I. Возникновение сословия подмастерьев

Массу городских наемных рабочих составлялиподмастерья.Они жили веселые и довольные «без той горделивой зависти, что с недовольством смотрит на стоящих выше», гордились своим положением, пользовались «цветущим благосостоянием» и получали «принадлежащую им по справедливости долю из продуктов труда». Чего они могли желать большего? Наравне с мастерами они пользовались «покровительством цехов», разрешавших возникавшие между ними и мастерами споры и охранявших «все их права»; они считались членами семьи мастера, ели с ним за одним столом, мастер трактовал их наравне со своими детьми, следил за строгим, нравственным образом жизни, чтобы они сделались достойными чести быть мастерами — чести, на которую смотрели как на «установленную Богом должность» и к которой подмастерье приближался с таким же благоговением, как клирик к посвящению и дворянин к обряду принятия в рыцарство. Тогда ремесленники жили еще «в цехе, в братском согласии и любви», тогда еще «работали не только для барыша, но и по заповеди Божией», тогда принципы «равенства и братства» не утратили еще своего значения для цехов.

Так поклонники цехового устройства и Средних веков описывают положение подмастерьев в эпоху расцвета цехового ремесла. На основании этих–то описаний и теперь в некоторых кругах полагают, что для устранения классовых противоречий между рабочим и предпринимателем и для водворения социальной гармонии нужно только воскресить цеховое устройство. Цехи якобы самые подходящие учреждения для охранения интересов не только мастеров, но и подмастерьев.

Г–н И. Янсен — последний из выдающихся немецких историков, изобразивший положение подмастерьев в конце Средних веков такими идиллическими красками; выше мы пользовались отчасти его собственными словами[31]. Однако невольно является сомнение, когда этот историк в числе доказательств благосостояния подмастерьев отмечает особенножалобывластей, мастеров и буржуазных писателей нарасточительностьисвоеволиеподмастерьев, становящиеся якобы невыносимыми. Если бы подобные жалобы могли иметь значение аргументов, то нетрудно было бы доказать, что наемные рабочие всегда чувствовали себя превосходно.

Но если внимательно рассмотретьфакты,то условия жизни подмастерьев окажутся совсем непохожими на описанную Янсеном идиллию[32].

Первые известия о подмастерьях, или «батраках», как их прежде называли, мы находим в Германии в XIII в. До этого времени ремесленники, вероятно, лишь в единичных случаях держали батраков, так что никто не считал нужным упоминать об этом[33].

До XIV в. условия для развития особенного сословия подмастерьев, или батраков, были крайне неблагоприятны. Ремесленники были, как мы уже видели, отчасти несвободными при дворах крупных землевладельцев, отчасти свободными, но неполноправными гражданами. Только землевладельцы, члены земельной общины имели политические права; организации ремесленников едва имели законное право на существование, они были преимущественно боевыми организациями. Всякий новоприбывший или подросший ремесленник приветствовался как товарищ в борьбе, как усиление цеха. Не было никакого основания для того, чтобы не принимать его в цех; напротив, нужно было приложить все усилия, чтобы привлечь его к поступлению. Таково было значение принудительного начала цехов, предназначавшегося вовсе не для создания монополии[34].

Техника ремесла была еще чрезвычайно примитивна и не требовала кооперации, совместного труда нескольких людей. Всякий ремесленник легко мог добыть себе инструменты и другие средства производства. Тогда еще во многих отраслях промышленности заказчик давал сырой материал, а ремесленник обрабатывал его за известное вознаграждение обыкновенно в доме заказчика. Большинство ремесленников были слишком бедными для того, чтобы держать батраков, и вообще, ни один ремесленник не имел необходимости наниматься в батраки, так как ни технические, ни экономические, ни правовые условия не мешали ему работать самостоятельно. Откуда бы при таких условиях могли взяться подмастерья?

Иной оборот дело приняло в XIV в. Образовалось особенное сословие подмастерьев, имевшее свое особенное право; ученичество получило определенную форму. Маурер (в цит. соч., II, стр. 367) полагает, что это новое устройство, данное ремеслу, было создано по образцу рыцарских орденов; как в последних различались пажи, оруженосцы и рыцари, так и в цеховом ремесле были ученики, подмастерья и мастера. Но это произошло, конечно, под влиянием и других условий.

В XIV в. ремесло сделалось важнейшею отраслью промышленности в городах, значением своим оно все более превосходило не только земледелие, но и торговлю. Ремесленники становились все богаче, цехи все могущественнее и значительнее, их влияние на городское управление непрерывно возрастало.

Некоторые ремесленники, благодаря своей состоятельности, могли уже держать батраков. Цехи захватили в свои руки «орудие законодательства», а вместе с тем возможность пользоваться покровительством общины для своих частных интересов. Но те же условия, которые привели к этой эволюции, создали также элементы, из которых ремесленные мастера могли вербовать своих батраков.

Успехи ремесла и торговли произвели также переворот в условиях деревенской жизни. Об этом мы поговорим подробнее, когда дойдем до рассмотрения причин крестьянских войн. Здесь мы заметим, что этот переворот привел не только к крестьянским войнам, но послужил также причиной непрестанного стечения пролетаризованных крестьян в цветущие города, обещавшие защиту, свободу и благосостояние.

Как силен был приток населения извне, т. е. из сел, местечек и маленьких городов, в сравнительно большие города, это ясно показывают исследования Бюхера, помещенные в его прекрасном труде о населении Франкфурта–на–Майне в XIV и XV вв.[35]

Так, например, прирост населения Франкфурта, считая лишь новоприбывших мужчин христианского вероисповедания и исключая сыновей городских жителей, составлял:

во время от 1311 г.до 1350всего 1293в среднем ежегодно 321351140015353114011450250650145115002537510

Следовательно, чем ближе к XVI в., тем сильнее становится приток населения.

Расширяется также и область, откуда набираются новоприбывшие извне граждане. Из ста жителей Франкфурта происходили из местности, находящейся на расстоянии:

до 2 миль2–10 миль10–20 мильсвыше 20 мильв 1311–1350 гг.54,835,56,53,2»1351–1400»39,442,911,16,6»1401–1450»22,954,412,610,1»1451–1500»23,251,211,314,3

Не весь этот приток извне принимался в сословие граждан. Чем больше пролетаризованных элементов собиралось в городах, тем больше они, вероятно, увеличивали ряды непостоянного городского населения. Но для установления численности этого населения мы не имеем никаких данных. Нам приходится ограничиться указанием на то, что в немецких городах в конце XV и в начале XVI в. число бедных возросло в невероятной степени. В Гамбурге от 1451 до 1538 г. 16–24% населения составляли бедные, в Аугсбурге в 1520 г. было будто бы 2000 неимущих. О происхождении этих элементов мы можем делать только предположения; но все тогдашнее положение вещей указывает, что приток пролетаризованных элементов из деревни имел большое влияние на поразительный рост городского босяцкого пролетариата.

Большинство новоприбывших стремились, вероятно, пристроиться к ремеслу или по крайней мере старались обучить ему своих детей. Теперь у мастеров было достаточно батраков и учеников, вскоре их сделалось слишком много. Ибо батраки естественно стремились по возможности скорее сделаться самостоятельными мастерами; число ремесленников возрастало быстрее спроса на их продукты. Прежде цех приветствовал каждого нового ремесленника как прирост сил, теперь же он видел во всяком пришельце неприятного конкурента и без того слишком многочисленных товарищей. Могущество цеха основывалось уже не на числе рук, но на денежных мешках его членов, а эти мешки были тем полнее, чем меньше была конкуренция внутри ремесла. Поэтому цехи становились все более замкнутыми, они все чаще стали пользоваться своим экономическим и политическим могуществом для того, чтобы затруднить чуждым (особенно жесельским)элементам доступ к ремеслу и чтобы внутри этого ремесла сделать звание мастера все более недоступной привилегией. Ведущие к этому установления возникли еще раньше эпохи «окостенения» цехового устройства; образование их начинается в XV в., а в XVI в. оно в существенных своих чертах уже закончилось. Следующие века не прибавили к ним ничего значительного; таким образом, эти установления явились продуктами цеховой системы во время ее расцвета, в каком виде она теперь кажется идеалом многим своим поклонникам.

II. Ученик, подмастерье, мастер

Замкнутость цехов делалась заметной уже при приеме ученика. Началось с исключения из ремесла женщин. Ученик должен быть мужского пола.

Сначала мужчины вовсе не имели монополии на ремесло. В Германии не сохранилось точных документов об этом. Зато во Франции дело совершенно ясно. Там еще в XIII в. женщины принципиально не были исключены из ремесла. «Из ста ремесел, статуты которых собраны в сочинении Буало[36], есть только два, совершенно исключающих женщин, и одно, в котором они не могут производить известных операций. Но во всех этих трех ремеслах женский труд и производство не были раньше исключены, что видно из самих приведенных статутов и резолюций. Зато в восьми других ремеслах о женщинах упоминается прямо как о полноправных мастерах, их полномочия совершенно равны полномочиям мужчин. Затем есть еще шесть ремесел, производившихся исключительно или преимущественно женщинами; в этих ремеслах, как и во всех других, есть три ступени: ученица, работница и мастерица; и кроме того, все прочие характерные приметы ремесла; управляют и руководят им отчасти мужчины, отчасти женщины. Во всех остальных ремеслах нет прямого указания на то, что они допускали к труду и чужих женщин, кроме жен и дочерей мастеров; но из статутов нельзя также вывести заключения о прямом воспрещении женского труда»[37].

Но и для Германии сохранились свидетельства, что уже в XIV в. женщины или образовывали собственные цехи, как, например, пряхи в Кёльне, или же присоединялись к цехам мужчин и самостоятельно занимались своим ремеслом.

В регламенте портных Франкфурта–на–Майне, составленном в 1377 г., говорится: «Если женщина, не имеющая мужа, желает заняться ремеслом, то для этого она должна прежде всего сделаться гражданкой, о чем она должна уговориться с городским управлением, затем она должна уплатить 30 шиллингов в пользу цеха и поставить четверть вина, которое выпьют ремесленники. Когда все это будет сделано, она и дети ее получат право заниматься ремеслом». (Те же требования ставились и мужчинам.Шталь,в цит. кн. стр. 80.)

Во многих местностях и другие ремесла еще в XIV в. были доступны женщинам; так, например, в Кёльне женщины принимались на равных правах с мужчинами в цехи мясников, котельников, вышивальщиков гербов и кушачников. Но вообще уже в XIV в. чужие женщины не допускаются к занятию ремеслом. В большинстве промыслов только жены и дочери мастеров сохранили право заниматься ремеслом, и так продолжалось до XVI в. Затем и это исчезло. Исключение женщин из ремесленного труда сделалось с тех пор полным и принципиальным.

Но и среди учеников мужского пола также начали делать выбор, и один слой населения за другим терял право обучать своих сыновей ремеслу. Наконец, некоторые цехи дошли до того, что стали требовать от учениковродословной(Ahnenprobe). Мастера вправе были принимать для обучения лишь тех мальчиков, которые могли доказать свое происхождение от определенного ряда предков законного, свободного и честного происхождения[38]. Требование законного происхождения в нескольких поколениях исключало большую часть пролетариев. А требование свободного происхождения сделало невозможным доступ к какому–либо цеховому ремеслу всем происходившим от крепостных крестьян. «Подлыми» считались, наконец, занятия, наиболее доступные приходившим в город крестьянам, затем многие ремесла, существовавшие в деревне вне цеха и, наконец, пополнявшиеся главным образом из подонков городского населения. Маурер (в цит. книге, II, стр. 447) называет «подлыми» занятия пастухов овец, мельников, ткачей полотна[39], затем судейских и городских работников, полевых и ночных сторожей, смотрителей за нищими, чистильщиков улиц, каретников и палачей, а также сборщиков податей, флейтистов и барабанщиков, иногда также цирюльников и банщиков.

Старейшим документом, предписывающим не допускать к ремеслу такие элементы, является, вероятно, свиток бременской башмачной управы от 1300 г. (Он существует, впрочем, только в копиях, сделанных в XVII в., где, может быть, приняты во внимание требования времени.) Этот свиток воспрещает обучать ремеслу сыновей ткачей льна и носильщиков[40].

Срок ученичества старались по возможности продолжить. Первоначально не было никаких постановлений, касающихся ученичества, не было вообще обязательности учения. Первые дошедшие до нас статуты, вводящие эту обязательность, относятся к 1304 г., когда она вводилась в Цюрихе для мельников, шляпочников и кожевников. Но всеобщей она стала лишь в XV в.

Срок учения был различный. Мы находим годичный срок учения (например, у стригальщиков сукна в Кёльне в XIV в.) и восьмилетний (у золотых дел мастеров в Кёльне же и в то же самое время).

Обыкновенно же срок трехгодичный. В Англии срок учения был очень продолжителен — до двадцати лет (наконец, правилом сделался семилетний срок); зато там после окончания срока учения ученику не ставилось никаких законных препятствий к достижению звания мастера[41].

В Германии срок учения никогда не был так длинен. Зато между ученичеством и мастерством был вставлен срок служения подмастерьем; его старались по возможности удлинить, особенно годами странствования.

Как об обычае, о путешествиях подмастерьев упоминается уже в XIV в., но тогда они еще нигде не были обязательными, напротив, существовали запрещения странствовать. Первое указание на обязательность странствования мы находим в 1477 г. у шерстоткацкого цеха города Любека; требовалось, чтобы сын мастера, прежде чем сам сделается мастером, странствовал в течение целого года. О подмастерьях там еще и речи нет. В XVI в. обязательность странствований делается более частным явлением[42].

Срок странствований колеблется между одним и шестью годами, обыкновенно он был установлен в три или четыре года.

Другим средством избежать переполнения ремесла было ограничение числа учеников и подмастерьев, которых каждый мастер вправе был держать. Этим, впрочем, достигалась еще и другая цель. Благодаря такому правилу богатые мастера не могли сделаться крупными капиталистами и не могли явиться слишком сильными конкурентами менее состоятельных.

Уже в XIV в. встречаются такие ограничения числа учеников и подмастерьев.

Так, например, в 1386 г. бургомистр и старшины портняжного цеха в Констанце издали постановление, в котором жалуются на то, что некоторые мастера держат многочисленную челядь, что вредно и опасно для других. Поэтому каждый отдельный мастер не имел права держать больше пяти батраков и двух учеников[43].

В XV в. эти ограничения распространены повсюду[44].

Не всякий подмастерье имел возможность сделаться самостоятельным. Работа зависимого ремесленника на барском дворе прекратилась, работа свободного ремесленника в доме заказчика также исчезла или исчезала. Теперь ремесленники обрабатывали собственное сырье в собственных мастерских, им нужно было владеть домами, сделать запасы. Хорошее ремесленное заведение в некоторых отраслях промышленности тогда уже требовало порядочного состояния. Состоятельность сделалась мало–помалу не только следствием, но и условием открытия самостоятельного ремесленного заведения. Не удивительно, что число батраков, никогда не достигавших самостоятельности, осужденных всю жизнь оставаться батраками, постоянно возрастало.

Но несмотря на все это, число подмастерьев, делавшихся мастерами, увеличивалось быстрее, чем было желательно для тех, которые уже достигли самостоятельности. Поэтому старались содействовать тенденции экономического развития законодательными мероприятиями и еще более затруднить достижение звания мастера, в XIII в. еще не связанное ни с какими тяжелыми условиями. Большинство этих условий возникло в XV в.

Прежде чем подмастерье делался мастером, он должен был приобрести права гражданства в городе; добившись этого, он все–таки часто целые годы принужден был ждать, пока получал право на мастерство.

Например, в статутах ульмских ткачей 1403 г. сказано: «Граждане, прожившие в Ульме пять лет на своем собственном хозяйстве, могут обучать своих детей ткацкому ремеслу и по окончании срока ученичества купить для них цеховое право (Zunftrecht). Но если чужой ткач, прибывший из деревни или из другого города, пожелает приобрести право гражданства, то, даже получив его, он в течение пяти лет не может заниматься ткацким ремеслом и не получит раньше этого срока цехового права. Но батракам или рабочим ткацкого ремесла пятилетнее пребывание в городе не дает еще права на получение цехового права, последнее им может быть дано лишь в том случае, если они перед этим в течение пяти лет уже имели права гражданства»(Шанц,в цит. кн., стр. 8).

Дальнейшим условием было испытание на звание мастера, изготовление так называемого Meisterstück. О его достоинствах судили, конечно, цеховые мастера, т. е. будущие конкуренты. Требования относительно родословной были, пожалуй, еще строже, чем предъявляемый при приеме ученика. Подмастерью приходилось платить большие приемные пошлины, устраивать для всех товарищей по цеху дорогой банкет (Meisteressen).

Подмастерью нелегко было выполнить все эти условия. Романтические мечтатели хотят нас уверить, что этими условиями старались только оградить интересы заказчиков, дать им гарантию хорошей и прочной работы. Насколько это было действительной причиной упомянутых ограничений, ясно не только из слов самих заинтересованных лиц[45], но главным образом из того, что эти ограничения совершенно уничтожались или уменьшались и делались чисто формальными для сыновей мастеров и нередко даже для тех, кто женился на дочерях и вдовах мастеров. Странно, что по отношению к ним усердная заботливость об «охранении чести сословия» совсем не проявляется. И это делалось вовсе не в эпоху «упадка» цехов, как нам охотно рассказывают. Уже в XIV в. одним лишь сыновьям и дочерям мастеров предоставлялось заниматься ремеслом мясников во Франкфурте и сапожным — в Бремене(Шанц,в цит. кн., стр. 14); а в XV в. уже встречаются даже попытки сделать цехи замкнутыми, установить определенный комплект мастеров. В 1468 г. рыбаки Гамбурга просят городской совет уменьшить их число с 50 до 40, в 1469 г. число золотых дел мастеров в этом городе уменьшается до 12, а в 1463 г. в Вормсе число виноделов ограничивается 44. В эту эпоху встречается также уже наследственность звания мастера.

Эти ограничения имели, главным образом, два важных последствия: с одной стороны, они обострили действие увеличивавшейся пролетаризации сельского населения и содействовали созданию городского пролетариата, стоявшего вне всякой цеховой организации, а с другой стороны, они создали внутри цехового ремесла противоречие между мастерами и подмастерьями. Сравнительно с числом подмастерьев число мастеров все уменьшалось, все строже становились преследования тех, кто делал попытки сделаться самостоятельным помимо цеха. Таким ремесленникам давали презрительный клички «Pfuscher», «Bönhase» и т. п. Вскоре было запрещено заниматься ремеслом вне города, в предместьях и даже в более отдаленных деревнях, иногда на несколько миль в окружности, обыкновенно же на одну милю в окружности (т. н. Bannmeile)[46]; это повело к ожесточенной борьбе между городскими цеховыми мастерами и нецеховыми сельскими и пригородными ремесленниками, к борьбе, продолжавшейся до начала крестьянских войн. Между тем как сельское население массами стремилось в города и число предлагавших свои услуги в качестве батраков и подмастерьев возрастало все более и более, подмастерьям становилось все труднее добиваться права на звание цехового мастера, все труднее становилось достигнуть самостоятельности вне цеха. Вместе с тем возрастало число людей, осужденных всю жизнь оставаться батраками; звание подмастерья из простой переходной стадии превратилось в постоянное положение для многих ремесленных рабочих. Подмастерье скоро начал чувствовать себя не будущим мастером, но предметом эксплуатации мастера; его интересы становились все более противоположными интересам мастера.

III. Борьба между подмастерьями и мастерами

На исходе Средних веков противоречия между мастерами и подмастерьями становились все резче и резче. Пока мастер сам был главным работником и лишь временно брал себе помощников, у него не было причины слишком удлинять рабочее время, он сам пострадал бы от этого больше всех. Батрак ел вместе с ним: не стоило варить для одного человека отдельно; если дела мастера шли хорошо, батрак также благоденствовал; интересы обоих были в высшей степени идентичны. Притом на заре товарного производства денежное вознаграждение играло лишь незначительную роль, нередко мастер и батрак делили между собою выручку от работы.

У страсбургских ткачей был обычай, что батрак работал с мастером на треть или половину пфеннига, т. е. он получал треть или половину выручки от общей работы(Шмоллер,в цит. кн., стр. 416). То же самое мы находим у золотых дел мастеров города Ульма по статутам 1367 г.(Шталь,в цит. кн., стр. 332).

При таких условиях могли быть поводы к спорам чисто личного, но не классового характера.

Дело принимало совершенно иной оборот, когда число подмастерьев в каком–либо ремесле увеличивалось. Следить за работой четырех или пяти подмастерьев было не так легко, как следить за одним. Мастер постепенно превращался из главного рабочего в погонщика, старавшегося выжать из подмастерьев как можно больше труда.

По мере того как их труд становился тяжелее, его труд облегчался. Если рабочих было много, то их труда было достаточно не только для содержания их самих, но и для того, чтобы доставить мастеру порядочный доход. Иногда мастеру даже труд погонщика казался слишком тяжелым, он освобождался от него введением сдельной платы, появляющейся к концу XIV в. Ее развитие можно особенно хорошо проследить в ткацком ремесле[47]. И уже в XV в. иногда находили нужным запрещать мастерам работать самим.

Чем меньше мастер работал сам, чем больше ему приходилось заботиться о том, чтобы батраки вырабатывали прибавочную стоимость, тем более он старался удлинить рабочее время. Правда, длины рабочего дня, по–видимому, не увеличивали, но зато все сильнее становится стремление уничтожить свободный понедельник и заставить батраков работать в многочисленные праздничные дни и даже по воскресеньям.

В Саксонии как раз накануне крестьянской войны герцог Генрих в 1522 г. издал строгий указ, которым он воспрещает работать в праздничные дни, но вместе с тем объявляет, что подмастерья не имеют права праздновать «свободный» или «добрый» понедельник(Геринг К. В.Geschichte des sächsischen Hochlandes. Лейпциг. 1828, II, стр. 31). В 1503 г. во время стачки подмастерьев портновского цеха в Везеле бургомистр сказал в ремесленной управе, что эти подмастерья действительно очень беспокойный народ, но что «мастера также очень виноваты, ибо они не хотят исполнить справедливое требование подмастерьев — давать им есть три раза в день, как следует, и наваливают на них слишком много работы». Он грозит мастерам штрафом, если они опять будут заставлять своих батраков работать «по воскресеньям и праздничным дням до начала церковной службы» и если будут «драть за вихры и тем более бить кулаками своих учеников». Эту речь бургомистра мы нашли приведенной у Янсена (в цит. кн. I, стр. 337). Она мало гармонирует с его цеховой идиллией.

Рука об руку со стремлением увеличить тяжесть работы шло стремление ухудшить пищу и уменьшить плату батракам. Когда приходилось кормить четыре или пять подмастерьев да двух или более учеников, то стоило уже варить для них отдельно. Таким образом, достигалась возможность «экономить» на их пище, нисколько не мешая приятной жизни семьи мастера. То, что Янсену и его единомышленникам кажется таким хорошим и патриархальным — принадлежность подмастерья к семье мастера, послужило средством к эксплуатации первого.

Еще более, чем на пище, «бережливые» мастера старались сэкономить на заработной плате. Стремление к понижению заработной платы тем сильнее, чем больше при прочих равных условиях число занятых в предприятии наемных рабочих. Когда работает толькоодин,несколько лишних пфеннигов в день не имеют значения; если же эксплуатируется сто человек, то разницу составят ежедневно столько же марок, сколько в первом случае было пфеннигов; в год эта разница возрастает до тысяч. В меньшем масштабе влияние такого отношения выражалось уже в конце Средних веков. Конечно, тогда еще не могло быть и речи о том, чтобы предприниматель–промышленник мог давать работу сотням наемных рабочих. Имея шесть–семь подмастерьев, мастер обыкновенно уже переходил в этом отношении нормальную и дозволенную меру. Все–таки этого было достаточно, чтобы стремление к уменьшению платы сделалось гораздо сильнее, чем оно было в то время, когда ремесло еще не «цвело» и когда вообще лишь немногие ремесленники были в состоянии держать хотя бы одного подмастерья.

Но, с другой стороны, возрастало также стремление батраков повысить наемную плату. В Германии это произошло вследствие революции в ценах, которая явилась результатом быстрого увеличения добычи серебра и золота в XV в. и в то же время предтечей еще более важной революции, вызванной в течение XVI в. открытием богатой золотом Америки и коснувшейся всей цивилизованной Европы. Кроме переворота в добывании благородных металлов на это повышение цен повлияла также монополия торговых обществ. Но в то же самое время возрастала роскошь, росли потребностивсехсословий, а также и потребности мастеров. Не удивительно, что жившие вместе с ними батраки, недавно еще бывшие почти равными им, также стремились принять участие в этом всеобщем подъеме.

Поэтому в XV в. и в начале XVI антагонизм между мастерами и подмастерьями становился все более и более резким именно ввопросе о вознаграждении.

Это вместе с другими обстоятельствами, на которые мы уже указывали, повело к тому, что борьба между подмастерьями и мастерами, начавшаяся еще в XIV в., становится все беспрерывнее и ожесточеннее, чем ближе мы подходим к XVI в.

Наши романтические поклонники цехов очень любят противопоставлять капиталистической промышленности цеховое ремесло как способ производства, бывший раем для рабочих и не допускавший классовой ненависти. Лишь капитализм, или (как выражаются полуазиаты) «жидовство», вытеснило из экономической жизни «этику» и посеяло змеиное семя классовой ненависти. Но уже в XIV и XV вв. цеховые мастера и землевладельцы оказываются очень далекими от хваленой райской невинности докапиталистического периода. О следующих веках нечего и говорить: в них уже проявляется влияние капиталистического грехопадения. «Расцвет» цехового ремесла основывался уже на эксплуатации наемных рабочих и вызвал ожесточеннейшую классовую борьбу.

Шанцочень верно говорит в своей отличной книге, которая в вопросе о подмастерьях нанесла страшный удар «этическому» раскрашиванию «исторической» школы: «об этом факте [эксплуатации рабочих] также следовало бы помнить тем, кто, как Шенберг (Zunftwesen, 76), говорит об огромном подъеме промышленного труда и о всеобщем благосостоянии ремесленников в XIV и XV в.; едва ли можно сомневаться в том, что благосостояние мастеров явилось главным образом благодаря не вполне оплаченному труду и поту беспокойно взиравших на будущее подмастерьев» (Gesellenverbande, стр. 21).

Несмотря на свое могущество, несмотря на то, что они очень гордились своей автономией и самостоятельностью, цехи, однако, не стыдились пользоваться для усмирения подмастерьев «помощью государства». Уже в XV в. (в Англии даже в XIV) были изданы многочисленныетаксы вознаграждения,издавались они администрацией, городским советом или владетельным князем, если город был у него в подчинении. Существовали тогда также таксы общегосударственные как для ремесленников, так и для сельских рабочих. Здесь мы приведем лишь одну, снабженную чрезвычайно характерным введением. Она представляет часть земского уложения (Landesordnung), изданного в 1482 г. герцогами Эрнстом и Альбертом для Саксонии. В ней говорится: «Нами получено множество жалоб от высшего духовенства, князей, дворянства и городов, что подданные находятся в большом упадке и несчастии, что они гибнут; все это произошло от крупных монет инепомерного вознаграждения прислуги и ремесленникови благодаря распространившейся во всех сословиях неумеренности в еде, питье и одежде. В городах же это произошло главным образом потому, что некоторые высшие духовные лица и дворянство[48], а такжесельские ремесленникиприсвоили себе такие промыслы, как приготовление солода, пивоварение и продажа пива; этого не должно быть, это не годится для них, и такого обычая прежде не было. По зрелому обсуждению следует прежде всего для оплаты прислуги и ремесленников изготовить и пустить в обращениеразменную монету низшего достоинства[49].Затем никто не должен одевать своих батраков иначе как в одежды туземного изделия, только некоторые вещи [они перечисляются] можно покупать какого угодно достоинства и раздавать их. Но если князь или дворянин дает своему батраку не обувь и одежду, а наличные деньги, то он может дать городскому батраку пять, а конюху четыре копы новых грошенов (копа — 60 шт.)». После этого следует такса вознаграждения сельских рабочих, и затем говорится: «Рабочему следует давать на хозяйских харчах 9 новых грошенов еженедельно, а на его харчах 16 грошенов. Мастеровые должны получать к обеду и к ужинутолько четыре блюда,в скоромный день суп,два мясных блюдаи овощи; в пятницу и в другие дни, когда не едят мяса, — суп, блюдо свежей или сушеной рыбы и два вида овощей; когда нужно поститься —пять блюд:суп, два рыбных и два блюда из овощей, сверх того 18 грошенов, а простые мастеровые 14 грошенов еженедельно. Если же эти мастеровые работают на собственных харчах, то полировщикам следует давать не больше 27, а простым каменщикам и т. п. не более 23 грошенов в неделю»[50].

У кого из рабочих в наш век пара и электричества не текут слюнки, когда он слышит об этих обязательных «постах», предписанных в исходе «мрачных» Средних веков?! Эти административные ограничения относительно вознаграждения и еды также относятся к фактам, из которых Янсен и qtutti nanti делают победоносные выводы о том, как счастливо и приятно жили рабочие докапиталистического периода.

Эти постановления действительно разрушают либеральную легенду о благах, которыми современная цивилизация осыпает пролетариев, но они вовсе не доказывают, что наемные рабочие той эпохичувствовалисебя особенно довольными. Для того чтобы понять положение какого–либо класса, недостаточно знать его, надо еще сравнить его с положениемдругихклассов, собщими потребностямисовременной ему эпохи. В настоящее время роскошь в одежде вообще уменьшилась, особенно в одежде мужчин; точно так же теперь вообще меньше едят. Нам обед и ужин, предписанный саксонским земским уложением, кажется очень обильным. Но в сравнении с огромными массами пищи, поедавшимися тогда, он оказывается довольно жалким[51].

Но даже этого сравнительного рассмотрения недостаточно для понимания дела. Характер общества лучше определяется направлением его развития, чем его состоянием в данный момент. Не нищета сама по себе воспитывает недовольство, но нищета вынужденная, в которой человек должен оставаться, между тем как рядом с ним другие возвышаются на ступень благосостояния. И чем быстрее совершается развитие, тем резче чувствуются его тенденции, тем энергичнее реагируют на него задетые им интересы, тем ожесточеннее социальная борьба. Перед французской революцией нищета в Германии была больше, чем во Франции, и все–таки исходной точкой переворота была последняя, ибо в ней экономическое развитие шло быстрее. С 1870 г. в Германии экономическое развитие идет быстрее, чем во всех остальных европейских государствах; в ней, а не в Англии главный очаг социал–демократии; в последней, правда, классовых противоречий гораздо больше, но в течение последних десятилетий они обостряются относительно медленно. Страной, где экономическое развитие в настоящее время идет быстрее, чем где бы то ни было, являются Соединенные Штаты; весьма возможно, что лет через десять–двадцать центр тяжести социалистического движения перейдет туда, хотя положение рабочих в Америке в среднем лучше, чем где бы то ни было.

О какой–либо эволюции наши историки культуры говорят нам очень мало. Наши либеральные историки убедительно доказывают рабочим, что они, рабочие, имеют полное основание быть счастливыми, так как благодаря машине им доступна роскошь носить чулки и носовые платки, недоступная прежде даже самым могущественным монархам. Консерваторы показывают нам несколько расписаний обедов, несколько такс вознаграждения и правил об одежде из XIV и XV вв. и говорят: вот как счастливы были крестьяне и рабочие в доброе старое время, когда цехи процветали и Церковь господствовала над общественной жизнью. Совсем иная картина получилась бы, если бы те и другие указали нам направление, в котором эволюция идет в настоящее время, и в каком направлении она шла четыреста лет тому назад. Они должны были бы сказать, что все старания эксплуатирующих классов были направлены на то, чтобы еще более погрузить в нищету трудящиеся классы. Правда, тогда, как и теперь, некоторым особенно счастливым частям рабочих классов удавалось на время не только избавиться от усиления гнета, но даже добиться улучшения в условиях жизни и труда; но если даже их жизнь улучшалась, то далеко не пропорционально улучшению быта эксплуататоров — духовенства, высшего дворянства, купцов и мастеров. Их доля в продуктах труда и в приобретениях культуры становилась все меньше и меньше.

Несмотря нажаркоеибархатные кафтаны,мы вовсе не находим в рядах подмастерьев того «цветущего благосостояния» и «довольства», того отсутствия «зависти и недоброжелательства по отношению к стоящим выше», того веселого довольства, о котором так сентиментально рассказывает Янсен. Мы встречаем у них как раз противоположное.

IV. Союзы подмастерьев

Борьба больших масс, а следовательно, и классовая борьба невоз можны без организации. Подмастерья также принуждены были организоваться.

Они тем более нуждались в организации, чем кровавее становилась классовая борьба, которую им приходилось вести[52].

Первоначально союзы подмастерьев носили характер временных, случайных соединений. Первым подобным достоверным союзом в Германии был союз подмастерьев кушачников в Бреславле, сговорившихся в 1329 г. приостановить работу на целый год(Шталь,цит. соч., стр. 390).

Но вскоре начинают встречаться и более прочные соединения подмастерьев.

Естественно, что причины, сводившие вместе подмастерьев одного ремесла в городе, дали также толчок к образованию союзов и влияли на их характер. Поводом и местом для собраний в Средние века служилицерковь и питейное заведение,иногда такжевойна.Предполагают, что некоторые светские общества возникли вследствие того, что ремесленные мастера избегали военной службы и посылали на свое место подмастерьев, получавших жалованье из цеховой кассы. Подмастерья потом и в мирные времена охотно сохраняли свою военную организацию. Примера возникшего таким образом союза мы не знаем.

Наиболее часто встречающейся формой организации подмастерьев были церковные братства и наряду с ними харчевни (Trinkstube). Первые служили преимущественно целям взаимного вспомоществования, харчевни были очагами противодействия мастерам и администрации; но функции этих двух родов ассоциаций не были строго разграничены, церковные братства часто также становились кассами противодействия.

В Германии первые братства подмастерьев встречаются в начале XV в., быть может, уже в конце XIV в., у ткачей. В 1389 г. уже говорится о казначее ткацких подмастерьев в Шпейере, а это предполагает существование кассы взаимопомощи. В Ульме ткацкие подмастерья в 1402 г. уже образовали братство, содержавшее в больнице две кровати для бедных подмастерьев и являвшееся, кроме того, похоронной кассой.

Для характеристики подобного братства мы здесь приведем правила одного из них, признания которого в 1479 г. добились страсбургские ткацкие подмастерья. В них сказано (у Шмоллера в цит. выше соч., стр. 93, напечатан первоначальный текст):

«Мы, Ганс Гербот, мастер и пять выборных ткацкого ремесла города Страсбурга, объявляем всем, кто прочтет это письмо или услышит его чтение, что к нам пришли почтенные Ганс Блезинг и Мартин Шустер из Виссорна, казначеи ткацких подмастерьев Страсбурга, и просили и требовали, чтобы мы им даровали и утвердили написанные здесь пункты, статьи и параграфы.

Братство их учреждается при большом госпитале Страсбурга, теперь и на будущее время оно должно оставаться там и не может быть перенесено в другое место. На каждое полугодие они должны выбирать двух казначеев, двух в Рождественский и двух новых в Троицкий пост. Избранные казначеи должны присягнуть, что будут трудиться для пользы общинной казны и что по мере возможности будут защищать ее от всякого вреда. Если выбранный в казначеи отказывается от этой должности, то он должен заплатить полфунта воску штрафа, выбор же все–таки должен считаться состоявшимся, как бы ни противился этому выборный, конечно, если будет утвержден мастерами. Во время обхода, совершаемого через каждые две недели для сбора еженедельного взноса, казначеи не должны тратить денег из казны на свои собственные нужды. Если подмастерье остается должным братству два пфеннига и не отдал их, когда казначеи при обходе требуют их уплаты, то он обязан заплатить два пфеннига штрафа. Не следует больше давать деньги из кассы братства заимообразно, разве если кто–нибудь заболеет, но и тогда лишь с согласия мастеров и под залог, превышающий ценностью ссуду. Всякий подмастерье должен во все посты давать в кассу братства один пфенниг, а также пожертвовать хороший страсбургский пфенниг; если подмастерье во время сбора находится вне города, то, вернувшись в город, он все–таки должен уплатить свой пфенниг».

Затем следуют постановления о посещении церкви, священных свечах и т. п. Потом статут продолжает: «Если придет чужой подмастерье, никогда еще не работавший в городе, то он может проработать здесь неделю или две беспрепятственно; но если он останется дольше, то должен дать два пфеннига вклада и потом, как следует, обязан служить братству. Подмастерья, желающие судиться с мастерами, должны платить издержки из собственного кармана, а не из кассы братства». Опять следуют постановления относительно священных свечей и затем относительно штрафов. «Подмастерье, не уплативший казначеям вклада или еженедельного взноса, не имеет права работать, пока не уплатит всего сам или пока другой порядочный подмастерье не взнесет за него. Если же это не будет сделано, то имя его нужно записать и объявлять его во всякий пост собранию подмастерьев.

Казначеи должны отдавать отчет собранию подмастерьев и присягнуть, что не возьмут из кассы больше шиллинга. Казначеи обязываются также присягою брать еженедельный и постный взнос со всех братьев. В каждый пост следует служить для всех братьев и сестер, живых или мертвых, обедню и молиться о них.

Если, Боже сохрани, кто–либо из братьев заболеет и попадет в больницу, то ему следует отпускать из кассы братства по одному пфеннигу ежедневно. Если подмастерье умрет, дай Бог, чтобы это случилось нескоро, в доме мастера или в другом месте, но не в больнице, то казначеи должны созвать всех подмастерьев к похоронам, угрожая в случае неповиновения штрафом в два пфеннига.

Всехолостые ткацкие подмастерья должны отныне служить в братстве».

Таким образом, братство было в сущностиобязательнойбольничной и похоронной кассой.

Для цехов и городской администрации эти братства были бельмом на глазу. Уничтожить их было не удобно благодаря их церковному характеру; кроме того, они становились все необходимее по мере того, как число подмастерьев возрастало и страхование болезни и похорон приобретало все большее значение. Перенесение этих страхований на цехи очень обременило бы их. Поэтому в борьбе против братств обыкновенно старались ограничить последние ролью касс взаимопомощи и подчинить их контролю цеха и администрации.

Наряду с братствами возникли харчевни. Каждый цех имел свою отдельную харчевню. «В них подготовлялась борьба между цехами и патрициями; они были главными очагами демократического движения (Шталь). Первоначально подмастерья шли вместе с мастерами. Но чем более обострялись противоречия с той и другой стороны, чем высокомернее мастера относились к подмастерьям, тем более — отчасти по необходимости, отчасти по собственному желанию — обособлялись последние и начали образовывать собственные харчевни. И ту же роль, которую в борьбе с патрициями играли харчевни цехов, начали теперь играть харчевни подмастерьев по отношению к цехам. Не удивительно, что в городах в исходе Средних веков из–за харчевен велась ожесточеннейшая борьба. Городские власти старались совершенно уничтожить их. Там, где еще существовало противоречие между цехами и городским управлением, советом, где в этом совете главную роль играли еще патриции, там иногда запрещались также и харчевни мастеров, обыкновенно, однако, не всех ремесел, а лишь тех, которые еще не достигли цеховой организации. Но в XIV и XV вв. харчевни подмастерьев были запрещены повсюду. И эти запрещения непрестанно возобновляются».

В многократно уже цитированных нами сочинениях Шмоллера и Бюхера есть многочисленные иллюстрации движения против харчевень в Страсбурге, Франкфурте и других городах.

«В 1421 г. в Майнце, Вормсе, Шаейере и Франкфурте была сделана попытка упразднить все харчевни батраков и последних заставили присягнуть, что они будут собираться вместе лишь по церковным делам. В 1390 и 1423 гг. в Констанце батракам было воспрещено заключать какие бы то ни было союзы и товарищества. То же самое было сделано повсюду. Кульминационную точку всего этого движения представляет страсбургский устав для батраков, изданный в 1465 г. Составленный путем договора между различными городами и опубликованный не только в Страсбурге, но и во всех участвовавших в договоре городах устав этот раз навсегда должен был положить конец беспорядкам»[53].

Этот «устав для батраков», своего рода «закон против социалистов», изданный нашими предками четыреста лет тому назад, настолько замечателен, что мы приведем здесь его важнейшие статьи. Они гласят:

«Таково мнение делегатов от верхне– и нижнегерманских городов, собравшихся в понедельник после юбилейного воскресения в Страсбурге для обсуждения положения ремесленных подмастерьев и других служащих батраков и постановивших держаться нижеследующего:

Во–первых, ремесленные мастера и подмастерья впредь не должны соединяться, заключать союзы или товарищества, не должны давать общие обеты или клятвы без согласия и разрешения мастеров и совета того города, в котором они живут.

Затем все батраки, кому бы они ни служили, рыцарям, слугам или горожанам, если они живут в городе, а также все служащие в городе подмастерья должны поклясться и присягнуть, что будут повиноваться бургомистру и совету своего города, что будут подчиняться их приговорам и не станут искать суда в другом месте.

Подмастерья впредь не должны также удерживать других подмастерьев от службы у мастеров своего ремесла, они не имеют права устраивать всякого рода стачки»; «опозоривание» — объявление мастера бесчестным, опала по черным спискам (Blacklegs), как их называют теперь, строго воспрещается.

Далее тот же параграф требует, чтобы подмастерье в спорах с мастерами или с другими подмастерьями обращался к суду мастеров своего города и чтобы он подчинялся решениям этого суда; исключаются лишь те случаи, когда дело подлежать суду городского совета. Каждый мастер, нанимающий батрака, должен объявить об этом не позже чем через восемь дней старшине цеха, последний должен снять с батрака присягу, что он всегда будет подчиняться суду мастеров. Затем имя батрака вносится в особую книгу. Мастер, не сделавший предписанного заявления в течение восьми дней, платит за всякий просроченный день пять шиллингов штрафа. Очень милое начало полицейского надзора над подмастерьями!

Следующий параграф постановляет, что ни ремесленные, ни другие служащие батраки не должны носить при себе ножа, разве когда они находятся в пути.

«После объявления этих постановлений ни один мастер нашего округа не должен принимать ни в качестве подмастерья, ни для домашней или Дворовой службы батрака, который воспротивится применению вышеизложенных статей, пунктов и параграфов и не захочет сообразоваться с ними; мастер, нарушивший это постановление, платит четыре гульдена штрафа». Из денежных штрафов половину получает совет, а другую половину — цех.

Ни один из союзных городов не может изменить этого устава без согласия других.

Никто из служащих батраков и не–граждан Страсбурга не должен «ходить в нашем городе ночью, тайными путями». От Пасхи до Михаила батраки и люди, не имеющие права гражданства, не должны выходить на улицу позже десяти часов вечера, от Михаила до Пасхи — позже девяти часов; исключение делается только для тех, кто выходит по поручению господ или мастеров. Нарушивший это правило наказывается денежным штрафом в тридцать шиллингов или четырехнедельной отсидкой в «тюрьме» на хлебе и воде.

Позже вышеозначенного времени батраки не должны также собираться в трактирах или в садах. Наказание в этом случае такое же, как при противозаконном выходе на улицу.

Хозяева не должны открывать свои дома и принимать батраков позже установленного времени под угрозой денежного штрафа в пять фунтов. «Но это не касается господ, служащих у рыцарей, купцов и паломников, которые честные, порядочные люди.

Батрак, настолько злокозненный, что не пожелает подчиняться этим предписаниям, не может служить в Страсбурге без разрешения мастеров и городского совета».

Кроме того, устав для батраков содержал еще следующие четыре статьи: 1. Ремесленные и другие служащие батраки отныне не должны больше иметь своих харчевен, нанимать дома и сады, не должны также собираться в общества, за исключением тех случаев, когда это ни в каком отношении не представляет опасности. 2. Во второе воскресенье после каждого поста они могут созвать собрание по поводу своих свеч, но лишь в том случае, если объявят об этом старшине цеха. Последний должен выбрать одного или двух мастеров того ремесла, в котором работают батраки, и должен послать их присутствовать в собрании. 3. Батраки должны справлять похороны в праздничные, а не в будние дни. 4. Не более трех батраков могут безнаказанно носить одинаковые шляпы, кафтаны, брюки или другие отличительные знаки.

Таким образом, харчевни и другие соединения подмастерьев были безусловно воспрещены. Лишь церковные союзы (вероятно, не «ради одних только свеч», но и ради взаимопомощи) остались разрешенными, но их подчинили контролю мастеров.

Однако последних четырех постановлений уже нет в «уставе для батраков» 1473 г., хотя он в остальном не отличается от устава 1465 г. Напечатанная выше редакция относится к 1473 г., сохранилась она в книгах суконщиков 1551 г. (оригинал приведен у Шмоллера в цит. соч., стр. 208 и след.). Стало быть, уже через восемь лет пришлось отменить самые драконовские постановления этого «закона против социалистов», а остальные также оказались недействительными.

И так дело шло повсюду. Вскоре после 1400 г. городской совет Франкфурта воспретил поденщикам и батракам содержание харчевен. Кто, несмотря на это запрещение, сдавал им внаем под харчевню дом или комнату, тот платил большой штраф — по одному гульдену в день. В один из списков этого строгого запрещения внесены одиннадцать разрешенных впоследствии харчевен, между ними харчевни батраков садовников и батраков Саксенгаузена[54].

Запрещения в самом деле оказались недействительными. В XV в. мы видим, что подмастерья всюду все более и более выдвигаются вперед и что направленные против них ограничения падают одно за другим. Подмастерья добиваются признания своих союзов, вступление в последние становится обязательным, они делаются силою. К концу этого века подмастерья занимали весьма почтенное положение и организации их имели большое значение. Но характер цехового устройства в исходе Средних веков получает совершенно иной вид, если рассматривать его не каксостояние,вытекшее из «духа» Средних веков и свойственное всей этой эпохе, но как приобретение, явившееся результатомборьбы.Однако большинство историков культуры стоят именно на первой точке зрения; то, что вконцекакой–либо эпохи является результатом долгой и ожесточенной борьбы, они описывают как состояние всей этой эпохи.

Все попытки подавить организации подмастерьев остались безуспешными, главным образом потому, что эти организации были необходимы, что их значение в городском способе производства возрастало. Ремесленная промышленность не только сделалась главным средством пропитания в большинстве городов, но внутри ее самой подмастерья по своей численности и значению приобрели большую силу в сравнении с мастерами. Процветание города становилось все более и более зависимым от наемных рабочих ремесла. Если они где–либо прекращали работу или уходили, то их ремеслу грозил упадок, покинутому ими городу — тяжелая утрата. К тому же условия того времени очень благоприятствовали крепкой сплоченности подмастерьев. Тогда города были еще невелики. По Бюхеру, население Франкфурта в 1440 г. состояло из 8000 человек, в Нюрнберге в 1449 г. насчитывалось 20 000 человек[55]. Число подмастерьев достигало 10 % всего населения[56].

Естественно, что при столь небольшой численности батраки одного ремесла в каждом городе знали друг друга лично. Сношения между ними облегчались еще благодаря тому, что все занимавшиеся одним и тем же ремеслом любили жить вместе на одной улице, нередко получавшей название по ремеслу и часто сохранившей его доныне. Кроме того, в XV и XVI вв. еще не возникла милая привычка отделять рабочих от внешнего мира, держа их, как арестантов, в мастерских с железными решетками и замазанными окнами. Насколько позволяли климатические условия, люди охотно работали на улице перед домом или по крайней мере при открытых окнах. Тогда не нужно было ни печатного слова, ни собраний, чтобы сговориться, как следует поступить. Горе тому, кто не был бы солидарен с остальными! Жизнь его была бы навсегда отравлена. Тогда отдельный рабочий не только в работе, но и в общественных отношениях вполне зависел от своих товарищей по ремеслу.

Обычай странствования сделал подмастерьев более подвижными в сравнении с тяжелыми на подъем мастерами и повел к тесному объединению чрезвычайно сплоченных организаций подмастерьев отдельных городов между собою. В то время стачка не могла быть подавлена привозом рабочих из других мест. Шмоллер горюет по этому поводу: «Для нравственного (!) и делового положения союзов подмастерьев тот факт, что большинство их членов не были местными жителями, мог иметь лишь неблагоприятное значение; он увеличивал легкомыслие, безответственность, необузданность, чувство превосходства над мастерами. Последние были прикреплены к месту; даже там, где существовали союзы между главными цехами, они лишь с трудом и медленно могли прийти к соглашению со своими товарищами в других городах. Подмастерья всегда и повсюду имели союзы и посылали известия; они не чувствовали себя гражданами города, в котором жили и работали; проведя целые годы в движении, они, не задумываясь, укладывали дорожную сумку и пускались в путь. При спорах с мастерами они, не колеблясь, с песнями и свистом массами уходили и располагались в другом городе; там они бездельничали, а при заключении мира со своим городом всегда требовали уплаты за свое содержание в чужом городе. Благодаря лучшей организации и гораздо более сильному корпоративному духу они делали невозможным всякий приток подмастерьев извне и, таким образом, часто выходили из борьбы победителями»[57].

Кроме того, они редко были обременены женами и детьми. Женатые подмастерья представляли исключение, в некоторых ремеслах они не встречались вовсе. Ведь подмастерья принадлежали к «семье» мастеров, а последние думали, что легче удастся подчинить их своему «отеческому» влиянию и держать вдали от харчевен, удобнее будет следить за ними и эксплуатировать их, давая им (сравнительно) скудную пищу и выдавая плату во всевозможных видах натурою, если держать их у себя в доме и мешать им жениться. К тому же женатый подмастерье слишком легко поддавался искушению сделаться самостоятельным если не законным путем — в качестве цехового мастера, то по крайней мере незаконным — в виде пригородного или сельского Pfuscher’a или Störer’a.

Но именно благодаря тому, что они были холостыми, подмастерья приобрели чрезвычайную силу противодействия. Безбрачие, вероятно, гораздо более, чем обычай странствовать, благоприятствовало перечисленным в цитированном выше сочинении Шмоллера свойствам и преимуществам подмастерьев, их упрямству, задору, беспечности и самоуверенности.

А насколько тяжелее борьба пролетария в настоящее время! При всякой стачке, при всяких выборах, во всех случаях, когда он несет личную ответственность за свои действия, от последствий его поступков вместе с ним страдают его жена и дети. В небольших городах, где рабочие могут легко столковаться и без помощи печати и собраний, они становятся рабами предпринимателей благодаря заботе о семье. В больших городах рабочие не знают друг друга. Для того чтобы прийти к соглашению между собою, они нуждаются в печати, в больших собраниях и союзах. Теперь уже недостаточно личных и устных соглашений для того, чтобы создать ту сплоченность, то единодушие, которые гораздо более нужны в борьбе против централизованного могущественного капитала, чем в борьбе с мелкими мастерами и ремесленниками; не удивительно, что экономическая борьба рабочих теперь принимает все более и более политический характер, что свобода для них означает хлеб, что тот, кто лишает их политических прав, лишает их также и хлеба и что обстоятельства повсюду вынуждают их расширить борьбу за повышение заработной платы и сокращение рабочего времени в борьбу за политическую власть.

У ремесленных подмастерьев исхода Средних веков вплоть до Новейшего времени мы не находим никаких особенных, свойственных им политических тенденций. Они совершенно были поглощены своими промышленными организациями, благодаря которым достигли таких успехов, создали себе такое положение, какого в наше время даже при наличности широких политических прав и при исключительно благоприятных условиях могли достигнуть лишь немногие рабочие организации, да и те только временно. Само собою разумеется, что условия не во всех ремеслах одинаково благоприятствовали подмастерьям. Существовали слабые и сильные, совсем лишенные влияния и могущественные организации. Многие слои пролетариев, которых нетрудно было заменить другими, вовсе не достигли организации и зависели от произвола эксплуататоров. Среди них не проявлялись ни «корпоративный дух», ни «идея любви к ближнему», якобы распространенные в Средние века повсюду.

Случалось даже, что организации рабочих, возникшие в XIII и XIV вв., опять распадались. Эта участь постигала необученных рабочих, поденщиков, их организации распадались под напором сельских нецеховых конкурентов. Этому, вероятно, способствовал упадок земледелия в городах. Но неземледельческие поденщики также не избегли этой участи. Так, напр., в конце XIV в. (1387 г.) франкфуртские строительные рабочие, рабочие–виноделы и носильщики еще имеют организацию. Но рядом с цеховыми встречаются уже и нецеховые поденщики, напр., 16 виноделов,4носильщика, 10 пильщиков и 6 переносчиков. В 1440 г. цех строительных рабочих уже не существует; цех виноделов прозябает до XV в., а цех носильщиков — до первой половины XVI в. включительно, но наряду с ними нецеховые элементы приобретают все большее значение.

Эти городские пролетарии, никогда не достигавшие организации или снова терявшие ее, падали все ниже и ниже, нередко абсолютно и всегда относительно в сравнении с организованными подмастерьями. Пропасть между теми и другими становилась все шире и глубже.

V. Городская рабочая аристократия

Чем больше были успехи организованных ремесленных подмастерьев, тем более они чувствовали себя привилегированным классом, аристократами, которые так же презрительно относились к стоявшим ниже их пролетариям — «подлым людям», как и сами мастера. Подмастерье, приводивший в харчевню «подлых людей», подвергался наказанию. Кого следовало разуметь под этим названием — мы уже сказали выше. Вскоре тщеславию организованных рабочих стало обидно называться так же, как и все другие пролетарии. Во второй половине XV в. мы видим, что они повсюду с возмущением отказываются от названия «батрак» и требуют, чтобы их называли «подмастерья». Некоторые господа усматривают в этом пробуждение «демократического духа», попытку встать в социальном отношении на одну ступень с мастерами или по крайней мере приблизиться к ним. Мы не разделяем этого воззрения. Именно пока наемные рабочие назывались батраками, они социально стояли гораздо ближе к мастерам, чем сделавшись подмастерьями. Теперь они, правда, возвысились над крестьянами и пролетариями, но не так быстро, как мастера, ставшие их эксплуататорами и повелителями. Еще в XIV в. батраки пили в одной харчевне с мастерами. Но уже в XV в. мастера считали ниже своего достоинства сидеть за одним столом с батраками. Последние были изгнаны из харчевен мастеров, им пришлось вести долгую борьбу из–за собственных харчевен. И при таких условиях им могло бы прийти в голову чувствовать себя более равноправными с мастерами, чем прежде!

Нет, они стыдились смешиваться с другими батраками, не только не принимавшими участия во всеобщем подъеме, но очень часто опускавшимися еще ниже. В настоящее время тщеславие, подобное тому, которое заставляло подмастерьев брезговать названием батраков, можно иногда встретить в тех отраслях производства, где рабочие, благодаря профессиональным союзам, завоевали себе особые привилегии; это чаще всего квалифицированные рабочие, которым до сих пор ни машины, ни женский труд не приносили своею конкуренцией особенного вреда. Еще нс очень давно наши наборщики, например, обижались, когда их называли рабочими. Они считали себя… «художниками», «артистами».

Чем больше выгод доставляли промышленные союзы подмастерьев различных ремесел, тем более суживался кругозор организованных в них рабочих. Их единственною целью стало сделать свой союз самым сильным и могущественным не только по отношению к мастерам, но и по отношению к подмастерьям других ремесел. Их организация развивала не классовое самосознание, а узкий кастовый дух, мелочное соревнование и тщеславие.

Первоначально в союзы подмастерьев принимались также рабочие других ремесел, даже люди, принадлежавшие к другим сословиям, но симпатизировавшие подмастерьям. Впоследствии это прекратилось. Так, например, в братство слесарных подмастерьев во Франкфурте были приняты:

от 1402 до 1471 г. — 1096 членов — из них 27 подмастерьев

от 1472 до 1524 г. — 1794 членов — из них 6 подмастерьев

от 1402 до 1471 г. — 35 подмастерьев неметаллич. ремесел

от 1472 до 1496 г. — 6 членов

С 1496 г. вообще перестали принимать подмастерьев, работавших не в металлическом производстве[58]. Эти цифры можно бы, пожалуй, объяснить и тем, что наряду с братством слесарей образовались еще и другие союзы, так что чужие подмастерья не имели надобности искать опоры в организации слесарей. Но до какой степени доходило мелочное соревнование между различными союзами — об этом свидетельствуют бесчисленные распри. Вскоре трудно было найти что–либо более чувствительное, чем «сословная честь» подмастерьев. Она была почти так же нежна и хрупка, как в наше время честь офицера иди студента корпорации. Причиной этой тонкой чувствительности было не высокоразвитое чувство чести, но высокоразвитое самомнение.

Известен вызов, посланный в 1471 г. лейпцигскими сапожными подмастерьями тамошнему университету в защиту оскорбленной сословной чести. Такими же самоуверенными были пекари и служители маркграфа Якова Баденского, пославшие в 1470 г. вызов имперским городам Рейтлингену и Эслингену. В 1477 г. было еще лучше: повар г–на фон Эппенштейна на Мюнценберге со своими помощниками послал вызов графу Зольмскому[59]. Борьба рабочих между собою происходила уже в XIV в. Так, например, в 1350 г. случилось в Страсбурге между шерстоткацкими и шерстобитными подмастерьями, между первыми и холстоткацкими батраками. Но упрямее всех были, вероятно, пекарские подмастерья города Кольмара; они в 1495 г. устроили стачку из–за того, что городской совет позволил другим товариществам, имевшим такие же дорогие свечи, как они, идти в день перенесения плащаницы вместе с ними рядом со Святыми Дарами. Стачка продолжалась десять лет, пока пекари не победили города и товарищей подмастерьев. Подобных случаев можно насчитать бесчисленное множество.

Ввиду такой умственной ограниченности антагонизм между мастерами и подмастерьями и вытекавшая из него борьба, несмотря на всю ее ожесточенность и непрерывность, не могли создать целостного рабочего движения, а также и стремлений к преобразованию общества. Именно в наиболее сильных рабочих организациях не только не развивалось сознание солидарности с другими рабочими, классовое самосознание, а напротив, в них появилосьпротиворечие,с одной стороны, с другими развивавшимися организациями, успехи которых возбуждали зависть, а с другой — с возрастающей массой пролетариата, не сумевшего организоваться и все более погружающегося в нужду и нищету. Только капиталистическая промышленность повела к разложению организации подмастерьев, деградировала их в социальном отношении и поставила их на одну доску с остальными пролетариями. Таким образом, лишь капиталистический способ производства подготовил почву для цельного классового самосознания всего рабочего класса. Если этот способ производства и ведет там и сям к возникновению новой рабочей аристократии, то ненадолго. Он имеет тенденцию нивелировать весь рабочий класс. Одним из величайших переворотов, подготовляемых им в настоящее время, является уничтожение аристократического слоя интеллигентных рабочих, Уравнение умственного труда с физическим; это такой огромный и неслыханный переворот, что он и доныне многим мудрым людям кажется бессмысленной утопией, хотя уже и начался перед их глазами.

Ремесленное производство Средних веков не имело такого революционного характера. Организованные подмастерья были беспокойным, задорным народом, умевшим обращаться с оружием, ревниво оберегавшим свои права и сословную честь. Они гораздо более, чем современные рабочие, были склонны добиваться своих прав путем прекращения работы, беспорядками, в случае необходимости даже силою оружия.

Их поведение было гораздо «радикальнее» поведения современного пролетариата. Большинство наших анархистов — истинные овечки в сравнении с дерзкими и легкомысленными подмастерьями исхода Средних веков. Но это касается только их внешнего поведения. Их стремления носили очень умеренный характер. «Свободный понедельник» представлял, вероятно, самое радикальное требование подмастерьев. Да и незачем им было стремиться к ниспровержению общества, в котором они принадлежали к числу привилегированных, в преимуществах которого они имели свою долю, хотя и меньшую, чем доля мастеров или купцов и князей. Правда, их доля становилась все меньше в сравнении с долей последних; они вели ожесточенную борьбу для увеличения своей части, но они никогда не шли против окружающего их общества. В революционные эпохи они, положим, присоединялись к другим, более радикальным революционным элементам. Но ведь и цеховые мастера делали то же самое, когда боролись с «благородными» городскими общинниками и купцами. Однако мастера и подмастерья были одинаково ненадежными, у них не было никакой выдержки. При первом препятствии, при первой неудаче они отказывались от восстания, цели которого с самого начала были им не особенно близки, которым они хотели воспользоваться лишь для содействия своим частным, минутным интересам. Это было также одною из причин, почему революционное движение 1525 г. так быстро рухнуло. Новое общество, социальный идеал не были целью союзов подмастерьев в исходе Средних веков.