокойствие было восстановлено. Но оппозиция городских элементов, в особенности городской демократии, богатому, привилегированному и склонному к эксплуатации духовенству продолжалась. Катастрофа 1525 г. привела в движение народные массы, которые до тех пор мало интересовались реформацией (это говорится не только о Мюнстере, но и обо всей Нижней Германии), и дело Евангелия было поддержано ими с радостью. Лица из духовенства стали во главе движения, которое, будучи первоначально чисто экономическим, начало пользоваться религиозными аргументами и, казалось, превратилось в чисто религиозное движение.

Это явление часто встречается в эпоху Реформации и находит себе аналогию в современных буржуазных и пролетарских движениях.

Причину этого, нам кажется, нетрудно найти. Пока при социальном движении дело касается только отдельных требований данной минуты, до тех пор экономическая природа их выражена ясно; но чем больше оно расширяется и углубляется, чем больше старается перестроить все общество, тем необходимее становится духовная связь между различными выставляемыми требованиями, тем более все способные думать стараются выяснить себе конечную цель этого движения, первыми этапами которого являются требования данной минуты, и тем более они принуждены объяснить эти требования более возвышенным общим принципом. Чем менее развито в данную эпоху экономическое сознание и чем шире движение, тем более мистическими делаются обыкновенно аргументы и теории вождей движения и тем легче они теряют сознание экономической подкладки своей агитации. Если при движении дело касается только свободы торговли, уменьшения податей или сокращения рабочего времени и увеличения платы, то и самый близорукий человек ясно может увидеть экономическую подоплеку этого движения. Если же движение становится общей классовой борьбой буржуазии или пролетариата против существующего общественного строя, то при недостаточном теоретическом понимании экономическая подоплека совершенно исчезает. Тут уж дело касается вечных требований, естественного права разума и справедливости. Во время реформации обычный способ мышления был не юридический, но теологический; поэтому социальное движение становилось во внешних своих проявлениях тем более религиозным, тем более соотносилось с Божьей волей и словами Христа, чем оно было радикальнее.

В Нижней Германии демократическо–протестантское движение получило сильный толчок в 1529 г. Тогда наступила страшная дороговизна, продолжавшаяся несколько лет. Как рассказывает Себастиан франк в своей хронике, дороговизна эта еще продолжалась в 1531 г., когда он издал свою книгу. В некоторых местах четверик ржи стоил летом 1529 г. 3% шиллинга; в следующем году он стоил уже 9 шиллингов, а в 1531 г. цены еще поднялись. В Дортмунде в 1530 г. четверик ржи стоил 5½ шиллингов, а в 1531–м цена дошла до 14 шиллингов. Рука об руку с голодом шла ужасная эпидемия, называемаяанглийским потом(der englische Schweiss).

К этому присоединилось еще и нападение турок, от которого пострадала и Нижняя Германия, так как ее принудили к участию в уплате военного турецкого налога. Чем меньше стране нужно было бояться турок, тем больше озлоблял ее при общей нужде этот налог, бывший довольно высоким. В землях герцога фон Клеве он составлял 10 % всех доходов.

Все это очень обострило существующие социальные противоречия, в особенности антагонизм между демократией и богатым духовенством, которое очень легко умело освобождать себя от налогов и, благодаря своей близорукости и жадности, не догадывалось принести добровольную жертву.

При таком положении вещей проповеди уже упомянутого нами Бернгарда Ротмана нашли благоприятную почву. Когда он в январе 1532 г. перебрался из предместья Св. Маврикия в Мюнстер, местная демократия приняла его с распростертыми объятиями и защищала от всякого насилия. Среди демократической партии особенно выделялся богатый сукноторговец БернгардКниппердолинг —«статный мужчина, еще молодой, с прекрасными волосами и бородой, храбрый, простодушный и сильный в движениях и поступках, сообразительный, ловкий в разговоре и быстрый на деле»(Корнелиус),настойчивый и деятельный, с наклонностью к приключениям.

Стремящейся к власти демократии пришлось очень кстати, что именно в то время, когда ей надо было пробовать свои силы при защите Ротмана, духовные власти были заняты внутренними делами. Последние характерны для Церкви того времени.

Епископ Фридрих был человек не энергичный. Епископство нравилось ему, пока оно причиняло мало забот и приносило много денег. Но теперь, когда у Церкви накопилась масса затруднений, когда папа, император и члены соборного капитула все больше настаивали на епископской деятельности для защиты Церкви — теперь ему епископский престол надоел и он начал искать себе заместителя, который бы избавил его от епископства за хорошую цену, и нашел такового в лице епископа Эриха Падерборнского и Оснабрюкского, человека столь же жадного, как и богатого, который охотно воспользовался случаем прибавить к своим двум епископским «предприятиям» еще и третье. Католический архиепископ Кельнский и лютеранский курфюрст Саксонский были посредниками при этой торговле церковью — получили ли они комиссионные, неизвестно. Цена была назначена 40 тыс. гульденов. Благодаря грубому обману эти набожные и высокопоставленные господа получили согласие соборного капитула, которому вместо настоящего контракта представили ложный, в котором была проставлена только половина действительной продажной цены. Таковы были элементы, впоследствии защищавшие религию, нравственность и собственность против анабаптистов.

В декабре 1531 г. Эрих неофициально был избран епископом. После того как покупная сумма была уплачена, Фридрих отказался от своей епископской власти (март 1532 г.).

Во время этого междуцарствия ересь свободно развивалась в Мюнстере. Но и вступление в должность нового епископа мало стеснило ее. Он чувствовал себя скорее правителем страны, чем епископом, а распространение лютеранского учения было для него еще менее неприятно, чем для его предшественника. Ведь он был соединен узами тесной дружбы с курфюрстом Иоанном Саксонским — своим посредником при покупке епископства и с ландграфом Филиппом Гессенским — этими двумя главами евангелического движения в Германии. И он так мало стеснялся обнаруживать свои протестантские симпатии, что участвовал в качестве свидетеля при венчании графа Мекленбургского с покинувшей монастырь монахиней.

Избрание этого епископа чрезвычайно усилило положение протестантов в Мюнстере, но оно привело также и к расколу среди них. Хотя Эрих очень сочувствовал реформации, но реформации не снизу, а сверху; такой реформации, которая увеличила бы за счет Церкви могущество правителя страны, а не демократии.

Против духовенства и рыцарства Эрих искал поддержки в городском патрициате, в мюнстерском городском совете и в его приверженцах. Вместе они составили «умеренную» партию, которая заигрывала с лютеранством.

Городская демократия тоже пользовалась лютеранским учением для обоснования своих тенденций, пока ее противники были католиками. Теперь же лютеранство угрожало сделаться вместо орудия демократии орудием ее злейших врагов — епископа и патрициев. С тех пор демократия утратила свои симпатии к лютеранскому учению и обратилась к учению Цвингли, которое лучше всего соответствовало ее потребностям.

Эриху и совету казалось всего важнее покончить с городской демократией. При этом начинании они могли быть уверены в помощи духовенства. 17 апреля 1532 г. епископ издал указ, в котором он говорил о близкой реформе Церкви, но при этом требовал удаления священника, самоуправно избранного паствой. Совет после этого приказал Ротману прекратить проповедь, но паства не покорилась. 28 апреля она объявила, что в любом случае оставит у себя своего проповедника.

Случай опять благоприятствовал демократии. «Действительно, — пишет преданный епископу Керсенбронк, — достойный епископ, благодаря своему авторитету и помощи друзей, много бы сделал для этого дела, если бы ему не помешала преждевременная смерть; находясь в замке своем фюрстенау, расположенном в Оснабрюке, он веселился более чем обыкновенно и вдруг захворал, или, как говорят другие, выпил большой кубок вина и умер скоропостижно 14 мая»[346].

Это событие было сигналом восстания во всех трех епископствах, которые притеснял и эксплуатировал при жизни блаженно в вине почивший епископ. В Оснабрюке, Падерборне и Мюнстере народ поднялся, изгнал католических священников и посадил на их место протестантских по своему усмотрению. Совет нигде не был в состоянии остановить народ. В Оснабрюке, благодаря посредничеству рыцарства, дело дошло до соглашения между духовенством и городом; Падерборн в октябре 1532 г. был силою побежден архиепископом Германом Кельнским; в Мюнстере же восстание продолжалось.

Соборный капитул сейчас же избрал заместителя Эриху, а именно Франца фон Вальдека. 28 июня в Мюнстере было получено от него письмо, в котором он приглашал город вернуться к послушанию. Собрание патрициев выразило готовность подчиниться, гильдийское же собрание решило 1 июля основать союз для защиты Евангелия. Был назначен революционный комитет из 36 человек; он так напугал городской совет, что тот присоединился к нему 15 июля и согласился на все требования общины. Комитеттридцати шеститотчас же занялся реорганизацией церкви в евангельском духе и стал искать внешних союзников. Он вошел в соглашение с Филиппом Гессенским, и когда в октябре епископ Франц, поддерживаемый духовной и светской аристократией, вооружился для усмирения Мюнстера силой, то община принудила совет вооружиться в свою очередь для защиты. Были наняты 300 наемников, и исправлена крепость.

Дело дошло до незначительных столкновений между двумя противными партиями. Но епископ побоялся более решительного наступления на сильный город, так как оно угрожало ему поражением или чужим вмешательством и потерей его самостоятельности. Его касса опустела, а духовенство отказывалось от пожертвований. Могущественнейший покровитель католицизма — император — занят был тогда войною с турками. Епископ Франц попытался возвратиться к политике своего предшественника и помириться с советом; он начал переговоры.

Само собою разумеется, что совет был склонен войти с епископом в соглашение, но народ и слышать не хотел об уступках. «Ни шагу назад; лучше зарезать собственных детей и съесть их», — кричал Книппердолинг, а толпа вторила ему.

Чтобы лучше вести переговоры, епископ отправился с земскими представителями в городок Тельгт, вблизи Мюнстера. Но близость епископа возбуждала воинственную общину ко всему другому, только не к миру. Граждане втихомолку уговорились напасть на Тельгт и выполнили это намерение. Нападение удалось (в ночь на 26 декабря); самого епископа не взяли, ибо случайно он за день до этого оставил Тельгт, но масса значительнейших представителей католицизма, духовной и светской аристократии и бежавших из Мюнстера патрициев были взяты в плен.

Это решило дело. При посредстве Филиппа Гессенского был составлена договор (14 февраля 1533 г.), который в сущности выражал согласие епископа, капитула и рыцарей на требования восставших.

Мюнстер был признан евангелическим городом.

VII. Анабаптисты в Страсбурге и Нидерландах

В Мюнстере победила цеховая демократия, но победы этой она достигла лишь с помощью неорганизованной массы населения, главным образом с помощью неимущих пролетариев. На этот раз она не могла, однако, по достижении цели бросить оружие, которым пользовалась, как это делалось в подобных случаях так часто и раньше, и после этого. Победа была достигнута на этот раз одним счастливым ударом, а не решительным поражением противника в открытом бою. Мир был, следовательно, лишь перемирием. Буржуазной демократии предстояли еще дальнейшие серьезные битвы, поэтому она не могла порвать сношений с демократией пролетарской. Тенденции последней лучше всего выражались в анабаптизме, а так как пролетариат занял выдающееся положение именно в Мюнстере, то этот город сделался центром анабаптизма в Нижней Германии.

В течение 1532 г. в Мюнстере наряду с католиками и лютеранами появились также последователи Цвингли. Скоро к ним присоединились и баптисты.

Очагами, из которых распространялась эта зараза по Нижней Германии, былиСтрасбургиНидерланды.

В Страсбурге, стоявшем в тесной экономической и политической связи с большими городами Северной Швейцарии, в 1525 г. значение государственной религии приобрело учение Цвингли. Благодаря его борьбе с католицизмом и лютеранством здесь, как и в других городах Южной Германии, развился анабаптизм. Наряду с Аугсбургом Страсбург сделался важнейшей точкой опоры германского анабаптизма; он держался там дольше, чем где–либо в другом месте, благодаря могуществу, которое приобрел «простой народ» и которое долго препятствовало городскому совету из страха перед восстанием принять решительные меры против анабаптизма. Баптисты были так сильны в этом могущественном городе, что самые значительные представители Церкви, и прежде всех Капито, продолжали первоначальную политику Цвингли и очень долго заигрывали с анабаптистскими воззрениями.

Во время большого преследования баптистов Страсбург сделался убежищем братьев, которым не удалось поселиться в Моравии: после того как в Аугсбурге анабаптизм был уничтожен с помощью кровопролития, Страсбург занял это место как передовой пункт южногерманского движения, пока можно было говорить о таковом. Мимоходом почти все наиболее значительные деятели из числа южногерманских баптистов перебывали в нем. Так, с 1526 г. его посетили Денк, Гецер, Затлер, Рейблин, который до 1529 г. стоял во главе всей общины. Когда его изгнали, место его занял Пильграм Марбек — тирольский горный судья, который урегулировал течение реки в долинах Кинциг и Эн, благодаря чему «бедный дровами имперский город получил возможность пользоваться лесными богатствами Шварцвальда»[347].

Важнее всех для Страсбурга был много путешествовавший скорнякМельхиор Гофманиз Галля в Швабии. Уже в 1523 г. он проповедовал в Лифляндии в евангелическом духе, потом был священником немецкой общины в Стокгольме; изгнанный оттуда, он нашел убежище в Голштинии, где король Датский Фридрих даровал ему содержание и свободу проповеди. Когда он перешел от лютеранства к учению Цвингли, был издан указ о его выселении (1529). Он переселился в Страсбург — центральный пункт цвинглианства в Германии; но там он вскоре увлекся идеями баптистов и в 1530 г. уже находился в их числе, а когда их старые вожди пали или были изгнаны, он сделался самым выдающимся из всех анабаптистов.

Как мечтательный энтузиаст–фантазер, он стал следовать хилиастическому учению Ганса Гута, которое находило между южногерманскими братьями тем более благоприятную почву, чем сильнее свирепствовало преследование. Действительно, трудно было остаться твердым среди ужасных гонений, не имея надежды на скорое избавление. Чем сильнее свирепствовало преследование, тем глубже делалась сердечная потребность веры в скорое уничтожение существующего строя. От турок ждать было уже нечего. Страсбург был избран Гофманом как «небесный Иерусалим», там должно было воздвигнуться могущество баптистов и притом скоро — в 1533 г. Предсказание это нельзя считать совершенно бессмысленным. Баптисты представляли в Страсбурге силу, но они стояли в таком резком противоречии с существующим общественным и государственным строем, что правительство не могло допускать дальнейшего увеличения этой силы. Вскоре дело должно было дойти до решительной борьбы. Что Гофман рассчитывал на победу, вполне понятно: только тот, кто верит в свое дело, может действовать успешно.

Но Гофман до того был проникнут баптистскими идеями, что отказался от употребления насилия. Он надеялся единственно на могущество своей пропаганды; Бог принесет победу, всякое же восстание греховно.

Сначала Гофман встретил в общине сильное противодействие; образовалось две партии, из которых в конце концов победила партия Гофмана — может быть, больше благодаря его успеху в Нидерландах, чем благодаря силе его аргументов и внутренней потребности братьев.

Беспокойному человеку не терпелось в Страсбурге. В 1530 г. он отправился вниз по Рейну, чтобы объявить о своих новых убеждениях в Нидерландах.

Как мы уже видели, Нидерланды были родиной еретического коммунизма, развившегося к северу от Альп. Но их быстрое экономическое развитие, которое и породило коммунизм, развило в свою очередь очень рано опаснейшего врага коммунизма — сильную правительственную власть. В начале XVI столетия власть эта в Нидерландах была гораздо могущественнее и абсолютнее, чем в соседней Германии.

Семнадцать провинций Нидерландов были соединены из различных рук в одно целое через наследование, покупку и завоевание бургундской династией, а после ее прекращения (1477) наследниками ее — Габсбургами. В 1504 г. Габсбурги получили еще и испанский престол, где абсолютизм сделал уже громадные успехи. В особенности Церковь была там в сильной зависимости от королевской власти, а инквизиция, которая нигде не обладала таким страшным могуществом, как в Испании, сделалась слепым орудием абсолютизма и держала в страхе все непокорные элементы. Внешнее могущество Испанского королевства также было настолько велико, что оно могло решиться на борьбу с Францией и Италией за контроль над папством. Габсбурги, которым, как властителям австрийских областей, постоянно угрожаемых со стороны турок, и как императорам германским, под могущество которых подкапывались лютеране–князья, приходилось поддерживать католицизм; Габсбурги как испанские короли имели больше всего оснований укреплять его. Католическая церковь сделалась одним из важнейших, если не самым важным средством их могущества[348].

Поэтому они всюду решительно выступали против протестантов, а в Нидерландах могли делать это с большим успехом, чем в Германии. Карл, как германский император V этого имени, соединил в 1516 г. владычество над Нидерландами с управлением Испанией. Кроме тех средств, которые ему давала высокоразвитая государственная власть в Нидерландах, он для заглушения всякой оппозиции в его владениях имел в своем распоряжении еще средства, доставляемые испанской короной. Не нарушая наружно старых форм правления, он отнимал у них всякое содержание, поскольку они касались политических вольностей. То абсолютное правление, которое приняло столь страшные формы при Филиппе II, которое впоследствии было уничтожено, да и то только для одной части Нидерландов, благодаря кровавой, почти столетней войне, получило свое начало при Карле V и поддерживалось им, где ему это казалось необходимым, без всякого стеснения. Несмотря на это, либеральная историография сосредоточила всю силу своего морального возмущения на Филиппе II, а к Карлу V всегда относилась очень мягко.

Причина этого весьма простая. Высшие классы Нидерландов — дворяне и купцы — чувствовали себя очень хорошо при абсолютизме Карла V. Этот последний, рожденный и воспитанный в Нидерландах, чувствовал себя нидерландцем и покровительствовал им, где только мог. На его службе нидерландское дворянство получало вознаграждение и добычу, а нидерландские купцы были сравнены в правах с испанскими и получали хорошую прибыль благодаря испанской колониальной политике.

Но все это изменилось при сыне Карла Филиппе, который вступил на престол в 1555 г. Этот был воспитан испанцем. Интересы же господствующих в Испании классов не были соединимы с интересами нидерландцев, так что невозможно было удовлетворить испанцев, не возмутив этим нидерландцев, и наоборот. Нидерландские симпатии Карла V были одной из важнейших причин возмущения испанских городов 1522 г.[349]

Филипп закрыл доступ к выгодным должностям в своей армии и управлении, а также в колонии для нидерландцев и сделал их монополией испанцев или, вернее, кастильцев. Это заставило Нидерланды возмутиться.

При Карле V высшие классы Нидерландов не имели причины к серьезной оппозиции,низшие жепри нем находились под таким же суровым давлением, как и при его наследнике, и были бессильны, пока не возникла серьезная борьба между господствующими классами. Отсюда понятно, почему родина еретического коммунизма в первые десятилетия германской реформации представляла, по–видимому, бесплодную почву для коммунистической пропаганды. Это в особенности замечательно ввиду высокого экономического развития многочисленного пролетариата и глубоко проникшего беггардского учения, которое не могло быть вполне забыто, так как «братья общей жизни» удержались еще и после реформации. Объяснить это можно только страшным давлением, под которым находились низшие классы и которое не позволяло им выказывать свою оппозицию. Однако коммунистические тенденции были очень распространены уже и до появления Гофмана.

Уже в конце XV столетия говорится о членах вальденских тайных общин во Фландрии и Брабанте, называемых «Turlupins», или «Pifles», или, что особенно замечательно, «Tisserands» (ткачи). «Они были строгой нравственности, благодетельствовали всем и не знали чувства мстительности. Многие из них соединились с появившимися позже голландскими баптистами, которые, благодаря этому, весьма усилились»[350].

Баптисты сами очень рано распространили свою пропаганду до Нидерландов — согласно их преданиям, уже в 1524 г. В 1527 г. погибли три мученика за братское дело в Голландии.

Значение Гофмана заключается не во введении анабаптизма в Нидерландах, но в том, что он внушил баптистам смелость для выражения своих убеждений. Эта смелость появилась у них благодаря его уверенному предсказанию, что пришел конец существующего общества и что свершится это в 1533 г. Кроме того, успеху его проповеди способствовали эпидемия и голод, свирепствовавшие с 1529 г., а также демократическое движение в соседней Нижней Германии, в особенности же в Вестфалии.

Замечательно, что новая секта, называемая по имени Мельхиора Гофмана «мельхиоритами», не могла прочно укрепиться в развитых экономически и политически провинциях, каковы были Фландрия и Брабант. Там уже слишком сильна была государственная власть. Центр движения находился в городах северных провинций, которые, будучи экономически и политически отсталыми, именно благодаря этому сохранили за собой больше независимости; это были Голландия, Зеландия и Фрисландия — те самые провинции, которые впоследствии, в противоположность Фландрии и Брабанту, сумели освободиться от испанского владычества. В Амстердаме образовалась главная община; членов ее не испугало, что 5 декабря 1531 г. по приказу императора был обезглавлен в Гааге вождь общины Ян Фолькертс с восемью товарищами, а головы их были привезены в Амстердам, «где их на далеко видном месте, на виду у прибывающих и отплывающих кораблей воткнули на шестах в круг, с проповедником посередине, высоко поднятым над другими»(Корнелиус).Городские власти смотрели на сектантов сквозь пальцы, и Амстердам остался их центром в Нидерландах.

Как только число мельхиоритов сделалось значительным, между ними образовалось два новых направления. Все они, конечно, верили в скорое появление «нового Иерусалима», но именно наиболее практичные между ними должны были сказать себе, что он сам по себе, благодаря чуду не появится и что, выражаясь современным языком, пролетариат должен освободить себя сам. Теми же средствами, говорили они, которыми покорен народ, он должен и бороться со своими врагами — именнооружием;меч, который безбожники вынут из ножен против народа Божия, обратится на их сердце.

Так учил Ян Матис — булочник из Гарлема, первый из мельхиоритов выступивший на защиту насилия. «Иоанн Матис — тот самый, который первый ввел и потребовал употребления меча и насилия против правительства», — объяснял Иоанн Лейденский своим судьям. В другом признании он рассказывает о несогласии, возникшем между Матисом и Гофманом[351].

Учение Матиса представляло яркое противоречие с одним из важнейших, основных положений баптистского учения, которому подчинялисьвсеего направления, как бы разнообразны они ни были. Но учение это было естественным последствием хилиастической теории, для которой гонения в Нижней Германии и Нидерландах создали благоприятную почву. Кто доведет до отчаяния известный слой населения, тот не должен удивляться, если этот слой станет защищаться. Самое миролюбивое и трусливое животное защищает свою жизнь, если ей угрожают. Учению же Матиса в Нидерландах благоприятствовало еще то, что там классовые противоречия обострились гораздо больше, чем на родине анабаптизма, в Швейцарии. В Нидерландах почти невозможно найти среди анабаптистов представителей высших классов. Движение там было исключительно пролетарское, оно было движением элементов, которым нечего терять, кроме цепей, а это должно было увеличить их силу и желание дать отпор.

Матису удалось укрепиться в амстердамской общине. Благодаря разосланным агитаторам он нашел и вне этой общины множество последователей, число которых возрастало по мере увеличения числа мельхиоритов. Между ними самым замечательным был только что названныйИоанн Боккельзон Лейденский.Его мать, крепостная из мюнстерского округа, служила у старшины Боккеля в Севенгагене, возле Лейдена, и там родила Иоанна (1509). Впоследствии, откупившись на волю, она вышла замуж за Боккеля. Иоанн научился в Лейдене портняжному ремеслу и получил весьма скудное образование, но необыкновенные способности его вознаградили этот недостаток. Он очень рано начал принимать участие в вопросах, которыми волновалась его эпоха; в особенности его заинтересовал мистический коммунизм, и он принялся изучать сочинения Мюнцера. Воззрения его расширились также благодаря большим путешествиям. В качестве портного он отправился в Англию, где пробыл 4 года, и во Фландрию. Возвратившись, он перестал заниматься своим ремеслом, женился на вдове корабельщика и сделался купцом. В качестве купца он посетил Любек и Лиссабон. Но он не обладал счастьем или необходимою деловитостью и обанкротился как раз в то время, когда анабаптизм появился в Нидерландах. Со всем пылом молодости Иоанн обратился к учению, которое всегда было ему симпатично. Хотя он много видел и узнал, однако ему не было еще 25 лет, когда он сделался последователем Иоанна Матиса (в ноябре 1533 г.).

Будучи красивым, живым энтузиастом, обладая увлекательным красноречием, он легко побеждал все сердца. В особенности замечательны были его жизнерадостность и любовь к прекрасному, которые выгодно отличают его от массы единомышленников, придерживавшихся мрачного пуританизма. В этом он также совсем не похож на Томаса Мюнцера. С ранней молодости он обнаружил поэтический талант. «Он составил несколько театральных пьес различного рода, которые, как там принято, он представлял перед всеми людьми на эстрадах, чтобы заработать деньги», — повествует Керсенбронк. Склонность ко всему театральному и понимание театральных эффектов он доказал также в Мюнстере.

Однако Керсенбронк не имеет основания смеяться над ним, как над «портным» и «театральным королем». Властители, покорным слугою которых был Керсенбронк, дрожали перед этим портным и театральным королем, ибо мюнстерский диктатор обладал наряду с только что описанными свойствами еще железной волей и проницательным умом, которые делали его опасным противником.

Еще прежде, чем Бокельзон соединился с Матисом, тот оказался во главе нидерландских мельхиоритов, так как Гофман в начале 1533 г. покинул Нидерланды, чтобы вернуться в Страсбург, потому что пришло время возникновения нового Иерусалима. Ему было предсказано, что он будет схвачен, просидит полгода в заключении и тогда явится освободитель. Первая часть этого предсказания скоро исполнилась: уже в мае совет приказал его арестовать. Ожидания братьев были теперь напряжены до последней степени. С лихорадочным нетерпением они ожидали назначенного времени, когда, наконец, должны были кончиться все горе и вся нужда.

Но остальная часть предсказания не исполнялась; 1533 г. кончался, а в Страсбурге все оставалось спокойным. Агитация Гофмана имела лишь тот результат, что совет вынужден быль принять более строгие меры против баптистов. Вследствие этого все сомнительные элементы отпали от них, а дело их в Страсбурге пришло в упадок[352]. Но именно в это время мечтательный энтузиазм братьев получил толчок, заставивший его ярко разгореться. «По всем общинам мельхиоритов в Нидерландах распространилось сказание, что Господь отказался от Страсбурга за его неверие и избрал на его место Мюнстер, который и будет новым Иерусалимом»(Корнелиус).

Посмотрим теперь, что происходило в это время в Мюнстере.

VIII. Завоевание Мюнстера

Уже в 1532 г. в Мюнстере стали заметны баптистские и подобные им тенденции. В течение следующего года, после соглашения 14 февраля, они быстро приобрели силу и распространение.

Совет разделился, потому что выборы от 3 марта 1533 г. ввели в него ряд демократических элементов. К числу их принадлежал также и один из двух бургомистров,Герман Тильбек,по происхождению патриций и демократ по убеждениям, который впоследствии участвовал в обращении самой радикальной части мюнстерской буржуазной демократии в анабаптизм.

Гильдии были столь же неуверенны, разрозненны и так же колебались, как и совет. Они знали, что епископ и духовенство только ждали благоприятного случая, чтобы вновь получить власть над различными объектами их эксплуатации, а одна часть цехового мещанства начала бояться неимущих, которые не хотели останавливаться ни перед какими привилегиями, ни перед каким имуществом, даже и перед цеховыми. Спрашивалось: кто был опаснее — народ или аристократия. Те из числа буржуазной демократии, кто больше всего боялся владычества попов и аристократов, остались верны союзу с пролетарскими элементами, другие же присоединились к лютеранам и даже к католикам города. Значительная же масса цеховых элементов находились в постоянном колебании между обеими партиями, стараясь лишь не дать чересчур усилиться ни одной из них.

Обстоятельства эти в начале весьма благоприятствовали анабаптистам и препятствовали совету принять против них решительные меры. Баптисты не оставались праздными при таком удобном случае; усердие их в пропаганде не оставляло желать большего. Количество их увеличивалось не только благодаря приросту прозелитов, но, что весьма замечательно, и благодаря прибытию эмигрантов, прежде всего из соседних местностей — из Юлиха, а затем и издалека, в особенности из Нидерландов. Пришельцы эти явились, отчасти убегая от преследований, отчасти же влекомые жаждой деятельности, так как в Мюнстере братья были не только в большей безопасности, чем где–либо в другом месте, но там им представлялся также прекрасный случай работать на пользу своего дела. Эти эмигранты имели весьма важное значение для развития дела баптизма в Мюнстере. Один очевидец, Гресбек, приписывает им главную заслугу в победе анабаптистов и в событиях, происходивших в Мюнстере при коммунистическом режиме. Энергичных анабаптистов в городе он называет не иначе как «голландцами» и «фризами»[353].

Пришельцы принадлежали к храбрейшим и наиболее деятельным элементам партии; они являлись для городских баптистов значительной нравственной и военной поддержкой.

Что же касается «партии порядка», как мы для краткости назовем противников баптистов, то она день ото дня приходила в упадок. Богачами овладел ужас, и каждый шаг вперед, который делала демократия, обращал некоторых из них в бегство.

Этот процесс хорошо изображен в католическом нижнегерманском стихотворении от 1534 г. «Der Monsterschen Ketzer Bichtboek». Там говорится между прочим (мы цитируем в оригинале, ибо в переводе стихи много теряют):

«Der Monsterschen Ketzer Bichtboek». Там говорится между прочим (мы цитируем в оригинале, ибо в переводе стихи много теряют):

«De geistlichen worden топ allen weltlichen binnen Munster gehatet,

Darum hebben etlicke prälaten bi guten tiden uthgetagen und sick nich verlatet.

De gilden mochten de junckeren of erfmans da binnen nich liden,

Darum hebben auck de erfmans sick uth der stat gegieven bi tiden.

De armen gildebroers hebben de decken borgcr und rentners verfolget,

Derhalven hebben de riecken borger den jonckeren na gefolget

Hadde de ene sick bi den andernn gehalden fast,

So weren wi alle nich gekommen in so grote last»[354].

(«Светские в Мюнстере ненавидели духовных, поэтому последние заблаговременно удрали из города. Гильдии терпеть не могли патрициев, и патриции тоже поспешили оставить город. Бедные граждане напали на богатых граждан и купцов, тогда богачи последовали примеру духовенства и патрициев.

Если бы одни держались других, они все вместе не попали бы в такое затруднительное положение».)

Поэт проповедовал очень дешевую мудрость. Наверно, каждое, хотя бы и скоропреходящее самостоятельное движение пролетариата было бы невозможно во многих странах еще и до настоящего времени, если бы имущие крепко держались друг друга. Но к счастью для пролетариев, имущие разделяются на несколько различных классов с весьма противоположными классовыми интересами, и классовая борьба имущих между собою до сих пор всегда была важным моментом в истории развития пролетариата. Правда, как только пролетариат начинал казаться опасным, имущие классы, со своей стороны, обнаруживали склонность соединиться и образовать «реакционную массу». Но каждый из этих классов искал при этом для себя личной выгоды, и во время совместной деятельности они никак не могли победить известного недоверия друг к другу, потому что каждый старался обмануть своего союзника и боялся быть обманутым сам этим союзником. Даже когда Мюнстер попал в руки баптистов, эта достойная компания лишь с трудом соединилась в сплоченную массу.

Но по мере того как стали возникать начатки партии порядка, более крайние буржуазно–демократические элементы под предводительством Ротмана и Книппердолинга были принуждены теснее примкнуть к элементам пролетарским; они обратились к анабаптизму. Еще в 1532 г. Ротман, бывший тогда последователем Цвингли, восставал против анабаптизма. 6 сентября этого года он писал Бушу: «Мне уже пришлось возиться с анабаптистами, которые, правда, на некоторое время покинули нас, но угрожали вернуться в большем числе. Но если Бог за нас, то кто же будет против нас?»[355]

В мае следующего года Ротман признавал себя уже противником крещения детей.

Совет попытался победить баптистов духовным оружием; он заставил Меланхтона написать Ротману письмо, чтобы вернуть его к истинной вере. Но когда это и подобные ему письма не принесли никакой пользы, городской совет устроил 7 и 8 августа 1533 г. диспут, который, конечно, не обратил баптистов, а скорее придал им духу.

Но теперь городской совет начал принимать более строгие меры. Целый ряд городских священников присоединились к баптистам. Городской совет угрожал им (в сентябре) лишением должности и изгнанием, если они будут отказываться крестить своих детей. Они ответили (17 сентября), что Бога надо слушаться больше, чем людей. После этого совет старался привести в исполнение свою угрозу. Прежде всего совет лишил Ротмана должности проповедника в ламбертовской церкви, но приход занял такое угрожающее положение, что в октябре совет разрешил ему проповедовать в другой церкви, и таким образом, баптисты добились своей первой победы.

Вторая проба сил произошла в начале ноября. Совет сделал попытку к образованию «реакционной массы»: он пригласил гильдейских мастеров и католиков–патрициев на общее совещание по поводу того, каким образом справиться с баптистскими элементами. Согласились нанести им удар вооруженной рукой и произвести это на следующий день.

Элементы порядка собрались вооруженные и постарались прежде всего овладеть баптистскими проповедниками. Но тут несколько крайних реакционеров — вероятно, это были католики — потребовали, чтобы вместе со священниками были изгнаны из города и демократически настроенные члены совета, в особенности те, которые симпатизировали баптистам, и прежде всех бургомистр Тильбек. Но об этом накануне не было и речи; это удивило умеренных из партии порядка, и они перестали доверять своим товарищам. В это же время баптисты собрались и укрепились на погосте Св. Ламберта, и их противники не осмелились напасть на них. Совет на другой день начал с ними переговоры, и дело, которое должно было кончиться рассеянием баптистов, кончилось несколькими небольшими уступками с их стороны. Несколько проповедников выселились, Ротману запретили проповедовать, но он остался в городе. Публичная пропаганда была им запрещена, но баптистов все–таки пришлось оставить в городе. Таким образом, баптисты отстояли себя и в этом втором, гораздо более опасном столкновении.

«Ротман, — рассказывает Керсенбронк, — хоть и был лишен на основании соглашения (от 6 ноября) права проповедовать публично, однако не переставал сначала тайно и в ночное время, а впоследствии, когда число его приверженцев очень возросло, и днем проповедовать анабаптизм в домах некоторых граждан. О времени проповедей объявлялось выстрелом, и никто, кроме зараженных анабаптизмом, не допускался».

Рядом с устной пропагандой производилась еще пропаганда и печатными летучими листками. В доме Ротмана устроили тайную типографию, которая впоследствии была открыта правительством.

Кроме того, приступили и к осуществлению коммунизма в жизни. Богатые из братьев положили все свои деньги к ногам Ротмана, разорвали и сожгли заемные письма, которые имели, и простили всем своим должникам их долги; и это делали не только мужчины, но и женщины, которые обыкновенно не имеют привычки что–либо бросать. Жена Брандштейна, теща Книппердолинга, очень богатая женщина, так была подвигнута духом Божиим, что возвратила своим должникам заемные письма вместе с полученными уже процентами»[356].

Подобный бескорыстный энтузиазм должен был сильно подействовать на массы. Вскоре баптисты так усилились, что могли открыто бороться со своими противниками. 8 декабря кузнечный подмастерье Иоанн Шредер начал публично проповедовать баптистское ученье; 15–го совет велел его арестовать, но кузнечный цех собрался и, явившись к ратуше, потребовал его освобождения. Ротману приказано было удалиться, но он спокойно остался в городе. К концу года возвратились и высланные в ноябре проповедники, но 15 января 1534 г. совет опять изгнал их. Городские наемники вывели их через одни ворота, а братья впустили через другие, и совет не посмел им противиться. Фактически баптисты уже были господами города.

Не удивительно, что братья всюду начинали верить, что Страсбург оставлен Богом, а в Мюнстере воздвигнется истинный новый Сион. На севере центр движения — или, как говорят теперь, руководство партией — был перенесен из Амстердама в Мюнстер. Иоанн Матис, новый пророк и заместитель Гофмана в предводительстве мельхиоритами, послал в начале января в Мюнстер несколько послов, в числе которых был и Иоанн Бокельзон Лейденский, который и прибыл туда 13 января. В феврале мы и самого Матиса находим также в Мюнстере.

Партия порядка была в полном отчаянии. Она видела лишьоднувозможность поставить преграду нарастающей коммунистической волне: она встала на сторону епископа и отдала городскую свободу в его распоряжение — поступок, который в то время значил то же, что теперь измена Отечеству.

Епископ Франц с самого начала относился к торжественному договору с городом, по которому он обещал ему свободу вероисповедания, как к не имеющему цены лоскуту бумаги, который он может разорвать при первом удобном случае. Чем демократичнее становился город, тем более хотелось епископу разорвать договор. Уже в декабре 1533 г. он начал вооружаться, чтобы напасть на мюнстерскую демократию и уничтожить ее. Поэтому вероломный образ действия городской партии порядка был ему очень на руку.

«Когда мой милостивый повелитель Мюнстера увидел, — пишет Гресбек, — что анабаптисты в Мюнстере не позволяли давать себе никаких советов и вовсе не желали милости епископа, он согласился с советом города Мюнстера и той частью граждан, которая не держалась анабаптизма, чтобы они открыли епископу мюнстерскому двое ворот: ворота Божьей Матери и Еврейских полей. Таким образом, епископу были открыты ворота, и он ввел в город 2–3 тыс. крестьян и отряд конницы с лошадьми, так что мой милостивый повелитель уже владел городом»[357].

Это произошло 10 февраля. С епископскими войсками, которые столь вероломно среди мирного времени напали на город, соединились «благонамеренные бюргеры», которые их ожидали и уже носили оружие под одеждой; кроме того, они по условию повесили соломенные венки на своих домах, чтобы избавить их от ожидаемого разграбления защитниками собственности.

Заговорщики вначале имели успех. Им удалось овладеть Книппердолингом и некоторыми другими анабаптистами и посадить их в тюрьму[358].

Но застигнутые врасплох баптисты скоро опомнились и доказали, что в них живет воинственный дух Иоанна Матиса; они скоро получили перевес в уличном бою; епископские войска, удалившись, предложили начать переговоры и «благодаря своему уму и быстроте они [баптисты] изгнали крестьян и конницу из города»(Гресбек).Измена обратилась против изменников и повела к тому, что город, который в духовном отношении был уже в руках баптистов, попал в их руки и в смысле военном. Они овладели Мюнстером не с помощью наступательного движения, а защищаясь.

Битва 10 февраля имела два последствия. Между городом и епископом начались открытые военные действия. 23 февраля Франц вступил со своими войсками в Тельгт, чтобы начать осаду. В этот самый день в Мюнстере происходило предписанное законом избрание магистрата. Хотя порядок избрания ничуть не был изменен, но выборы прошли вполне в пользу анабаптистов. Книппердолинг и Киппенбронк, суконщик, который уже несколько раз отличался в делах анабаптизма, были избраны бургомистрами Мюнстера. Таким образом, предводители движениязаконным путемдостигли высшей власти, и главный город Вестфалии был у ног «новых пророков»(Келлер).

IX. Новый Иерусалим

а) Источники

Теперь началась, согласно изображению буржуазных историков, безумная оргия сладострастия и кровожадности. Таково общепринятое изображение происходивших тогда событий со времен мюнстерской «коммуны» и до наших дней. «Завладев городом, — писал епископ Франц в одном служебном донесении, — они уничтожили всякий христианский порядок и справедливость, всякую гражданскую и духовную власть, полицию и началискотскую жизнь».

И новейший «ученый», анонимный автор «Scharaffia politicia»[359]рассказывает с ужасом: «Мюнстер сделался ареной самого разнузданногоразвратаи кровопролитнейшейрезни…Таким образом, было основано государство, в котором осуществился коммунизм и полигамия, правительство, в котором самым отвратительным образом соединялась духовная заносчивость и плотская чувственность, набожная преданность и самопожертвование скровожадной грубостью и низменной жаждою наслаждений…Кто знает историю этого движения, тот не сочтет описания, подобного сочинению Григоровиуса Himmel auf Erden, за преувеличенное собрание безобразий и низостей.Позорные деяния,жертвой которых сделались женщины Мюнстера,нероновское распутство и жестокостиИоанна Лейденского и его сподвижников могут служить к этому сочинению историческою иллюстрациею». Но этот набожный человек согласен с Сюдром, своим предшественником в описании истории социализма, в том, что анабаптисты по крайней мере верили в Бога и бессмертие. «Восстановители их учения в наше время прибавляют к своим заблуждениям еще отрицание Божества и бессмертия и погружают человека в грубый материализм. Взвесив это, чего можно ожидать от осуществления современных утопий?Мюнстерские сатурналии, без сомнения, остались бы далеко позади».

Вот в каком тоне пишутсявсебуржуазные истории мюнстерской «коммуны».

Но последние строки цитированных нами рассуждений анонимного автора показывают нам их слабое место. Буржуазная история никогда не могла бы быть вполне беспристрастной при описании мюнстерского коммунизма; не может она быть таковой и теперь. Мюнстерские коммунисты теперь, так же как и в свое время, считаются не объектами научного исследования, но смертельными врагами, которых после физической победы над ними надо уничтожить еще и в нравственном смысле, и в лице которых теперь думают задеть и социал–демократию.

Однако с точки зрения научного социализма можно приступить к изучению мюнстерской общественной жизни совсем беспристрастно — еще беспристрастнее, чем ко всем другим проявлениям коммунизма. Еретический коммунизм и у анабаптистов глубоко отличается от современного социализма. Кроме того, мы знаем, что новый Иерусалим в Мюнстере вовсе не типичен для всего анабаптизма в частности, а тем более для всего коммунизма вообще. Если кто–нибудь чувствует потребность из тех результатов, которых достиг анабаптизм в Мюнстере, вывести заключение, что коммунизм ведет к жестокости и кровожадности, то мы можем указать ему на пример самих анабаптистов там, где им позволяли свободно развиваться, — в Моравии.

С точки зрения современного социализма можно приступить к рассмотрению мюнстерского государства с мыслью, что, каково бы ни было суждение о нем, нынешние стремления социал–демократии не имеют с ним ничего общего. По отношению к мюнстерским коммунистам у нас естьоднапотребность —понять их и узнать о них истину.

Мы считаем нужным указать на это здесь.

Из прежде рассмотренных нами проявлений коммунизма почти каждое нашло у того или другого представителя буржуазной науки беспристрастную оценку. Таков, например, если даже говорить лишь о направлениях, ближе всего стоящих к мюнстерскому, Томас Мюнцер уЦиммермана,южногерманские и моравские анабаптисты уКеллера, Бека, Лозертаи др. Объясняется это, вероятно, тем, что все эти явления в истории коммунизма были весьма мирного характера или же выступали рядом с буржуазно–демократическим движением, служили ему союзниками. Так, например, Мюнцер получил силу и влияние главным образом благодаря его борьбе с абсолютизмом. Как коммунист, он достиг весьма немногого, что доказывает нам Мюльгаузен.В Мюнстере, наоборот, коммунизм выступает как самостоятельный господствующий революционный фактор, и притом первый раз в истории.Лицом к лицу с этим явлением буржуазное беспристрастие исчезает, а между тем именно здесь ввиду состояния исторических материалов нужно величайшее беспристрастие.

Мюнстер после решительной победы баптистов 10 февраля превратился в осажденный, отрезанный от внешнего мира город; после того как осаждающие завладели им, они перебили почти все его население. Кровавой смерти не избег ни один из последователей баптизма, который мог бы дать литературное изображение событий в городе во время его осады.Все сочинения об этом написаны противниками.Только помня это, можно себе представить, в какой степени заслуживают доверия существующие повествования о восстании.

Рассмотрим три главных источника. Тотчас после падения Мюнстера появилось сочинение «Wahrhaftieg historiе, wie das Evangelium zu Münster angefangen und darnach, durch die Widderteuffer verstöret, widder aufgehört hat. Dartzu die gantze handlung derselbigen buben vom anfang bis zum ende, beides in geistlichen und weltlichen Stücken, vleissig beschrieben durch Henricum Dorpium Monasteriensem. 1536». В своей статье «об источниках для истории мюнстерского восстания», которая представляет введение к изданным им рассказам очевидцев, Корнелиус характеризует это сочинение следующим образом: «Оно написано в духе виттенбергскойпартии,напечатано в Виттенберге и снабжено предисловием главного помощника Лютера и апостола всей Нижней Германии Иоанна Бугенхагена… Книга написана с намерением представить всем полнейшее духовное падение противников ивоспользоватьсяимв собственных партийных интересах(стр. XVI и XVII). Уже заглавие содержит в себе страшную ложь. Корнелиус доказывает, что автор, если он действительно назывался Дорпиусом, вовсе не происходит из Мюнстера, как он говорил сам о себе, и что в своей книге он только притворяется, будто сам видел все то, что ему только сообщил его докладчик» (стр. XI и XII). Следовательно, это был обманщик, «книгу которого нельзя считать за действительное и удовлетворительное повествование обо всем деле»[360].

Гораздо важнее уже несколько раз цитированное нами сочинение Керсенбронка об анабаптистском государстве в Мюнстере. Латинский оригинал его остался в рукописи; когда в 1357 г. его хотели напечатать, мюнстерский городской совет запретил издание, почему сочинение это сохранилось только в рукописных копиях. В 1771 г. вышел перевод, которым мы теперь пользуемся. Керсенбронк, родившийся в 1520 г., был в 1534 г., до победы анабаптистов, в мюнстерской соборной школе. Позднее, с 1550 по 1575 г., он был ректором этой же школы. В качестве такового он составил историю, которая важна тем, что он сообщает в ней многочисленные документы. Однако он не только относится к источникам без всякой критики и легкомысленно, но, кроме того, еще полон партийности. Достаточно следующей выдержки из его предисловия; он объясняет, что писал не из жажды славы, «но чтобы послужить своей родине и потомству; чтобы не были забыты блестящие подвиги, которые совершил для полного уничтожения ужаснейшей и бесстыднейшей ереси славнейший во Христе граф и господин Франц, честный епископ мюнстерской церкви и отпрыск старинного графского Вальдекского рода. Кроме того, я всему свету сообщаю эту историю,чтобы все порядочные люди могли избегать и ненавидеть ужасное, постыдное безумие анабаптистов».Следовательно, он сам признается, что его цель — не объективное изложение событий, но восхваление епископа и унижение всех анабаптистов. Сообразно с этим епископа он превозносит где только возможно и обходит молчанием все, что только может бросить на него тень. Напротив, всякую самую жалкую сплетню об анабаптистах автор жадно подхватывает, если она для них неблагоприятна, и приводит ее в своем сочинении не только без критики, но еще прикрашенной.

Вот пример этого. Он рассказывает: «Именно в это самое время [начало февраля] пророк Иоанн Матис, необыкновенно сладострастный человек, собирал тайком в ночное время анабаптистов обоего пола в довольно поместительном доме Книппердолинга; когда собрание было в полном сборе, пророк становился по середине дома под [перед?] укрепленным на полу медным подсвечником, на котором горело 3 восковые свечи, учил окружающую толпу и своим пророческим духом заставлял разгораться тлеющий в сердцах многих огонь. Потом он объяснял первую главу первой книги Моисея, и после прочтения слов 28–го стиха «плодитесь, размножайтесь и наполняйте землю» гасились все свечи. Какие безобразия совершались тогда, можно заключить из того, что самого пророка однажды нашли лежащим в объятиях одной девушки в самом непристойном положении. Эти сборища у них назывались огненным крещением.И это не выдумано.Так как в городе время от времени говорилось об огненном крещении и никто не знал, что это такое, то одна женщина, побуждаемая маленьким подарком моего хозяина Веселинга, согласилась разузнать об этом. Женщина эта, узнавши пароль анабаптистов, забралась в вышеупомянутый дом, увидела все и передала нам» (I, стр. 504). Этого было достаточно для нашего доброго ректора, чтобы уверять, что его рассказ об огненном крещении «не выдумка». Но рассудите: какая–то женщина рассказывает, чтоб получить на чай, какую–то историю хозяину, у которого живет четырнадцатилетний Керсенбронк? Тот записывает эту историю по памяти чуть ли не через полстолетия и требует от нас, чтобы мы только по этому достоверному свидетельству приписывали баптистам самый необузданный разврат.

Что мюнстерские анабаптисты объявили в отдельном сочинении все подобные обвинения «ложными и недобросовестными» — о чем мы еще будем говорить — этого, кажется, никто и не заметил; точно так же прошел незамеченным и тот факт, что сам Керсенбронк в другом месте восхваляет пуританизм анабаптистов. «Теперь [после перехода к баптистам] Ротман, намереваясь распространять учение баптистов, усвоил себе совсем другие нравы и выказывал гораздо больше благочестия и богобоязненности, чем прежде. Он отказался от всяких пиршеств, от всякого чувственного общения с другим полом — одним словом, от всего, что могло бы подвести его под подозрение в легкомыслии. Для того же, чтобы его учение согласовалось с такими нравами и чтобы побудить народ к делам милосердия, он провозглашал во всех проповедях, чтонадо жить воздержно,сообща пользоваться приобретенным имуществом, оказывать друг другу взаимные услуги и т. д.» (I, стр. 429). Все это представляет изображение типичного баптиста и вообще еретика коммуниста, с которыми мы уже несколько раз имели случай познакомиться. Изображение это во всяком случае правильно. Но как согласовать его с вышеописанной оргией?

Анонимная бабья сплетня, вероятно, произвела на Керсенбронка необыкновенное впечатление, так как он особенно указывает на нее как на доказательство, что он рассказывает не выдумку. И это один из немногих случаев, когда он находит нужным сообщить, оттуда получил свои сведения; в большинстве же случаев он не называет источников. Может быть, источники эти часто еще более плачевного происхождения!

Наиболее важным источником по истории анабаптистского государства может служить цитированное нами уже несколько раз сочинение Гресбека[361]. Гресбек, мюнстерский столяр, возвратился в феврале 1534 г. на родину, покинутую им в 1530 г., и присоединился к анабаптистам. До 23 мая 1535 г. он оставался в городе и потому в состоянии дать нам описание важнейших событий, происходивших там. Но он писал несколько лет спустя — быть может, восемь или десять — после падения анабаптистского государства и писал только по памяти, без всяких вспомогательных средств и подкреплений для воспоминания. Поэтому он часто смешивает события, а на правдивость его воспоминаний бросает тень одно важное обстоятельство: Гресбек — именно тот человек, которыйпредал Мюнстери ввел в город епископских ландскнехтов. Понятно, что он ненавидел преданных им бывших товарищей еще больше, чем их ненавидели открытые противники. Он почти никогда не говорит о них иначе как о «злодеях» и «мошенниках». Такова уж манера ренегатов и предателей. Понятно, когда Гресбек старается выставить дело так, как будто он совершенно случайно попал в Мюнстер в феврале — в то время когда весь мир знал, что город принадлежит баптистам![362]— и только под влиянием страха присоединился к ним. Разумеется, он описывает террор в самых ярких красках. Этим Гресбек достиг того, что не только сам оказался невинным, но и самая его измена стала поступком, достойным всякого уважения.

Таковы важнейшие источники для изучения мюнстерских событий. Ими можно пользоваться только с крайней осторожностью, а между тем они попали в руки историков, которые заранее считали доказанным все, что эти источники желали доказать; а именно что коммунизм необходимо порождает безумие и всякую мерзость. Не удивительно, что при таком историческом описании анабаптистское государство представляется каким–то просто невозможным собранием не простых безобразий и подлостей, но подлостей и безобразий совершенно бессмысленных и бесцельных.

И несмотря на все это, даже и эти источники дают возможность понять мюнстерский анабаптизм, если только пользоваться ими критически, сравнить их со скудными остатками других современных свидетельств и не упускать из виду, с одной стороны, общего характера еретического коммунизма, а с другой — необыкновенных обстоятельств, имевших место в Мюнстере.

b) Террор

Прежде всего не следует забывать, что Мюнстер находился на военном положении с тех пор, как епископ напал на него 10 февраля. Это обстоятельство обыкновенно упускается из виду пристрастными историками анабаптизма.

Надо полагать, что война — чрезвычайно ничтожное обстоятельство. Ибо чем же в противном случае объяснить, что «благонамеренные» историки, которые с такой проницательностью умеют выискать даже самое незначительное обстоятельство, повлиявшее на тот или иной, нередко весьма маловажный поступок монарха, почти всегда забывают принять в расчет военное положение, когда речь идет о действиях демократического (а тем более коммунистического общества) борющегося за свое существование. Стоит только прочесть обычные буржуазные россказни о восстании Парижской коммуны в 1871 г. и о господстве террора во время Великой французской революции!

Та же участь постигла и анабаптистов Мюнстера.

Но, желая понять мюнстерское восстание и стремления анабаптистов, нельзя мерить их государства по масштабу мирного времени, а следует помнить, что это былосажденный,и даже при особенно тяжелых обстоятельствах осажденныйгород.Для анабаптистов не существовало обычное военное право; почетной капитуляции они также были лишены; осажденным оставался только выбор между победой и мучительнейшею смертью. Относительно мятежников даже самое ужасное наказание кажется слишком мягким; это, как говорит Лютер, благодеяние, оказываемое им правительством[363]. Если мятежники подведут итог княжеской кровожадности, то станет ясно, какие ужасы порождают… свобода и равенство. Такова логика «светил науки»!

Наряду с этим особым положением, которое побуждало к кровавым поступкам, следует принять во внимание характер века, который был одним из кровожаднейших; быть может, самым кровожадным. Приведенные нами до сих пор выдержки дали уже достаточно доказательств этому, а примечание приводит еще несколько примеров; в особенности анабаптисты могли бы кое–что рассказать об этом. Эти миролюбивейшие из всех людей всюду были систематически гонимы, как дикие звери, и предаваемы ужаснейшим мучениям. Если благодаря отчаянью эти бедняки доходили до настроения, при котором надоедало баранье терпение и которое побуждало их решительно сопротивляться, то удивляться здесь нечего; удивляться следует лишь тому, что настроение это развивалось так долго и всегда овладевало только частью гонимых.

Теперь целый ряд счастливых обстоятельств дал в руки жестоко гонимых и оскорбляемых крепкий город, но извне им грозило полное уничтожение.

Как же поступали они при таких обстоятельствах?

«27 февраля, — повествуетЯнсенс необходимой дозой возмущения, — началсятерроробъявлением приказа, гласящего, чтобы все жители города либо приняли новое крещение, либо оставили город». И Янсен при этом цитирует епископа мюнстерского, который в письме своем возмущается тем, что «набожных граждан» изгоняют из города на нужду, и говорит, что «нигде, ни в какой стране, даже у турок или у язычников никогда не было слыхано о таких ужасных, бесчеловечных жестокостях»[364].

Возмущение католического историка так велико, что он даже забывает упомянуть хотя бы единым словом, что мягкосердечный епископ в это время уже осаждал Мюнстер и что он издал даже 13 февраля эдикт, в котором его подчиненным приказывалось поступать со всеми непокорными и мятежниками согласно императорскому эдикту, т. е. убивать их. И этот приказ строго приводился в исполнение.Керсенбронкс наслаждением рассказывает: «Чтобы исполнить императорский эдикт и требование закона, строго наказывали попадающихся там и сям в епископии анабаптистов. В это время утопили пятьженщини одного мужчину из Вольбека; в Бевергерне четыреженщиныприсуждены были к утоплению, а двое мужчин к сожжению. Кроме того, многие, тайно вторично окрещенные Ротманом,были присуждены к заслуженной ими смертной казни»(I, стр. 517). Обо всем этом у Янсена не сказано ни слова; он в этом отношении образец обычного буржуазного историка, он умалчивает, конечно, о том, что противники анабаптистов в городе вступили в заговор с епископом, чтобы открыть его войскам ворота 10 февраля. Теперь, после начала осады, этих заговорщиков, сносившихся с внешним врагом, не казнили, что вполне соответствовало бы военному праву и хорошему примеру епископа, но их попросилиоставить город! Иэто называется «террором»! Какое жалкое лицемерие!

Во время осады в городе пришлось ввести строгое управление: был совершен ряд казней. Но если рассмотреть случаи, о которых рассказывают Керсенбронк и Гресбек, то мы увидим, что они всегда касаются проступков против безопасности города — соглашения с врагом, нарушения дисциплины, попыток дезертировать или поколебать спокойствие населения. Нет сомнения, что казнь есть жестокость не большая, чем война; а войны баптисты не искали, она была им навязана. При всяком удобном случае они доказывали свое миролюбие[365].

Террор царил не только в Мюнстере, но и в областях, подвластных епископу, и сравнение между ними будет не в пользу последнего.

Епископ нападал, а баптисты выдерживали это нападение. Епископ убивал ради своей пользы, а баптисты — чтобы не быть самим убитыми; они боролись за свою жизнь. Приспешники епископа любили умерщвлять баптистов мучительным способом, преимущественно посредством Утопления или сожжения. В Мюнстере же не мучили приговоренных к смерти; там было лишь два способа казни, которые употребляются даже в гуманном XIX столетии, — отрубание головы и расстрел.

Многие видели необычайную кровожадность в том, что повелители города — «король» Иоанн Лейденский и его наместник Книппердолинг — собственноручно совершали казни. В этом видно грубое непонимание чувств и образа мыслей того времени. Если большие господа, которые имели в то время власть над жизнью и смертью обвиняемых, не убивали сами осужденных, то делалось это не из гуманных побуждений, а потому, что противная и грязная работа процесса казни казалась для них слишком низкой. Палач, который постоянно имел дело с трупами, всюду считался самым ничтожным и презренным из людей, общения с которым боязливо избегали. Если поэтому предводители мюнстерского движения приняли на себя роль палача, то они совершали этим беспримерный акт самоуничижения, свидетельствующий не о жестокости, но о высокоразвитом чувстверавенства.

Что это «не выдумка», говоря словами Керсенбронка, нам доказывает сей достойный человек, которому в этом случае можно вполне доверять. «Именно в это самое время, — пишет он, — пророк и человек Божий Иоанн Бокельзон передал, к ужасу злодеев, Книппердолингу меч и назвал его перед всем собранием именем «меченосца»:так как все высокое должно быть унижено,а Книппердолинг до сих пор был бургомистром и главою города, то такова воля Отца, чтобы он занимался теперьстоль презренным деломпалача» (I, стр. 545).

Яснее высказаться нельзя. При казнях, который сам король производил собственноручно, он следовал, вероятно, тому же принципу, который побуждал его во время общественных обедов прислуживать вместе с королевой толпе[366].

Для наших современных понятий исполнение роли палача королем и его наместником кажется отвратительным, но теперешние поборники смертной казни вовсе не имеют причины возмущаться этим. Кто, произнеся смертный приговор, не решился бы исполнить его сам, тот только докажет свою гордость, изнеженность, трусость или недомыслие, но, во всяком случае, не выкажет никаких качеств, которыми можно бы гордиться.

В чем же тут видна неслыханная нероновская жестокость анабаптистов? Она исчезает, как пар, стоит только вглядеться в нее поближе. Они не только не были слишком жестоки, но, наоборот,для своего времени и для своего положения они казались необычайно мягкими.Вся жестокость их состояла в том, что они не давали резать себя, как баранов; действительно это проступок, которому нет оправдания в глазах каждого «благонамеренного» человека. Стрелять в анабаптистов — это весьма похвальное выполнение долга любви; если же они позволяют себе со своей стороны стрелять, то это уже дьявольская жестокость!

Обвинение в жестокости тесно связано с обвинением в тирании, Мюнстер будто бы показывает, к чему ведет коммунистическая свобода и равенство.

Мы видели, что баптисты в Мюнстере достигли власти совершенно законным путем; городской совет состоял теперь из приверженцев анабаптизма, но именно благодаря тому, что выборы происходили совершенно законно, они и происходили только в тех границах, которые установило старинное право выборов. Активное и пассивное право выборов было ограничено, в совете могли участвовать лишь представители оседлого населения города. Пролетарии, так же как и эмигранты, число которых в городе почти равнялось числу остального населения, способного к войне, и которые принимали одинаковое участие во всех тяготах войны, не имели представителя в совете. С другой стороны, гражданское управление приспособлено было к мирному времени и не отвечало требованиям, которые предъявляла к нему осада.

Осадное положение всегда имело своим последствием прекращение гражданских прав и свобод, неограниченное право распоряжения жизнью и имуществом осажденного населения со стороны военных властей; и это имело такое значение, что словаосадное положениестали означать то же, что и прекращение всех прав и политической свободы. Коммунизм до сих пор еще не нашел, к сожалению, чудесного эликсира, посредством которого можно было сделать излишними эти необходимые последствия осадного положения. Поэтому он и в Мюнстере не мог воспрепятствовать тому, что осадное положение привело к военной диктатуре. Кто и из этого ясно не поймет всей преступности коммунизма и коммунистов, тому уже ничем не поможешь!

Наряду с городским советом священники тоже составляли как бы род народного представительства. Они избирались отдельными приходами, и в их избрании принимало участие также и нецеховое население города. Кроме весьма просто обставленного богослужения священники также занимались вопросами законодательства и управления. Они–то и предложили общине (после смерти Матиса) избрать «комитет народного благосостояния», членов которого они сами назначали с согласия общины.

«Тогда пророки и предсказатели, — рассказываетГресбек, —опять выдумали, что не надо правительства в городе Мюнстере. Пророки и предсказатели, голландцы и фризы, злодеи, настоящие анабаптисты одни хотели быть хозяевами города. Они поставили 12 старшин из самых мудрых и считавшихся добрыми христианами, которые должны были управлять народом и подавать ему хороший пример; и эти–то 12 старшин получили всю власть в городе. Тогда они устранили от Должности бургомистра и весь городской совет, гильдейских мастеров и старшин, так что те не были уже более начальством» (стр. 35). Керсенбронк в числе старшин называл трех пришлых братьев и между ними одного фриза, но также и членов старого совета, даже одного из бургомистров с 1533 г., патриция Германа Тильбека, который, как мы видели, с самого начала симпатизировал баптистам.

Так как баптисты не получали классического образования, но по примеру всех еретиков–демократов и коммунистов искали поддержки в Ветхом Завете, то они назвали членов комитета не сенаторами, директорами или диктаторами, но «старейшинами двенадцати колен Израиля». Они были снабжены неограниченной судебной, законодательной и административной властью.

Но наличность осады приводила к тому, что высшая власть фактически сосредоточивалась в руках коменданта крепости, которым был вначале пророк Иоанн Матис. Когда он пал 5 апреля 1534 г., во время отчаянной битвы при вылазке, на его место вступил Иоанн Лейденский, который, как доказали его успехи, отлично выполнял эту роль.

В качестве коменданта города и главы военных сил он сделался неограниченным повелителем города. 31 августа после усиленной бомбардировки произошел большой штурм города, но был благополучно отбит. После этой неудачи по предложению ювелира и пророка Дузентшура и по соглашению с выдающимися баптистами Книппердолингом, Тильбеком, Генрихом и Берендтом Крехтингами (двумя братьями, которые прибыли в феврале) Ротманом и двенадцатью старейшинами эти последние передали свою власть в присутствии всей общины Иоанну Лейденскому, и это было лишь публичным признанием фактически давно уже существующего положения[367]. Причину того, что баптисты для коменданта своего города не нашли более подходящего имени, кроме названия «царя израильского», следует искать в их слишком одностороннем библейском образовании. Набожные души меньше всех должны бы негодовать на это, а приверженные к королевской власти историки должны бы относиться с симпатией к коммунистам, избиравшим короля, уже из–за одного этого. У живущих в мирное время анабаптистов, например у моравских, они напрасно стали бы разыскивать малейший след монархических тенденций.

В качестве хорошего полководца Иоанн Лейденский заботился не только о достаточном вооружении и военных упражнениях своих войск, но и о хорошем душевном настроении населения. Чтобы отвлечь его от подавляющей бездеятельности и ужасов осады, он старался занимать их делом и даже забавлять. Первого он достигал шанцевыми работами и сломкой лишних церквей и старых домов. Керсенбронк рассказывает об этом, конечно, не без прибавления обычных инсинуаций: «Для того чтобы городские жители не имели времени думать о возмущении против короля, они [повелители города] постоянно заставляли их работать. А чтобы они не сделались слишком заносчивыми, им не давали ничего есть, кроме сухого хлеба с солью[368]. А так как в это время (январь 1535 г.) не нужно было производить новых крепостных работ или исправлять старые, то жителям было приказано снести все церкви, лачуги и другие низкие строения, окружавшие сады и построенные очень давно, а также и выкапывать из земли фундаменты. Поэтому уже 21 января они начали срывать с церкви крышу, между тем как раньше употребляли время только на работы при укреплениях» (II, стр. 142).

Однако Иоанн заботился не только о работе, но и о забавах. Наряду с военными и гимнастическими упражнениями он устраивал общие пиршества, игры и танцы, торжественные процессии и театральные представления. В этом случае очень пригодилась его жизнерадостная артистическая натура. Правда, что на современного зрителя его поступки и деятельность при этих народных увеселениях и в особенности во время торжественных процессий производят впечатление чего–то театрального, да мы ведь и знаем, что он чувствовал себя на сцене, как дома, и знал толк в театральных эффектах[369]. Но на Иоанна нельзя смотреть с точки зрения современности.

Торжественные выходы кажутся нам чем–то театральным потому, что мы знаем их только по театру. 300–400 лет назад они представляли органический элемент общественной жизни. Причины этого мы указывали уже и раньше. Церковь, князья и дворянство старались перещеголять друг друга в пышности. Анабаптисты, подобно всем еретическим коммунистам, презирали эту еретическую пышность, бывавшую обыкновенно результатом эксплуатации. Они не только сами носили простые платья, но даже отказывались (в Моравии) изготовлять пышные одежды и для других[370]. Но в этом, как и в других отношениях, в Мюнстере существовали исключительные обстоятельства. Роскошь в одежде, которую позволял себе Иоанн и его сподвижники, не была основана на эксплуатации трудящихся. Эти «портновские, излишне пышные, комедиантские» наряды они нашли готовыми, и приготовлены они были не для них. «Они [советники короля], — рассказывает Гресбек, — получили в городе те же самые одежды, которые когда–то принадлежали богачам, изгнанным ими из города». Керсенбронк рассказывает также: «Они присвоили себе золото и серебро, принадлежало ли оно городу или гражданам — безразлично; а также взяли для себя из церквей священные пурпурные, шитые шелками украшения и принадлежности, употребляемые при богослужении; кроме того, они и все остальное, принадлежавшее городу и гражданам, присвоили себе и даже лишили жизни тех, которые сопротивлялись и не хотели больше выносить беспорядков, а после они по собственному усмотрению украшали всем этим себя, несмотря на то что приобретено оно было тяжелым трудом других» (II, стр. 58).

Роскошь процветала, следовательно, в Мюнстере и раньше; она только переменила хозяев: из рук эксплуататоров перешла в руки эксплуатируемых, которые ее создали. Но при этом она сейчас же приобрела ужаснейшие свойства.

Развитию роскоши среди мюнстерских баптистов, вероятно, содействовало также и изучение Апокалипсиса. Новый Иерусалим изображается там полным золота и драгоценных камней.«Ицари земные принесут в него славу и честь свою» (21, 24). А в Мюнстере дело шло о том, чтобы доказать, что город этот действительной есть долгожданный новый Иерусалим.

Впрочем, не следует представлять себе мюнстерскую роскошь столь неумеренною, как вообще принято ее изображать. Если бы можно было верить Гресбеку и его описанию, то пришлось бы предположить, что Иоанн и его воины носили на себе невероятные массы золота и серебра. Кто захотел бы поверить этому, тот при ближайшем знакомстве с предметом был бы так же разочарован, как епископские ландскнехты, стоявшие перед Мюнстером, которые, благодаря подобным рассказам, точили зубы на богатую добычу. Был там, например, ландскнехт, раньше находившийся у анабаптистов. Он рассказывал, «что король имел при себе громадные сокровища, серебро и золото», поэтому ландскнехты надеялись найти в городе пять или шесть тонн золота в бочках; но когда они овладели Мюнстером, то нашли едва полбочки золота, и ни пытка взятого в плен Иоанна и казначеев, ни обезглавление болтливого ландскнехта ничего им не прибавили.

О закапывании сокровищ не могло быть и речи, так как город взят был неожиданно благодаря ночному нападению и осажденные не имели даже времени взяться за оружие, а тем более закапывать сокровища.

Особенно характерны театральные зрелища, которые приказывал давать Иоанн. Одно из них, носившее тенденциозный характер, описывает нам Гресбек. «Они доставляли себе большие удовольствия, чтобы провести время. Так, например, король велел собрать весь простой народ в соборе, и весь народ собрался — мужчины и женщины, кроме тех, которые сторожили на валах, чтобы увидеть то, что должно было произойти в соборе. Король велел сделать на соборных хорах над алтарем, который виден отовсюду, сцену, обвешанную занавесями, итам· они давали представление о богаче и Лазаре.Так, они начали игру и продолжали играть и говорили стихи друг другу. После каждого обращения богача к Лазарю стоявшие у подножья сцены три флейтщика с флейтами начинали играть пьесу в три голоса. Потом опять говорил богач, и снова играли флейтщики. Таким образом, представление продолжалось до конца, и наконец, появлялись черти и, захвативши богача с душою и телом, уводили его за занавес. В соборе тогда поднимался смех и все испытывали от этого большое удовольствие».

Столь же невинны, как это, и другие народные увеселения, о которых повествует Гресбек. Он говорит очень язвительно и враждебно о веселой жизни, но о разнузданности или даже только легкомыслии ничего не упоминает.

Самая ужасная «оргия», о которой он рассказывает, следующая: «После этого [после избрания народом двенадцати комендантов ворот, называвшихся герцогами] король устроил пир и пригласил в гости всех герцогов, наместников и всех королевских советников с их женами и всех высших слуг королевских… Когда все они собрались, то начали вести себя так, как будто всю жизнь будут управлять. И когда пиршество окончилось, каждый из них танцевалсо своей женоюи занимал ее. Король занимал своих гостей–герцогов, и они пили, ели и были веселы».

Келлер все это передает в следующих выражениях: «Король собрал всех герцогов, советников, наместников и чиновников с их женами на большое торжество в своей резиденции и роскошно пировал с ними, предаваясь излишествам»[371].

И так пишется история! О невоздержности, роскоши и излишествах мы не находим ни слова во всем повествовании очевидца!

Из дальнейшего рассказа явствует, что Гресбек вовсе не говорит о невоздержности; он только хотел заклеймить то обстоятельство, что король и его приближенные имели еще что пить и есть, между тем как народ голодал, ибо он продолжает: «Часть простого народа бежала из города от голода и частью даже начали умирать с голоду».

Здесь мы дошли до самых тяжелых обвинений Гресбека против Иоанна Лейденского. Дело не в том, что он устраивал дикие оргии, а только в том, что он лишал необходимого продовольствия население в то время, как сам имел всего вдоволь.

Гресбек сам ничего этого не видел, потому что не принадлежал ни к приближенным короля, ни к офицерам и чиновникам. Как о вышеупомянутом пиршестве, так и вообще о благоденствии Иоанна он говорит только понаслышке. Весьма вероятно, что в городе было много недовольных, вследствие того что порции уменьшались все более и более. Весьма возможно также, что это неудовольствие выражалось в дурных слухах, распускаемых про коменданта. Но замечательно то, что чем дальше люди стоят от короля, тем увереннее они говорят о его благоденствии среди народной нужды.

Так, например, бургомистр Франкфуртский Юстиниан фон Гольцгаузен, находившийся в лагере под Мюнстером, писал 8 июня 1535 г. своему отцу; «Коровы, которые там еще есть[372], съедаются королем и его приближенными за спиной общины. Мы удивляемся, что община не замечает обмана короля»[373]. Каким же образом мог заметить его бургомистр, находившийся вне города?

Но сам Гресбек проболтался в одном месте и указал на то, что Иоанн разделял общую нужду: «И вот большая часть женщин ушла из города вследствие голода. Так, у короля было 15 жен; он всех их отпустил, за исключением королевы, которую одну оставил. Другим женам он приказал отправиться к своим друзьям, чтобы добыть какого–нибудь пропитания, где бы ни пришлось»[374]. Это Гресбек рассказывает нам почти непосредственно после своего повествования о «большом пиршестве». Он, как видно, не обладал еще искусством писать историю, не противореча себе самому.

c) Коммунизм

Общность имущества была основой всего анабаптистского движения. Из–за нее же боролись под Мюнстером, но характер мюнстерского баптистского государства определился прежде всего не под влиянием общности имущества, но под влиянием осады. Мюнстер был большим военным лагерем, военные требования шли впереди всяких других, а свобода и равенство имели место лишь настолько, насколько не мешали военной диктатуре.

Едва только 10 февраля Мюнстер попал в руки баптистов, как они стали посылать во все стороны письма своим единомышленникам с приглашением явиться в Мюнстер. В одном дошедшем до нас письме говорится: «Здесь у вас будет всего вдоволь. Беднейшие из нас, которых прежде считали нищими, у нас теперь так же прекрасно одеты, как высшие и знатнейшие, которые бывали у вас и у нас; беднейшие сделались Божиею милостью также богаты, как бургомистры и городские богачи».

Но развитие этого коммунизма остановилось в самом начале.

Везде (между прочим, и у Келлера) говорится о том, что в Мюнстере была уничтожена всякая частная собственность. Но ничего подобного на самом деле не было;уничтожено было только частное владение золотом и серебром в деньгах.Пророки, предсказатели и совет (дело происходило еще до избрания 12 старейшин) «пришли к соглашению и решили, что вперед имущество должно быть общее для всех, что каждый должен принести свое золото, серебро и деньги» (Гресбек).Эти деньги употреблялись на расходы, необходимые при сообщении города с внешним миром и в особенности для отправки агитаторов и найма ландскнехтов.

Но отдельные хозяйства продолжали существовать по–прежнему, а частная собственность на предметы производства и потребления уничтожалась лишь настолько, насколько этого требовали военные нужды.

Продолжало также существовать право наследования. В числе новых установлений, созданных старейшинами, Керсенбронк отмечает и следующее: «Если кто–нибудь по Божьему соизволению будет застрелен или другим каким–либо образом почиет во Господе, то никто не должен позволить себе присвоить оставленное им имущество, оружие, платье и т. д., но все это следует отнести к палачу Книппердолингу, а тот должен представить его старейшинам, чтобычерез их посредство оно было передано настоящим наследникам».

Даже часть военной добычи могла переходить в частную собственность. Из 28 правил, который Иоанн Лейденский предложил народу 2 января 1535 г., 14–е гласит: «Если у врага отнята добыча, то никто не имеет права оставлять ее у себя или делать из нее употребление по своему усмотрению, но каждый должен по положению объявить об этом начальству и привезти добычу. Если начальство даст ему часть ее, то он может невозбранно употребить эту часть для себя».

А в следующем параграфе говорится: «Христианин под страхом последнего суда не должен торговаться со своим братом, а также и покупать у него что–либо за деньги. Кроме того, и при обмене один другого не должен подводить и обманывать».

После уничтожения денег сделалась необходимой меновая торговля, если только при этом сохранилась частная собственность на средства производства и потребления; а что последняя не была уничтожена, доказывается следующим эпизодом, относящимся ко времени избрания Иоанна королем; описание этого эпизода мы находим у Гресбека. «Книппердолинг пришел к торговцу,который еще имел лавку.Книппердолинг сказал ему: «Ты мечтаешь стать святым, а торговли не хочешь оставить. Ты сидишь и думаешь, как бы получить прибыль; торговля — твой бог, но ты должен оставить ее, если хочешь быть святым»». Таким образом, торговля не считалась занятием почетным, но все–таки коммунистический террор был весьма далек от насильственного ее уничтожения.

Правда, в Мюнстере происходили общие трапезы, но это были отчасти случайные, торжественные собрания народа — так называемые причастия, а отчастивоенная мера.«Они перед каждыми воротами имели дом, принадлежавший общине. Туда шел есть каждый, кто стоял на часах у ворот и кто трудился на валах и у рвов. Точно так же они имели обыкновение проповедовать в общем доме каждый день утром и в обед. Диаконы должны были заботиться о пище в каждом таком доме. Каждые ворота имели своих диаконов. В каждом приходе они поставили хозяина общинного дома, который должен был распоряжаться приготовлением пищи и заведовать всем домом. Во время же обеда каждый раз вставал молодой человек и читал главу из Ветхого Завета или из пророков. По окончании обеда они пели немецкий псалом, после этого вставали и снова шли к своим сторожевым постам»(Гресбек).

Нетолько мужчины, но и женщины принимали участие в этих трапезах, так как и они участвовали в защите города. Только что цитированное нами описание Гресбека «вакханалий», происходивших при этом случае, еще дополняется распоряжениями старейшин, которые приводит Керсенбронк. «Для того чтобы в пользовании едой и питьем не нарушался надлежащий порядок, не только те, которые подают пищу, должны тщательно исполнять свои обязанности и подавать братьям и сестрам все, что им полагается, но также братья и сестры должны всегда отдельно сидеть у своих столов с надлежащей скромностью и не требовать других кушаний, кроме тех, которые им подаются». По словам Керсенбронка, за столом не говорилось ни слова — все только слушали чтеца.

Все это нам гораздо больше напоминает собрание пиетистов, чем либертинизм. Но, во всяком случае, это вполне соответствует сущности еретического коммунизма.

Общие трапезы происходили за счет католической церкви и эмигрантов. Из их домов и из монастырей диаконы брали необходимые продукты.

В каждом приходе было назначено по три диакона (кем назначено — Гресбек нам, к сожалению, не говорит, но, вероятно, они были избираемы народом), которым была передана также забота о бедных. Дальше этого христианский коммунизм на практике никогда не заходил, раз он допускал существование отдельных хозяйств. Гресбек говорит: «Диаконы ходили по своим приходам и обязаны были осведомляться, сколько бедных людей в городе, и заботиться, чтобы ни в чем не было недостатка; по–видимому, они и на самом деле исполняли это в Мюнстере».

«Эти же самые диаконы, — рассказывает Гресбек далее, — входили во все дома и осматривали, сколько каждый имел в своем доме провизии, зерна и мяса, и все записывали; и с того времени, как все было записано, никто уже не имел права распоряжаться своим имуществом». Это мероприятие не есть следствие коммунизма, но военная мера, которая сама собой понятна в осажденном городе: военные власти должны были знать количество наличного провианта. Именно эта–то мера и предполагает отдельное домохозяйство. Только позже, под давлением необходимости, было приказано отдать все продовольственные запасы и всю лишнюю одежду, которыми обладали отдельные хозяйства; но и этим еще они не уничтожались; диаконы были обязаны из припасов каждой отдельной семьи отдавать ей приходящуюся на ее долю часть как хлеба, так и мяса, пока оно еще имелось. Они зарезали часть лошадей и отправили конину в мясной магазин, куда люди приходили и брали мясо; диаконы же спрашивали их, сколько человек в каждой семье, и сообразно этому давали каждому и записывали каждый дом. Это они делали для того, чтобы кто–нибудь не получил мяса два раза» (Гресбек).

Земля, которую необходимость заставляла обрабатывать, не обрабатывалась сообща, а каждому дому назначали участок для обработки. «Так, король назначил заведующих полями (Landherrn), которых было четверо в городе; они ходили по всему городу, во все дворы и каждому дому назначали участок или два — смотря по тому, сколько людей было в доме. Там пахали и садили картофель, капусту, репу, фасоль и горох. У кого был большой участок, тот должен был пользоваться лишь такою его частью, какую ему указывал распорядитель. Кроме того, они еще намеревались сломать в городе все заборы и ограды вокруг дворов, чтоб сделать их общими» (Гресбек).

Но до этого дело не дошло; приказание же оставлять ворота днем и ночью открытыми было мероприятием не экономического характера, а морального — для поднятия братских чувств.

Сохранение отдельных хозяйств было тесно связано с поддержанием дисциплинарной власти главы хозяйства над его членами; средневековая же семья состояла не только из мужа, жены и детей. Большие домоводства того времени требовали и челяди, потому–то мы находим в Мюнстере не только власть мужа над женой, но и власть господина над челядью. В одном из эдиктов старейшин третий параграф трактует «о господстве мужчин и подчинении женщин», а четвертый — о послушании домашней челяди хозяину и об обязанностях хозяина по отношению к челяди(Керсенбронк).Таким образом, и на общие трапезы приглашали «каждого брата с его женой и с его челядью»(Гресбек).

Рядом с отдельными хозяйствами не переставало также существовать тесно соединенное с ними мелкое производство. И как не была уничтожена прислуга, так не была уничтожена и разница между мастером и подмастерьем. В цитированном уже нами указе старейшин названы различные ремесленники, которые должны были работать для городского населения. Но не следует думать, что явление это представляло из себя социалистическую организацию труда, так как оно было вызвано лишь военным положением. Вышеназванные ремесленники не назначались на сторожевую службу. Там говорится, например: «Никто не должен заниматься рыболовством, кроме рыболовных мастеров Христиана Керкринга и Германа Редекера с их подмастерьями, и они должны давать, если понадобится, рыбу больным и беременным… Герман Торнате и Иоанн Редекер с их шестью сапожными подмастерьями должны были шить сапоги для нового Израиля… Иоанн Коэсфельд и его подмастерья должны были делать железные ключи»(Керсенбронк).

Следовательно, вовсе несправедливо утверждение историков, что был введен «всеобъемлющий коммунизм имущества»[375]. Почему дело до этого не дошло — объясняется таким же образом, как и незначительная деятельность Парижской коммуны в области социальных реформ. Это было естественно–необходимое следствие осады, влияние которой мы встречаем на каждом шагу. Она занимала все умы и влияла на все поступки.Война никогда еще не представляла благоприятного момента для коренного переустройства общества.

Как в экономическом, так и в религиозном отношении анабаптисты не дошли до коренных преобразований. Келлер этому удивляется: «Следовало бы ожидать, что их деятельность прежде всего выразится в объявлении нового церковного устройства, или в предписаниях о форме богопочитания, или в тому подобных вещах. Но в этом отношении не только вначале не было необходимых мероприятий, но даже, насколько нам известно, дело вообще никогда не доходило до упорядочения богослужебных форм» (Geschichte der Wiedetäufer, стр. 202). Нам это не кажется странным. Мы приписываем это обстоятельство частью войне, но частью также и тому, что анабаптисты, так же как, например, богемские братья или Мюнцер, относились равнодушно к формам богослужения.

Их пристрастие к Ветхому Завету, которое обнаруживается на каждом шагу, их презрение к учености, которое они доказали, сжегши на соборном дворе все книги и рукописи, какие нашли в городе, за исключением Библии, — все это вполне согласуется с общим духом еретического коммунизма. И все это подтверждает также и то правило, что презрение к учености у коммунистов шло рука об руку с заботами о народной школе. Несмотря на осаду, они устроили 5 или 6 новых школ, «в которых учились дети — мальчики и девочки; они учили немецкие псалмы, чтение и письмо; все то, чему они учились, было анабаптистское и согласное с их правилами»(Гресбек).

Мы находим также у мюнстерских баптистов мистицизм, веру нескольких особенно восторженных братьев в непосредственное общение с Богом, в Откровение и пророчество. О Книппердолинге, Иоанне Матисе, Вокельзоне и других пророках нового Иерусалима рассказывают многочисленные случаи положительно болезненного экстаза, которые, вероятно, значительно преувеличены и приукрашены повествователями, но, во всяком случае, не были ими целиком выдуманы.

Во всех этих отношениях они были очень похожи на своих мирных братьев и предшественников в Моравии. В одном лишь отношении они расходились, если только, конечно, можно верить повествователям, — это в своейразнузданности.Мы уже несколько раз имели случай касаться этого пункта, теперь же рассмотрим его поближе.

d) Многоженство

Чувство наших современников больше всего возмущает строгость анабаптистов, их пуританизм, а вовсе не их разнузданность. Если таковы были уже мирные анабаптисты, то тем более есть основание ожидать, что требования осады, при которой прежде всего необходима строжайшая дисциплина, не ослабили в них этой тенденции. Это и подтверждается при ближайшем рассмотрении; вышеупомянутые народные увеселения не должны нас смущать.

Приличия и скромность соблюдались самым ревностным образом. Доказательством этого могут служить некоторые из 28 правил от 2 января 1525 г. Там говорится, между прочим:

6. Никто из тех, которые борятся под знаменем справедливости, не должен осквернять себя позорным и безобразным пороком пьянства, скотским бесстыдством, играми, в которых высказывается корыстолюбие, благодаря чему часто возникают ненависть и несогласия, а также никто не должен осквернять себя прелюбодеянием и нарушением брака, ибо подобные пороки нельзя оставлять без наказания у народа Божия.

16. Никто из христиан (анабаптистов) не должен быть принимаем из одной общины в другую, если только он не докажет сперва, что не был подвергаем наказанию и не виновен ни в каком преступлении; если же окажется противное,то он должен быть наказан без пощады.

20. Ни один христианин не долженсопротивляться или причинять какой–либо вредязыческой (т. е. неанабаптистской) власти, если таковая еще не слышала слова Божия или не поучалась ему и если она никого не принуждает к неверию или к безбожию; напротив, всевозможными способами следует уничтожить вавилонскую тиранию священников и монахов со всеми их приближенными и приверженцами, которые своим насилием и неправдою затемняют справедливость Божию.

21. Если язычник совершит какой–нибудь проступок и потом перейдет в христианскую общину для того, чтобы избежать наказания за свое преступление, и если таковой погрешил против слова Божия,то христиане не должны его принимать,а наоборот, он сеще большею строгостью должен быть привлечен к надлежащей ответственности, так как немыслимо, чтобы христианская община сделалась убежищем для преступлений и пороков».

Будучи миролюбивыми, они приказывали подчиняться, где только возможно, и энергично защищали себя от всякого сообщества с преступниками. Пьянство, игра и всякого рода прелюбодеяние наказывались строжайшим образом.

Блестящим доказательством строгой дисциплины в Мюнстере может служить следующий случай, приводимый Гресбеком. «Однажды (28 июня 1534 г.) 10 или 20 ландскнехтов сидели в одном городском доме, пировали и были очень веселы. Они веселились так, как обыкновенно веселятся ландскнехты. Наконец, хозяин и хозяйка не хотели более наливать им вина из бочек; тогда ландскнехты сказали: «Хозяйка, если вы не хотите, то мы сами пойдем спускать вино» и стали бранить хозяйку. Хозяин и хозяйка отправились к 12 старейшинам, пророкам и предсказателям и подали им жалобу на этих ландскнехтов за то, что те совершили насилие в их собственном доме и бранили хозяйку. Тогда 12 старейшин приказали схватить этих ландскнехтов и бросить их в тюрьму. На другой день было назначено собрание общины на соборном дворе, куда также привели и ландскнехтов. Там стоял канцлер Генрих Крехтинг — этот злодей — и читал, в чем обвиняются ландскнехты; и все они просили о помиловании. Наконец, двери милосердия немного открылись, часть ландскнехтов была помилована, а другие (6) должны были умереть».

Этот образец строгой дисциплины Келлер приводит как пример…преступного характера всего баптистского правления;и все–таки сам он через две страницы после этого хвалит строгую дисциплину, благодаря тяжелым наказаниям которой у анабаптистов почти не встречалось пьянства, между тем как в епископском лагере оно так свирепствовало, что целый ряд военных предприятий баптистов имели успех только благодаря пьянству во вражеском лагере.

Приведем еще одно место из сочинения Гресбека, которое характеризует дух, господствовавший среди баптистов. «Анабаптисты имели обыкновение часто выезжать из города и нападать на ландскнехтов, при этом они выказывали столько храбрости, как будто воевали уже 20 лет. Все, что они делали, делали быстро, умно и трезво, ибо пророки, предсказатели и старейшины города строго запретили напиваться и требовали, чтоб всегда все были трезвы, а когда делали вылазки, то делали их быстро и разумно».

«Таковы–то «безумие и скотская разнузданность»», царившие среди анабаптистов, описанные притом далеко не доброжелательным очевидцем.

Но как обстоит дело с развратом и с полигамией? Может быть, хоть в этой области можно говорить о скотской разнузданности?

Здесь мы дошли до самой затруднительной и неясной главы в истории мюнстерских анабаптистов. Полигамия так противна всему духу анабаптистов (например, моравских) и даже всему еретическому коммунизму, что мы прежде склонны были думать, что имеем здесь дело со смешением фактов; ведь нет ничего труднее для наблюдателя, как правильно и беспристрастно понять непривычные для него половые отношения. Ни в чем непривычное не действует так отталкивающе, как именно в половых отношениях. Вероятно, благодаря этому только весьма недавно сделалось возможным научное, беспристрастное исследование половых отношений в прошлые времена, а также у дикарей и варваров.

Кому известно, например, какие глупости рассказывали миссионеры о наблюдаемых ими половых сношениях на островах Южного океана, тот может предположить, что мюнстерская полигамия просто смешивается с «общностью жен» по образцу адамитов, т. е. с формой половых сношений, которая, как мы знаем, было свойственна некоторым видам коммунизма, но это предположение несостоятельно:об общности жен в Мюнстере не может быть даже и речи.

Эдикт, которым открыли свое правление12старейшин, назначал за прелюбодеяние и за растление девицы смертную казнь. Приблизительно к тому же времени относится защитительная речь, которая была выпущена мюнстерской общиной под следующим заглавием: «Bekentones des globens und lebens der gemein Criste zu Monster»[376]. Там, в параграфе о браке, говорится: «Ввиду того, в чем нас обвиняют, и ввиду того, что, благодаря злонамеренной лжи, нас делают в глазах многих добрых людей подозрительными, будто мы живем в незаконном браке, и осыпают нас всевозможными бранными словами, которые нечего здесь повторять, — ввиду всего этого мы хотим показать здесь наше разумение о священном браке»…

Брак, говорим мы, придерживаясь Писания, есть соединение мужчины и женщины и обязательство перед Господом…

Бог создал вначале человека, и создал мужчину и женщину, и соединил обоих в священном браке, чтобы они были две души и одна плоть,и никакой человек не должен разлучать такого соединения…

Брак есть изображение Иисуса Христа и его святой невесты, т. е. его общины верующих, и как Христос и община соблюдают и держатся друг друга, так и брачующиеся о Господе и соединенные Богом должны друг друга соблюдать и держаться. А если мы так относимся к браку, то есть разница между нашим браком и браком язычников и неверующих. Брак неверующих есть преступление и несчастие, он не есть брак перед Богом, но разврат и прелюбодеяние…

Потому что, как мы видим собственными глазами, ониженятся не иначе как ради друзей, родственников (mag), денег и имущества, ради плоти и нарядов.Да, редко и даже почти никогда не думают они о том, что есть настоящий брак, а тем более о том, чтобы жениться по закону и держаться этого…

Так как брак есть честное и прекрасное состояние, то никто не должен приступать к нему легкомысленно, но с чистым и открытым сердцем, и не искать ничего, кроме славы и воли Божией. Таким образом, у нас это, благодаря Бога, уже делается и с каждым днем должно распространяться далее, во славу Божию.

Кроме того, мы слышим, что нам приписывают еще много дурного, например, будто бы мыпо образцу Платона или николаитовдержимся общности жен между собой и не признаем кровного родства.Но все это, как и другие постыдные и дурные дела, которые нам приписывают с лживой злобой,во всех отношениях выдумано и неверно[377]. Мы знаем, что Иисус Христос сказал: «Древним сказано: не прелюбы сотвори, а я говорю вам: кто посмотрит на девицу с вожделением, тот прелюбодействует уже в сердце своем». Если бы между нами случайно оказался такой человек — от чего Боже избави, — то мы этого никогда не потерпим, изгоним его и предадим диаволам для уничтожения плоти».

Из этого примера мы видим, что нероновское сладострастие анабаптистов считало греховным даже заигрыванье с девушками; объяснения эти вполне согласуются со строгостью в половых сношениях большинства других анабаптистов. Иоанн Лейденский подтверждает эти объяснения 2 января 1535 г. тем, что в своих вышеупомянутых 28 правилах угрожает наказанием прелюбодеянию и блуду (последнее слово означает не только проституцию, но и всякие внебрачные половые сношения), и это в такое время, когда уже было введено многоженство. Существование последнего настолько ясно, что при ближайшем рассмотрении уже нельзя предположить в Мюнстере общности жен.

Но чем же объяснить существование многоженства? Обычное объяснение прирожденным бесстыдством и неумеренностью коммунистов очень удобно и для буржуазных понятий вполне удовлетворительно, но у него есть небольшой недостаток — оно ни на чем не основано. Объяснение опирается исключительно на то, что именно и нужно объяснить. Все другое говорит против него; мы видели, что как раз трезвость и рассудительность составляют самые выдающиеся черты характера баптистов.

Объяснения этого также нельзя найти в духе баптистского коммунизма; напротив, сущность коммунизма делает это явление еще менее объяснимым. Остается только искать объяснения в особых отношениях полов в Мюнстере во время осады, и отношения эти действительно настолько своеобразны, что надо обладать весьма большой дозой глупости или нежелания понимать, чтобы не видеть этого.

Вспомним только массовое выселение из Мюнстера благонамеренных граждан. Мужчины уходили и оставляли своих жен и женскую прислугу.

Таким образом, явился громадный перевес женщин, который, согласно цифрам, сообщаемым нам Гресбеком, был прямо невероятен. Он пишет о вечерней трапезе на горе Сионе: «Мужчин там было старых и молодых до 2000; в городе Мюнстере никогда не было более 1500 человек, способных носить оружие; женщин в городе молодых и старых было от 8 до 9 тыс. Может быть, немного больше или меньше, этого я не знаю наверняка. Было там также малых детей, умеющих ходить и еще не умеющих, около 1000–1200»[378].

Это необыкновенное положение осложнялось еще тем, что из мужчин почти половина были холостые. Таковыми были большинство многочисленных эмигрантов и, что само собою понятно, ландскнехты, которые в качестве перебежчиков или пленных попадали к баптистам и оставались с ними.

Такое положение для большинства взрослого населения в течение осады, которая отрезала население от всякого сообщения с внешним миром, должно было сделаться совсем невыносимым ввиду строгости баптистов в половых сношениях.Именно эта строгость,угрожавшая тяжелым наказанием за всякое внебрачное половое сношение, должна была сделать, в конце концов, неминуемымполный переворот в брачных отношениях.

Те самые люди, которые не перестают возмущаться многоженством в Мюнстере, находят весьма понятной и допустимой проституцию. Конечно, проституция существовала и в Мюнстере при господстве «благопристойности». В числе 36 правил, которые были формулированы мюнстерскими инсургентами в 1525 г., § 18 требовал: «Все бесстыдные женщины, все наложницы священников должны быть отличаемы от честных женщин особыми внешними знаками».

«Похотливые сладострастники» уничтожили проституцию. «Коммунизм» и «проституция» сами по себе — два понятия, друг друга исключающие. Различные формы коммунизма могут согласоваться с самыми разнообразными формами половых сношений, за исключением одной — продажной любви. Там, где отсутствует производство товаров, где ничего не продают и не покупают, там и женское тело, подобно рабочей силе, перестает быть предметом торговли; и как бы несовершенно ни был устроен мюнстерский коммунизм, ни одна девушка во время управления анабаптистов не была принуждена продавать себя. Девушки же, которые в силу привычки полюбили дань, платимую ими старому обществу, уже не находили покупателей в Мюнстере, где ни один честный человек не имел денег. Они должны были искать покупателей в лагере защитников порядка и скромности — у ландскнехтов, у благонамеренных граждан, у светской и духовной аристократии. Там–то они вновь нашли своих старых покупателей.

Естественное действие коммунизма в Мюнстере еще усиливалось благодаря строгости баптистов в половых сношениях. Теперь следует представить себе, что более тысячи неженатых мужчин жили много месяцев рядом с несколькими тысячами незамужних женщин в тесном пространстве маленького (по нашим понятиям) города, в котором не было проституции. Совершенно неизбежно дело должно было дойти до нарушения брака и внебрачных половых сношений. Самые строгие наказания в этом случае оказывались бессильными. Существовало только одно средство для целесообразного противодействия начинавшейся половой беспорядочности —установление брачных отношений на новых началах.После долгого раздумья старейшины и пророки приступили к этому делу в июле — на 5–й месяц осады.

Задача была трудная, почти невыполнимая; нужно было установить брачное право, которое гармонировало бы со строгой брачной моралью анабаптистов, но при этом соответствовало бы единственным в своем роде отношениям полов, существовавшим в Мюнстере. Сообразно с трудностью задачи новые брачные правила вышли в свет не в форме одного вполне выработанного закона, но в форме разнообразных — отчасти дополняющих, а отчасти исключающих друг друга — постановлений. Мюнстерские анабаптисты не пошли дальше поисков подходящей брачной формы, да и не могли пойти дальше при наличности тех ненормальных отношений, в которых они жили.

Гресбек рассказывает о неуверенных попытках создать новое брачное право, но его рассказы так запутанны, так полны несообразностей и противоречий, что на основании их трудно составить себе ясное представление[379]. Тем не менее здесь можно различать два момента. Один из них заключается в стремлении сделать брак свободным союзом. Прежде всего пришлось объявить незаконными все браки, заключенные до принятия вторичного крещения, так как без этого жены выселившихся граждан не могли бы вступить в новый брак. Это объявление брака незаконным было тем легче для баптистов, что они хотя и объявляли брак нерасторжимым, но «языческий» брак так же мало считали браком, как крещение детей истинным крещением. Существующие уже пары между мюнстерскими баптистами также должны были возобновить свой союз.

Другой момент заключался в стремлении пристроить всех женщин, и притом сначала только в экономическом, а не в физическом отношении.

Чтобы понять сущность «мюнстерского многоженства», надо не забывать, что в Мюнстере дело никогда не доходило до уничтожения отдельных хозяйств; но благодаря выселению граждан было много хозяйств, в которых не было мужчин; были даже отдельные хозяйства без хозяев, в которых оставались одни только служанки. Все это в осажденном городе, где было так много холостого военного народа, приносило с собой массу неудобств, поэтому было решено, что ни одна женщина не должна оставаться без мужского покровительства, без мужского надзора, потому что мюнстерские анабаптисты, не уничтожившие отдельных хозяйств, так же мало были сторонниками эмансипации женщин, как и эмансипации плоти. В уже упомянутом нами эдикте старейшин говорится в 3–м параграфе, который трактует о господстве мужа и подчинении жены: «Мужья, любите своих жен, жены, подчиняйтесь своим мужьям, как господам, и жена да боится своего мужа»[380].

В этом отношении особенно сильно выражается «Реституция» — написанное Ротманом агитационное сочинение, которое появилось в октябре 1534 г.[381]«Мужчина должен пользоваться своей властью над женой по–мужски и соблюдать брак в чистоте. Жены почти повсюду имеют перевес и водят мужчину, как водят медведей… Поэтому весьма необходимо, чтоб женщины, которые почти всюду носят теперь штаны, научились склоняться с подобающим им послушанием, так как Богу приятно, чтобы каждый был на своем месте: мужчина ниже Иисуса Христа, а женщина ниже мужчины».

Женщины, которые оставались без главы–мужчины, получили теперь приказ присоединиться к хозяйствам, имевшим мужчину, но не в качестве домашней прислуги, а какподруги жены.

Это установление обосновывали, конечно, не указанием на существующие в Мюнстере условия, вызвавшие его, — тогда не думали столь материалистически; мюнстерцы опирались при этом на прецедент в Библии. В Библии же нашелся один только пример, который сколько–нибудь подходил к данному случаю, а именно многоженство древних евреев, в особенности патриархов. На их–то пример они и указывали, и тем охотнее, что патриархи были, несомненно, весьма благочестивыми людьми, которых даже сам Бог удостаивал чести личного посещения или посещения ангелов. То, что делали эти предшественники христианства, не могло быть греховным. При этом анабаптисты могли бы указать и на евангелические светила Церкви. Меланитон уже 27 августа 1531 г. советовал английскому королю обзавестись второю женой наряду с первой и заявлял, что «полигамия не запрещена Божескими законами»[382].

Религиозное обоснование очень затемнило истинный характер мюнстерской «полигамии». Масса клеветы, ненависти и искажений, которую наваливали на нее враждебные повествователи, не могла увеличить ясности, а тенденциозная чистка партийных повествований совершенно уничтожила всякий след действительного характера этой меры. Но, к счастию, повествователи были слишком близоруки, чтобы уничтожить все следы истины. Некоторых фактов, сообщаемых ими, достаточно для того, чтобы доказать нам, что баптисты при введении многоженства имели в виду действительно только соединение нескольких женщин в одном хозяйстве, а вовсе не на одном брачном ложе, хоть мы отнюдь не отрицаем, что одно способствовало другому.

Прежде всего следует указать на то, что отыскать себе мужа должна была каждая женщина, не только способная к половым сношениям, но и старая, а также и несовершеннолетняя[383].

Однако это не единственное указание, на котором мы основываемся. Дальнейшим указанием может служить следующее сообщение Керсенбронка: «В начале октября супруга Бутендика Варвара обвинялась публично своим господином и супругом, и именно по той причине, что она ему противоречила и оскорбляла его сильнозатрагивающею его честьбранью, говоря,что он со своими остальными женами и сестрами живет не духовно, а плотски, и имеет с ними частые половые сношения».Она была признана виновной и приговорена к смерти, но помилована, так как попросила прощения у своего мужа.

Следовательно, между супругой и остальными женщинами семьи делалось различие. Не каждая женщина, принадлежавшая к хозяйству, была одновременно и супругой главы этого хозяйства, хотя бы она даже и называлась его женой.

Однако нет ничего невероятного, если при таком тесном сожительстве происходило то, что и так происходит нередко, т. е. что муж не довольствовался своей женой, в чем и упрекали Бутендика; тем более что строгость анабаптистов при некоторых обстоятельствах запрещала половые сношения и между супругами. Так бывало, например, если супруга была бесплодна или беременна, потому что половые сношения должны были служить продолжению рода, а не удовлетворению чувственности[384]. Поэтому иногда мужу позволялось сделать наряду со своей первой супругой еще и одну из порученных ему женщин своей плотской женой. Так и Ротман говорит в своей уже упомянутой «Реституции»: «Если мужчина благословлен Богом больше, чем для одной жены, и ради Божьего повеления не должен злоупотреблять этим благословением, то ему предоставляется, и даже необходимо, соединиться браком с несколькими женами; ибо иметь отношения внебрачные с женщиной есть блуд и прелюбодеяние».

Но между этим половым и экономическим многоженством следует всегда делать строгое различие. При первом мужчина выбирал себе жен, а при втором женщины выбирали мужчину, которого они желали иметь своим покровителем. Первое разрешалось ввиду некоторых исключительных обстоятельств, и было бы совершенно невозможно запретить его при описанных выше условиях жизни в Мюнстере. Мюнстерские законодатели удовольствовались тем, что постарались держать жителей в границах упорядоченного брака; но то многоженство, которое одно время было даже необходимым, было многоженством экономическим — соединением нескольких женщин в одном хозяйстве под надзором и покровительством одного мужчины. По мюнстерскому брачному праву, женщина была обязана соблюдать лишь последнюю, а не первую форму «многоженства». Но и это последнее принуждение скоро прекратилось, что доказывают нам часто цитированные нами 28 тезисов Иоанна Лейденского. Мы приведем из них те, которые говорят о браке. Они отлично характеризуют дух мюнстерского брачного права.

«24. Против воли никто не должен быть принуждаем другим к браку, так как брак есть свободный союз, заключаемый скорее благодаря природе и любви, чем благодаря словам и внешним церемониям.

25. Если же кто–нибудь подвержен падучей болезни, венерическим или другим каким–либо болезням, то он не должен совсем жениться, разве только если тот, с кем он вступает в брак, будет заранее предупрежден о его болезни.

26. Ни одна девушка, потерявшая свою невинность, не должна обманывать своего собрата, а если обманет, то за такой обман должна быть строго наказана.

27. Каждая незамужняя женщина или не имеющая законного мужа должна иметь право выбрать себе покровителя или опекуна из общины Христовой».

Конец составляет прорицание: «Голос Бога живого научил меня, и таково повеление Всевышнего: мужчины должны потребовать от своих законных жен и от тех, которые поручены их опеке и охране, символ веры, но не тот, что читается обыкновенно: «Верую во единого Бога Отца»… а символ веры о новом царствии, о союзе брачном и о том, почему и для какой цели они окрещены. Все это они должны изложить своим мужьям».

Такова последняя форма брачного права мюнстерских анабаптистов. Оно вполне соответствует разумной и трезвой простоте, которая вообще является отличительной чертой их характера. Даже самому ловкому и беззастенчивому противнику анабаптистов было бы трудно найти здесь хоть какой–нибудь след необузданного сластолюбия.

Эти тезисы от 2 января содержат в себе значительное смягчение брачного права, которое было введено 23 июля предыдущего года. Последнее налагало на каждую женщинуобязанностьискать себе покровителя и господина мужского пола и присоединиться к его хозяйству. Но это требование, вероятно, влекло за собою весьма частые неудобства, так как уже осенью этого года оно было уничтожено и женщинам, которые того желали, было позволено покинуть «господ», к которым они присоединились.Обязанностьженщин превратилась в ихправо,воспользоваться которым им была предоставлена полная свобода.

Как бы ни представляли себе это многоженство, во всяком случае, нельзя думать при этом о восточном гареме. Последний влечет за собой полное порабощение жены, в Мюнстере же об этом не было и речи. Ведь там жены свободно, сами себе избирали мужей, покровителей и опекунов. Как мало они чувствовали себя стесненными новым порядком брачных отношений, видно из того, что вбольшинстве случаев они принадлежали к самым восторженным поборницам нового царствия.

Конечно, между ними находились и недовольные; не каждая из них осталась в городе по убеждению, и новое брачное право, которое развилось из таких ненормальных отношений, слишком резко противоречило глубоко укоренившимся взглядам. Кроме того, новое право не могло совершенно устранить существующие неудобства, не принося с собой иногда и новых. Все–таки мы очень редко слышим о сопротивлении женщин введению нового порядка[385]; гораздо чаще об энтузиазме, с которым они боролись за него.

Примером этого может служить Молленгеково восстание 30 июля. Его изображают как восстание наиболее нравственных элементов среди горожан против многоженства. «Полной общности жен, — говорит Бецольд, — не было введено, но повеление пророков, чтобы ни одна женщина без мужа не была терпима, все–таки повлекло за собой ничем не лучшую полигамию. Правда, что против этоймерзостиеще раз поднялисьлучшие чувстваместных братьев, но их попытка восстания была усмирена оружием, ираспределение(!) более многочисленного женского населения между меньшинством «господ» продолжалось».

Как же обстояло дело в действительности? Молленгек, бывший цеховой староста, собрал «часть граждан, набожных людей и ландскнехтов» возле себя, но не для того только, чтобы уничтожить новый брак, а еще они желали, «чтобы каждому было возвращено его имущество и чтобы снова были бургомистры и советники, и все бы было так, как прежде, а город они хотели сдать»(Гресбег).Перебежчики и ландскнехты стоят на первом плане в этом мнимом движении в пользу целомудрия, в действительности представлявшем из себя контрреволюцию. Вначале они имели успех и им даже удалось взять в плен Иоанна Лейденского и Книппердолинга. «Если бы они сейчас же открыли городские ворота, то епископские войска тогда уже овладели бы городом», — говорит Гресбек. Но бунтовщики думали только о грабеже. «Тогда они больше думали о деньгах, чем о том, чтобы скорее овладеть воротами. Все свои широкие рукава они набили деньгами и сидели целую ночь над вином, пока не опьянели. Тут–то их и побили, а фризы и голландцы снова получили перевес».

Самым печальным при одолении этой контрреволюции было то обстоятельство, что в то время как ландскнехты, пьянствуя и грабя, жертвовали своей жизнью за добродетель и благопристойность, те самые изнасилованные женщины, за которых они вступались, усерднейшим образом боролись против них за изнасилование и кровосмешение. Когда бунтовщики забаррикадировались в ратуше, тогда именно женщины (правда, только бабы, по Керсенбронку) привезли на площадь орудия, чтобы выбить дверь.

Керсенбронк и Гресбек дают многочисленные доказательства того, как усердно и охотно боролись женщины на городских стенах, если нужно было отбивать штурм. Но они также готовы были и к вылазке. Когда в осажденном городе ожидали подкрепления, Иоанн Лейденский вооружался для большой вылазки, чтобы пойти навстречу значительным подкреплениям, которые он ожидал из Нидерландов. Он вызывал добровольцев для этого отчаянного предприятия — не только мужчин, но и женщин. «На другой день пришли на соборный двор женщины, которые хотели участвовать в вылазке; их было до 300. Они пришли со своим оружием; у одних были алебарды, у других рогатины (Knevelspiet — копье с поперечной перекладиной), и все шли в порядке. Король не хотел брать всех женщин и сделал им смотр. Тех, которых хотел взять король, было 51, и они все были записаны по именам.

Они на другой день собрали на соборном дворе всех женщин, желавших остаться в городе, а именно самых молодых. Они пришли со своим оружием и в порядке ходили по соборному двору,подобно роте ландскнехтов.Они были разделены на столько отрядов, сколько в городе было ворот, и каждый из этих отрядов был назначен вместе с отрядом мужчин на сторожевую службу у ворот. Они выступили при пении Марсельезы немецкой реформации, псалма «Господь наша крепость»…

Таким–то образом защищались мюнстерские женщины от наносимого им «позора»».

Вот все, что можно сказать о женском вопросе в Мюнстере. В этой области еще очень многое не ясно, есть много пробелов, но мы думаем, сказанного достаточно, чтобы понять, что мюнстерское упорядочение половых сношений по–человечески совершенно целесообразно и даже, несмотря на массу несовершенств, наивности и даже грубости, во многом симпатично и для современных понятий. Представители же нынешнего общества менее всех имеют причину возмущаться «бесстыдным распутством» мюнстерских анабаптистов — эти представители общества, к устоям которого принадлежит самая бесстыдная форма половых сношений — эксплуатация нужды и неведения молодых девушек во имя благородной цели унижения их до безвольных, беззащитных, предоставленных всяким вожделениям мужчин обитательниц домов терпимости. Куда девались бы без этого прекрасного учреждения цвет большей части нашей промышленности, добродетель и скромность буржуазных женщин и девушек?

Картина, которую рисуют нам буржуазные историки, описывая половую разнузданность в Мюнстере, есть картина вполне современная. Это верное изображение того, что совершается ежедневно в каждом современном культурном городе, а последний вывод мудрости нашего общества, гласит:упорядочение этих «сатурналий».

X. Падение Мюнстера

Наше исследование мюнстерской коммуны вышло более подробным и получило характер более полемический, чем предполагалось по плану этой работы. Но с меньшим количеством труда нельзя было убрать ту гору лжи, под которой была погребена истинная картина мюнстерского анабаптизма, и невозможно не терять научного беспристрастия, видя, как спокойный, миролюбивый народец систематически клеймится именем толпы наглых, кровожадных негодяев за то только, что он не сломился под давлением постоянной опасности и неблагоприятных обстоятельств, а оказал энергичное сопротивление; что за свои убеждения он не только терпел, но и боролся, противопоставлял кровавому падению кровавое отражение и возвысился до воинственного героизма.

Епископ Франц после отражения его изменнического нападения 10 февраля с легким сердцем приступил к осаде города. Он, вероятно, думал, что ему очень легко удастся справиться с толпой голодного, собравшегося отовсюду сброда, каким ему представлялась вся масса баптистов. Он имел в своем распоряжении несколько тысяч привычного к боям войска с многочисленными орудиями и под предводительством опытных полководцев. Уже перед Троицей он располагал приблизительно 8 тыс. ландскнехтов[386], но анабаптисты, хоть и были в меньшинстве — их никогда не было более 1500 человек — и лишены военного опыта, превосходили своих противников не только благодаря укреплениям города, но еще больше благодаря своей дисциплине, самопожертвованию и энтузиазму.

Как обстояло дело насчет дисциплины в епископском лагере — на это мы указывали уже несколько раз. В особенности пьянство сильно вредило военным предприятиям. Это обнаружилось, например, при первом же штурме.

21 мая началась первая бомбардировка города. Она продолжалась Дней. 25–го осаждающие начали штурм. Но часть ландскнехтов была пьяна, они слишком рано выступили, были отбиты и произвели беспорядок в следовавших за ними войсках. Правда, те, несмотря на это, дошли до самых валов со своими лестницами, но там они встретили такое энергичное сопротивление, что должны были отступить в полнейшем беспорядке.

Вскоре после этого осажденные сделали вылазку против одного из аванпостов, застали врасплох ландскнехтов за картами и попойкой, разогнали их, заклепали пушки и даже сумели настолько напугать поспешившую на помощь главную массу неприятельских войск, что те не осмелились преследовать их и позволили им беспрепятственно удалиться в город.

Осаждающие и при втором штурме потерпели такую же неудачу, как и при первом; штурм этот быль предпринят 31 августа после предварительной трехдневной бомбардировки. Произошла страшная битва, которая кончилась полным поражением осаждающих. Потери их были громадны: они лишились 48 человек одних начальников[387].

С тех пор осаждающие оставили надежду взять город силой и ограничились блокадой, чтобы принудить его к сдаче голодом.

Ивсе–таки в конце концов против одного города вела войну целая германская империя.

В начале «единая реакционная масса» не могла хорошенько сплотиться. Весьма скоро всем стало ясно, что силы епископа были недостаточны, чтобы овладеть Мюнстером. Он начал искать союзников, и притом как среди католиков, так и среди лютеран; но каждый из союзников старался при этом обмануть другого, и спор из–за шкуры медведя иногда весьма вредил борьбе с еще очень живым медведем. Однако, несмотря на все интриги, число осаждающих и их военные средства все увеличивались благодаря дипломатическим договорам и постановлениям съездов князей и дворян. Когда, наконец, 4 апреля 1535 г. в Вормсе состоялся германский рейхстаг, то осада Мюнстера была объявлена общегосударственным делом и для ее скорейшего окончания был установлен общественный налог. Кроме того, к осажденным были посланы бургомистры франкфуртский и нюрнбергский, чтобы предложить имот имени государствасдаться. Но те отвергли всякую мысль о сдаче.

Однако уже в это время положение города было безнадежно. Мюнстерские баптисты с самого начала должны были понять, что ввиду злобной вражды к ним всех имущих классов всего государства их восстание только в том случае будет иметь успех, если оно не останется местным, а распространится по стране. Виды на это были довольно благоприятными. Во всех северных германских городах они имели сильных приверженцев, а в Любеке даже городские дела находились во власти их сторонников. Поэтому они начали рассылать во все стороны своих послов. Кроме того, они старались действовать на внешний мир брошюрами и летучими листками. В особенности замечательна в этом отношении уже не раз цитированная нами, составленная Ротманом «Реституция, или Восстановление настоящего правильного христианского учения, веры и жизни», которая вышла в свет в октябре 1534 г. и содержала в себе оправдание баптистского учения и учреждений. Она также защищала употребление оружия против «безбожников», коммунизм и многоженство. Сочинение это было вывезено контрабандой и быстро разошлось, так что скоро понадобилось второе издание.

В декабре появилась «книжка о мести»[388]. «Месть близка, — говорится там. — Она будет свершена над сильными дотоле, и когда она будет свершена, то новая земля и новое небо явятся для народа Божия». Сочинение кончается призывом к восстанию: «Ну, дорогие братья, время мести наступило для нас. Господь разбудил обещанного Давида, вооружил его для мести и наказания Вавилона и народа его. Теперь вы узнали, как произойдет это, сколь великая награда ожидает вас и как чудесно мы будем увенчаны, если только будем биться храбро и мужественно и будем знать, что мы не можем погибнуть — дарует ли нам Господь жизнь или смерть. Поэтому, милые братья, вооружитесь для битвы не только смиренным оружием апостолов — терпением, но и блестящим оружием Давида для мести, чтобы с Божьей помощью уничтожить всю вавилонскую мощь и весь безбожный дух. Вы должны воспользоваться всей мудростью, изобретениями, умом и хитростью, для того чтобы причинить боль безбожному врагу Господа и укрепить знамя Господне.Подумайте о том, что они сделали вам,и это же вы можете сделать им. Притом тою же самою мерою, которою мерили они, да отмерится и им, и пусть будет им налит тот же кубок, который подавали они. Остерегайтесь и не считайте грехом того, что не есть грех. Итак, милые братья, спешите усердно, принимайтесь за дело серьезно и собирайтесь как можно в большем числе, чтобы вступить под знамя Господне. Бог — Господь воинствующих, который все это решил с начала века и возвестил через пророков — да вооружит вас и весь Свой Израиль по Своей воле, для Своей славы и возвеличения Его царствия. Аминь».

Когда появилось это воззвание, в немецких городах уже были усмирены все более значительные баптистские движения. Где бы ни начинались эти восстания, всюду властям, которые со времени мюнстерских событий сделались особенно осторожными, удавалось вовремя приостановить их или уничтожить силою. Так было, например, в Варендорфе, Суэсте, Оснабрюке, Миндене, Везеле, Кельне и т. д. Любекская же демократия в мае 1534 г. вступила в войну с Данией, так что для нее сделалась совершенно невозможной всякая, хотя бы только нравственная, поддержка Мюнстеру, о чем вначале была речь[389]. Вскоре эта война приняла весьма неблагоприятный для старого ганзейского города оборот, и поражение его повлекло за собой падение демократии и гибель Вулленвебера.

Из Германии мюнстерские анабаптисты к концу 1534 г. уже не могли более ожидать подкрепления; но у них еще оставалась надежда на Нидерланды, которые придали столько силы мюнстерскому движению.

В начале 1534 г., когда Мюнстер попал в руки баптистов, движение в Нидерландах сильно разрослось, особенно в Амстердаме, который после Мюнстера считался столицей анабаптизма, а также и в других городах Голландии и Фрисландии. «В Моникендаме (в апреле) приверженцев Иоанна Матиса насчитывали до двух третей всего населения, и то же было всюду в окрестностях столицы и во всем Ватерланде»[390]. В Оберисселе они были также сильны, в особенности в городе Девентере, где даже бургомистр присоединился к ним.

«Очень мы беспокоимся в наших провинциях, — пишет из Антверпена 6 февраля 1534 г. Эразм Шегус Эразму Роттердамскому, — особенно в Голландии, из–за бунтовщического огня баптизма, ибо он разгорается ярким пламенем. Едва ли есть местечко или город, где не тлеет тайно искра восстания; так как они проповедуют общность имущества, то к ним присоединяются все неимущие»[391].

Но эти революционные группы принуждены были бороться не с бессильной государственной властью, не с союзом княжеских и городских властей, имевших самые противоположные интересы, как это приходилось делать мюнстерским братьям; они имели против себя сильную государственную центральную власть, которая сейчас же употребила все средства для заглушения угрожающего возмущения. Невозможно привести весь длинный список казней, которые были тогда произведены, — это все одно и то же жестокое однообразие. Однако, несмотря на все это, правительству не удалось воспрепятствовать появлению вооруженных отрядов, которые отправлялись в Воленгове, возле Зюдерзее, в Оберисселе (большинство на лодках) с намерением соединиться там и отправиться для подкрепления в Мюнстер.

22 марта прибыли в Воленгове 30 судов с вооруженными баптистами, которые пришли из Амстердама. 25–го прибыли на 21 корабль 3 тыс. человек, и одновременно же отправилось туда много народа на лошадях и пешком. Но нидерландское правительство, прослышав об этом, нападало на каждый из этих отрядов в отдельности и разбивало его.

На этом покамест остановились попытки дать подкрепления. Однако крупные победы осажденных 25 мая и 31 августа значительно оживили баптистскую агитацию в Нидерландах. Последняя поддерживалась эмиссарами из Мюнстера. Ввиду голода, который давал себя чувствовать в Мюнстере зимой 1534/1535 г., Иоанн Лейденский составил отважный план: товарищи в Нидерландах должны были начать восстание, он же намеревался с частью осажденных пробиться через армию осаждающих и, соединясь с приближающимся войском, распространить восстание далее и, таким образом, освободить Мюнстер. Мы говорили уже выше, как он вызывал охотников для этого отчаянного предприятия; он упражнял свои отряды для этой цели и приказал устроить отдельный военный обоз для этого похода.

Однако выполнить его не удалось. Один из эмиссаров Иоанна, «апостол» Иоанн Грейс, бывший учитель, сделался предателем; будучи послан для того, чтобы собрать братьев и повести их в Девентер, откуда они должны были направиться далее, в Мюнстер, он покинул в новый (1535) год город, но только для того, чтобы пойти к епископу Францу и сообщить ему о заговоре и затем имена более значительных единомышленников по Нижнему Рейну, а равно и название их сборных пунктов. Таким образом, попытка к освобождению города была уничтожена уже в зародыше.

Но Иоанн Лейденский еще раз попытался выполнить свой план. К Пасхе должно было прийти столь горячо ожидаемое подкрепление. Келлер, который весьма внимательно проследил это движение, сообщает об этом следующее: «Анабаптисты хотели, как рассказывают, поднять в условленный час 4 знамени: одно в Эшенбрухе на Маасе, в стране Юлиха, другое в Голландии и Ватерланде, третье между Мастрихтом, Ахеном и Лимбургом, а четвертое в Фрисландии, возле Грюнингена. До назначенного времени братья должны были собирать деньги и оружие и тотчас по получении приказания выступить под ближайшее знамя и идти на выручку Мюнстера.

План этот действительно был отчасти приведен в исполнение. Как раз 28 марта, в первый день Пасхи, баптистами был занят так называемый альценский монастырь между Снееком и Бальсварденом, в Западной Фрисландии, где они и укрепились. Это была сильная позиция — с четверным валом и рвами, которой они, таким образом, овладели.

Когда об этом узнал императорский наместник, он выступил против них в надежде овладеть укреплением одним ударом. Однако он принужден был начать правильную осаду и подвезти тяжелую артиллерию.

После того как он усилил свои отряды, вызвав каждого третьего человека из города и деревни, он начал 1 апреля бомбардировку и вскоре после этого — штурм укреплений. Четыре раза ему пришлось водить ландскнехтов в огонь, и после того как первый и второй раз он был отбит, при третьем и четвертом штурме ему удалось занять несколько внешних позиций; но некоторые из укреплений и церковь оставались еще во власти осажденных. 7 апреля снова пришлось начать бомбардировку; после того как в пяти местах была сделана брешь, около трех часов пополудни снова приступили к штурму и после долгой упорной битвы заняли, наконец, всю позицию. На поле битвы осталось от 800 до 900 трупов».

Другой отряд, отправившийся на корабле в Девентер, был большею частью уничтожен герцогом Гельдернским. Относительно иных мест, в которых предполагались восстания, Келлер не нашел сведений.

Но еще раз опасное восстание вспыхнуло в Амстердаме. Туда мюнстерцы отправили Иоанна фон Гееля, одного «из своих лучших офицеров». Ему удалось достигнуть места своего назначения и уговорить братьев восстать.

«Вечером 11 мая началось возмущение. Около 8 часов 500 вооруженных баптистов заняли ратушу, закололи бургомистра, который попал в их руки, и укрепились на захваченных позициях.

Однако бунтовщики не были достаточно сильны, чтобы сразу захватить столь большой город. Кроме того, восстание началось, по–видимому, раньше, чем собрались все заговорщики, потому что через несколько дней их прибыло еще несколько. Во всяком случае, Иоанн фон Геель после первого успеха встретил сопротивление, которого он, вероятно, не ожидал. Горожане взялись единодушно за оружие, и началась кровавая битва, продолжавшаяся всю ночь и кончившаяся полным уничтожением баптистов. Ненависть победителей выразилась в страшных жестокостях. Так, например, Иоанну Кампенскому, который был назначен Иоанном Лейденским епископом баптистов в Амстердаме, после его взятия в плен был вырван язык и отрублена рука; изуродованному таким образом надели в насмешку жестяную епископскую шапку с городским гербом и выставили его к позорному столбу; только после этого его обезглавили»[392]. У других пленников, еще живых, вырывали сердце из тела и бросали им в лицо. Что за зверская орда были эти… анабаптисты!

Подавление амстердамского восстания знаменовало собой погибель последней способной к деятельности части воинственного направления анабаптистов вне Мюнстера. После этого исчезла последняя надежда на выручку осажденных.

Среди них уже свирепствовал голод. «Сначала они ели лошадей, даже голову и ноги, печень и легкие; затем ели кошек, собак, мышей, крыс, больших толстых улиток, лягушек и траву, а мох заменял им хлеб. Пока у них была соль, она заменяла им жир. Они также ели кожи волов, размачивали старые башмаки и ели их… Дети их и старики один за другим умирали от голода»(Гресбек).

Когда нужда сделалась невыносимой, Иоанн велел объявить, что тот, кто не хочет более участвовать в борьбе и желает оставить город, может заявить об этом в ратуше. Дано было 4 дня, в течение которых каждый волен был выбраться из города. Немало народа воспользовались этим разрешением — женщины, старики и дети, а также и много людей, способных носить оружие. Часть их была тотчас же перебита епископскими солдатами, другие были взяты в плен. Молодыми женщинами овладели ландскнехты и занимались с ними многомужеством; вероятно, это им казалось лучшим средством освободить бедняжек от позора, которым покрыло их многоженство баптистов.

Большинство остающихся решили терпеть до последнего издыхания и, когда все будет потеряно, похоронить себя под развалинами Мюнстера. В лагере епископа знали об их бедственном положения. У них было очень мало пороху. «Они не стреляют, если не уверены совершенно, что выстрел достигнет цели. У них, как рассказывают пленные, всего только полторы бочки пороху», — писал 29 мая из мюнстерского лагеря уже упомянутый нами бургомистр города Франкфурта Юстиниан Гольцгаузен[393]. Военные силы города сократились до минимума. 24 мая Иоанн сделал смотр «тем, кто был способен к бою. Их было, как признались нам пленные, всего до 200 человек. Другие — женщины, дети и мужчины — лежат и ходят все больные, некоторые на костылях, опухшие, бессильные и не могут выходить далеко за ворота, так как не были бы в состоянии убежать от наших ландскнехтов»[394].

И несмотря на все это, епископские войска все–таки не решались на штурм. Они очень хорошо помнили, что в борьбе с маленькой кучкой баптистов потеряли уже до 6 тыс. человек(Гольцгаузен).Поэтому франкфуртский бургомистр 8 июня еще мог писать своему отцу: «Какпосмотрю я на дело с Мюнстером, то начинаю опасаться, что в это лето мы не возьмем города, если только нам не поможет измена.Ибо король со своими герцогами и со всеми своими приверженцами упорно намереваются умереть не сдавшись и погибнуть вместе со всем городом».

Как некогда полчища Дольчино, так теперь и отряд Иоанна Лейденского внушал такой страх, что осаждающие не осмеливались напасть на него в открытом бою, пока тот обладал хоть какой–нибудь силой для сопротивления.

Но в то время как Гольцгаузен писал цитированное нами письмо, уже нашелся изменник, которого они ожидали. Это был уже знакомый намГресбек.23 мая он дезертировал из города и, будучи взят в плен, предложил провести осаждающих в город по безопасной дороге; баптисты не были уже в состоянии охранять все пункты укреплений. Сообщения Гресбека подтверждались Гансом Эком фон дер Лангенштратен — ландскнехтом, который прежде из епископского лагеря перешел к баптистам, а теперь, когда баптистам пришлось плохо, опять возвратился к епископским войскам. Несмотря на это, осторожные осаждающие долго не осмеливались начать приступ. Только 25 июня, после того как все было подготовлено самым тщательным образом, принялись за дело в полночь под прикрытием сильной грозы.

Под предводительством Гресбека передовой отряд ландскнехтов числом ок. 200 человек счастливо прибыл к крестовым воротам, на валу перебил ближайших стражей и открыл ворота. От 500 до 600 ландскнехтов ворвались в них, и Мюнстер, казалось, был взят[395]. Но тут еще раз жажда добычи подвергла этих защитников собственности серьезной опасности.

Упоенные победой, ворвавшиеся в город устремились вперед, чтобы приняться за грабеж, и оставили ворота без прикрытия. В это время поспешно подошел ближайший сторожевой пост баптистов и еще раньше, чем могли войти главные силы врагов, он овладел воротами и, таким образом, отрезал ландскнехтов, бывших уже в городе, от остальных. Вместо того чтоб помочь последним нападением извне, главнокомандующий епископскими войсками граф Вирих фон Даун, испугавшись, дал приказание отступать, когда заметил, что ворота снова оказались во власти баптистов! Насмешки и выстрелы защитников города преследовали их с вала. В это время поднялись баптисты всего города, вовсе не думая о том, чтобы с радостью сбросить с себя иго террора; наоборот, все, кто только мог держать в руках оружие, спешили отчаянно сопротивляться ворвавшимся ландскнехтам, так что те вместо 200, как они ожидали, встретили 800 вооруженных противников[396]. Ворвавшиеся попали в затруднительное положение и в 3 часа утра уже посылали парламентера к Иоанну Лейденскому. Но некоторым ландскнехтам удалось пробиться на незанятое место на валах и оттуда на рассвете дать знать о себе товарищам вне города. То, что должно было случиться давно, произошло теперь. Главные силы напали на город и овладели слабо защищенным валом. «Таким образом, город был взят только по особой милости Божьей, а вовсе не благодаря искусству войска»(Гольцгаузен).

Последовала страшная уличная битва. Баптисты забаррикадировались как могли; в 8 часов утра ядро их военной силы числом в 200 человек еще удерживало за собой сильно забаррикадированный рынок. Военный совет епископских генералов решил, что будет слишком рискованным и, во всяком случае, дорогостоящим предприятием изгнать баптистов силою из их последней позиции. Им обещали свободный пропуск по сдаче оружия и конвой.

Запертые баптисты приняли это условие, так как у них не было другой надежды. Едва они сложили оружие и оставили свои укрепления, как их, безоружных, изрубили. Княжеским бандитам было ведь безразлично — совершить одним бесчестным поступком больше или меньше.

450 баптистов были убиты в день взятия города. Но и в последующие дни не прекращалась резня несчастных, которых еще находили в домах[397].

Женщины, которые еще оставались в городе, принимали живое участие в битве. Большая часть из них была перебита озлобленными ландскнехтами. Остальных епископ велел привести и сказать им, что они получат помилование, если отрекутся от анабаптизма. «После же того, как таких нашлось очень мало, а наоборот, большинство продолжало упорствовать в своем заблуждении», важнейших из них казнили, а остальных изгнали из города. Из них, говорят, многие отправились в Англию[398].

Большая часть предводителей пала, в том числе Тильбек Киппенбронк да, вероятно, и Ротман. Только немногим, как, например, Генриху Крехтингу, удалось бежать. Его брат Берендт, равно как Книппердолинг и Иоанн Лейденский, попали живыми в руки победителей и были сохранены для прекрасного зрелища. По обычаю того времени — обвинять в трусости того, перед кем больше всего дрожали, — Керсенбронк рассказывает про Иоанна Лейденского, что тот постыдно бежал. Поведение его до и после взятия города ничем не доказывает трусости; кроме того, получить совершенную уверенность в поведении каждой отдельной личности во время ночной уличной битвы едва ли возможно.

Когда епископ вошел в Мюнстер, он велел привести к себе Иоанна. «Тогда мой милостивый господин сказал: ты король?» и король будто бы ответил: «А ты епископ?» По этому ответу едва ли можно вывести заключение о его трусости.

Обращение со взятыми в плен побежденными защитниками эксплуатируемых было обычное для того времени да и для других времен.

Для Иоанна, Книппердолинга и Крехтинга были выкованы железные ошейники, и в этих ошейниках их таскали по стране. Мучениям их, казалось, не предвиделось конца; только 22 января 1536 г. они были всенародно казнены в Мюнстере. Епископ присутствовал при этом поучительном зрелище. «И тогда палачи сначала заключили в железный ошейник и привязали короля [Иоанна Лейденского] к столбу. Затем они схватили раскаленные щипцы и щипали ими его на всех мясистых частях тела таким образом, что в каждом месте, до которого дотронулись щипцы,выходило пламя и поднялась такая вонь, что почти никто из стоявших на площади не. мог ее. вынести.Подобная же казнь была совершена и над другими, но они при этом мучении выказывали гораздо больше нетерпения и чувствительности, чем король, и выражали боль жалобами и криками. Книппердолинг был устрашен видом ужасных мучений и повесился на ошейнике, которым он был привязан к столбу, для того чтобы перерезать себе горло и этим ускорить смерть. Но когда палачи это заметили,они его опять подняли, открыли ему рот, продели веревку через зубы и привязали к столбу так крепко, что он не мог ни сидеть, ни надрезать себе горло и не мог удавиться, так как все горло его было открыто.После того как их долго мучили, но они были еще живы, им, наконец, вырвали раскаленными щипцами языки и в это же время изо всей силы пронзили кинжалами их сердца». Как известно, трупы были повешены в железных клетках возле ламбертовской церкви. «Щипцы же, которыми их мучили, еще и теперь можно видеть на площади — на одной из колонн ратуши, где их повесили и где они еще и поныне могут служить устрашающим примером для всех бунтовщиков и смутьянов»[399].

Один современный историк не постыдился назвать это«заслуженным наказанием за их злодеяния» (Келлер.Wiedertäufer, II, стр. 280). Пусть благородные мужи «германской науки» покажут нам хоть единый пример того, что необразованные, грубые мюнстерские пролетарии среди ужасов осады совершили над одним из своих врагов хотя только сотую часть тех возмутительных зверств, которые с полным душевным спокойствием и в своем присутствии позволил совершить палачам высокочтимый епископ через полгода после своей победы. И все–таки это общество, которое не может достаточно нахвалиться своей высокой нравственностью, ликует по поводу победы духовного кровопийцы и топчет в грязь свои жертвы, как презренных преступников!

***

Анабаптизм, дело пролетариата да и всей вообще демократии в германской империи, был окончательно подавлен. Впрочем, и вне Германии воинственный анабаптизм потерял всякую силу.

В августе 1536 г., на конгрессе в Бокхольте, произошел раскол среди нидерландских баптистов; с тех пор исчезло воинственное направление их; мирное же, хилиастическое, продержалось еще некоторое время. Главою этого направления сделалсяДавид Иорис,родившийся в начале XVI столетия в Брюгге и воспитанный в Дельфте. Но важнейшим направлением сделалось теперь направлениеоббенитов(названное так по имени Оббе Филипса), которые совершенно покорились существующему порядку и поучали, что на земле нечего ждать других порядков, кроме существующего, и что ему надо покориться.

Главой этого направления сделалсяМенно Симонс,приверженцы которого были названыменнонитами.Менно родился в 1492 г. в Битмарсуме, фрисландской деревне близ Франеккера, и сделался католическим священником. В 1531 г. он вошел в сношения с баптистами, и уже в 1533 г. мы встречаемся с ним как с приверженцем покорного направления и врагом Иоанна Матиса. В то время как его брат, принадлежавший к воинственному направлению, присоединился к отряду, который перед Пасхой 1535 г. отправился из Западной Фрисландии для подкрепления Мюнстера и пал, как храбрый воин, Менно не постыдился напасть на жестоко притесненных товарищей в Мюнстере и началпротивних агитацию.

После взятия Мюнстера его направление сделалось преобладающим.

Конец Менно и Иориса весьма знаменателен для характера, который с тех пор принял анабаптизм; правда, им пришлось претерпеть много гонений, но оба умерли в мире, уважаемые и богатые.

Иорис составил себе прекрасное состояние, и для того чтобы спокойно наслаждаться им, этот пророк Страшного суда в 1544 г. поселился под вымышленным именем Иоанна фон Брюгге в Базеле, где приобрел недвижимую собственность. Только после его смерти в 1556 г. было открыто его настоящее имя, и труп его по приказанию базельского городского совета был сожжен.

Вскоре после этого, в 1559 г., умер Менно Симонс. Последние дни своей жизни он провел в Ольдеслее, в Гольштинии, в имении одного дворянина, который, состоя на нидерландской военной службе, познакомился с баптистами как с людьми настолько же безвредными, насколько и работящими, и предложил им в своих имениях весьма для себя выгодное убежище.

Но вскоре Нидерланды сами сделались таким убежищем для преследуемых анабаптистов. Падение габсбургского ига принесло соединенным штатам при устье Рейна свободу совести и веротерпимость в более совершенной форме приблизительно в то же самое время, когда эта веротерпимость властью Габсбургов была уничтожена в Богемии и Моравии, где она фактически существовала со времени Гуситских войн, хотя и в грубой и несовершенной форме. Уже с конца XVI столетия меннонитов терпели в Нидерландах, а в 1626 г. они получили официально свободу веры. Они, подобно гернгутерам — последователям богемских братьев, сохранились и поныне. Но уже давно они представляют из себя лишь спокойную и самостоятельную мелкую буржуазию, которая для эмансипационной борьбы пролетариата, как и для развития социалистических идей не имела ни малейшего значения.

Из Нидерландов, которые уже со времен беггардов имели тесные сношения с Англией, баптистские идеи перешли туда, и гражданские войны XVI столетия выдвинули их на первый план. Но хотя демократическо–социалистическое направлениеиндепендентови кажется нам продолжением анабаптизма, однако оно весьма сильно отличается от последнего.

Христианский социализм как реальная движущая сила общественной жизни исчез в XVI столетии. Это столетие породило современную форму производства, современный государственный строй, современный пролетариат, в то же время —современный социализм.