Неорганизованные пролетарии еще менее, конечно, чем ремесленные подмастерья и рудокопы, способны были выработать истинно революционную политику и проводить ее последовательно и неуклонно. Они чувствовали себя не новым, возникающим классом, а продуктами разложения классов, пришедших в упадок. Симпатии связывали их с последними, особенно же с крестьянами, из среды которых они часто выходили. Разрозненные, забитые, запуганные, они были неспособны поставить себе какую–либо цель и слишком слабы для самостоятельного стремления к ней. Правда, в них жило глубокое недовольство существующим строем, но мы догадываемся об этом недовольстве лишь по той готовности, с которой они примыкали ко всякому революционному движению. Они всегда были готовы идти рука об руку с крестьянами, близкими им по духу, как только те восставали; они принимали участие и в коммунистическом движении, как только оно где–нибудь возникало. Но инициативы такого движения и вообще идеи какого–либо социального переворота у них еще не могло быть.

Ни рудокопы, ни ремесленные подмастерья, ни неорганизованные городские пролетарии не были инициаторами коммунистического рабочего движения. Существовал лишь один слой рабочих, который условия жизни сделали не только способным к восприятию коммунистических тенденций, но которому они в то же время дали духовные качества, нужные для выработки из этих тенденций нового социального идеала. Дали они ему также энергию верить в этот идеал даже в такие эпохи, когда достижение его казалось совершенно невозможным. Это были рабочие текстильной промышленности, особенно же ткачи сукна.

Разумеется, сказанное следует понимать cum grano salis [лат. — с крупинкой соли]. Если в настоящее время промышленный пролетариат является носителем социал–демократического движения, то этим еще вовсе не сказано, что в нем не принимают участия представители других классов — мелкие буржуа, литераторы, фабриканты и т. п., часто способные действовать весьма энергично. Многие из них могут даже занять в этом движении выдающееся положение. С другой стороны, этим еще не сказано, что всякий промышленный пролетарий — социал–демократ.

С такими же ограничениями следует понимать положение, что рабочие текстильной промышленности носили в себе зачатки коммунистического рабочего движения. Мы увидим, что в нем принимали деятельное участие и другие элементы. Было бы также абсурдом утверждать, что всякий ткач был коммунистом. Но насколько мы можем проследить это движение, насколько у нас есть о нем достоверные известия — мы всегда видим, что ткачи принимают в нем выдающееся участие, и едва ли это можно приписать случаю. По нашему мнению, объяснение представится весьма простым, если рассмотреть возникновение шерстяной промышленности.

Другие области текстильной промышленности — полотняную, бумажную и шелковую — мы теперь оставим в стороне, потому что по своему международному значению они в Средние века не могли сравниться с шерстяною промышленностью. Где же полотняное и бумажное ткачество становилось производством для вывоза, как например, в Ульме и Аугсбурге, там оно в сущности имеет те же капиталистические особенности, как и шерстяная промышленность. То же самое следует сказать и относительно итальянской шелковой промышленности[87].

«Между всеми ремеслами Германии шерстяная мануфактура давно уже занимает первое место. Она обусловила в Средние века могущество и расцвет немецкого бюргерства. На ввозе нужных для нее сырых материалов и на вывозе ее продуктов основывалось морское могущество Ганзы и прежняя германская мировая торговля. Развитию ее благосостояния германская империя отчасти обязана своим могуществом и своим положением в последние столетия Средних веков… Поэтому история развития немецкой шерстяной промышленности обширнее истории развития целой отрасли промышленности; она в то же время представляет из себя историю экономической культуры Германии. Более того — в ней отражается ход всей нашей национальной жизни».

Этими словами начинается трактат Гильдебранда «К истории германской шерстяной промышленности»[88]. С известными ограничениями сказанное едва ли можно считать преувеличением; а ограничение в том, что положение Германии в мировой торговле обусловливалось не только ее шерстяной промышленностью, но также ее горным промыслом, который по временам, особенно в начале XVII в., имел на экономическую жизнь Германии еще большее влияние, чем шерстяная промышленность.

Факт тот, что в Германии, да и во всех вообще западных христианских государствах, она была первою отраслью вывозной промышленности.

Кроме кожи и шкур в Средние века для одежды служило полотно. Шерстяные ткани были роскошью, доступною сначала лишь знати. Тканье полотна было первоначально домашнею промышленностью. Женщины в семье и на барских дворах сами изготовляли нужное для собственного потребления полотно. Напротив, обработка шерсти, как только она развилась до известной степени, должна была перестать быть домашней промышленностью, ибо она требует больших сооружений, красилен, валяльни, места для стрижки и т. д. Устраивать их могли только большие организации — монастыри, городские общины или цехи.

Первых ткачей мужчин мы встречаем в монастырях. Вероятно, именно последние больше всего содействовали распространению тканья шерсти в Германии, потому что в начале Средних веков монастыри вообще были носителями технического прогресса в промышленности и земледелии.

Нет ничего ошибочнее «просвещенного» представления, будто монахи достигли своего могущества молитвами и списыванием Евангелия.

Уже в IX в. упоминается о валяльщиках и портных констанцского монастыря. Монахи научили жителей в окрестностях Баденского озера ткать шерсть и носить шерстяные ткани[89].

В монастырских статутах и правилах XI в. не придается еще особенного значения тканью. Но в XII в. оно достигло уже такого значения для монастырей, что, как видно из монастырских правил этого столетия, торговля шерстью, обработка ее и собственно тканье являются уже регулярным занятием монастырской братии. «Особенно это обнаруживается в постановлениях и правилах ордена Цистерциентов, относящихся к XII в.»(Schmoller.Die Strasburger Tücher und Weberzunft, стр. 301). Цистерциенты действительно сделали фабрикацию сукна своею специальностью. «Основанный в начале XII в. на западных границах германской империи, в значительном и известном центре суконной промышленности, орден этот быстро распространился к востоку. В монастырях цистерциентов в Брабанте, Тюрингене (в Альтенцелле), в Силезии мы находим фабрикацию сукон дляпродажи,а так как эти монастыри принимали учениками и мирян, то легко могло случиться, что некоторые секреты ремесла брабантских ткачей стали известны и во внутренней Германии»[90].

Но кроме монастырей тканье шерсти как ремесло быстро развилось в городах; раньше всего в Нидерландах, где расцвет его начался уже в X в.

Новая промышленность отвечала потребностям роскоши. Еще долгое время шерстяные ткани были доступны только знатным и богатым классам населения; когда в XV в. спрос на них возник также среди ремесленников и крестьян, то это считали признаком распространения в низшем сословии большой склонности к роскоши.

Тонкие сукна были дорогим предметом роскоши. Как таковой, они оплачивали расходы на перевозку и потому могли сделаться предметом вывоза. Рынком для них была вся Европа. Не удивительно, что там, где существовали необходимые условия, где было обилие хорошего сырого материала и где в то же время техника достигла необходимого развития, там суконная промышленность легко делалась вывозной промышленностью.

Раньше всего это случилось во Фландрии. Уже в XIII в. фландрские сукна славились во всей Европе[91].

Во многих городах шерстяная промышленность оставалась ремеслом, которое, как и все ремесла, обыкновенно работало только для местного рынка. Но и там она попадала в зависимость от мирового рынка, потому что на внутреннем ей приходилось бороться с конкуренцией ввозных шерстяных изделий и внутренний рынок, таким образом, становился частью мирового. Последний приобрел поэтому для шерстяной промышленности решающее значение даже в тех местностях, где ей не удавалось избавиться от своего местного характера и работать для вывоза. Благодаря этому суконные фабриканты таких местностей становились во враждебные отношения к купцам, ввозившим иностранные сукна, так как они с ними конкурировали. Это не была традиционная вражда между массой населения как потребителями, с одной стороны, и купцами — с другой, а совсем особого рода антагонизм — междупроизводителямииторговцами.В то время как масса населения относилась к купцам тем враждебнее,чем вышестановились цены на сукна, злоба шерстяных ткачей возрастала тем более,чем дешевлекупцы продавали свои товары, иностранные сукна.

Но между ткачами и купцами возникло еще и другое противоречие — наряду с антагонизмом конкурентов возник антагонизм между эксплуататором и эксплуатируемым. Где шерстяная промышленность становилась промышленностью вывозной, там для занятия ею требовался капитал. Производитель уже не продавал своего товара непосредственно покупателю; товар делал большие путешествия, переходил иногда для сбыта с одного рынка на другой и при перевозке часто подвергался опасностям. Проходило много времени, прежде чем затраты на производство товара возвращались. Там, где шерстяная промышленность начинала служить вывозу, вскоре сказывалась необходимость подвозить сырье, шерсть издалека, ибо ближайшие окрестности не могли удовлетворить возрастающего спроса на шерсть. И чем больше развивалась промышленность, чем сильнее возрастала конкуренция, чем выше становились требования к тонкости и добротности сукна, тем большие требования предъявлялись и к сырью. Лишь немногие местности доставляли удовлетворительную шерсть; лучшая шерсть, как мы уже говорили, доставлялась из Англии. Сырье становилось тем дороже, чем дальше отстояло место его производства от места потребления, приходилось делать все большие запасы его. Капитал, вложенный в сырье, увеличивался, и оборот его замедлялся в той же мере, в какой расширялся вывоз. Благодаря всему этому фабрикант сукна либо сам должен был сделаться капиталистом, либо попадал в зависимость к купцу, который давал ему необходимый для производства аванс. В действительности происходило и то и другое. Шерстяной ткач делался кустарем в современном смысле: он работал на дому один или с одним помощником, получал сырье от купца и возвращал последнему продукт своего труда за определенную плату, или же он становился капиталистом, который давал работу большему или меньшему числу рабочих и руководил не только производством, но и торговлей. Такого положения удавалось достигнуть не толькоткачам,но часто и другим рабочим, занятым в шерстяной промышленности. Над шерстью прежде ее превращения в сукно совершались различнейшие манипуляции, которые все более расчленялись и производились различными рабочими. В Страсбурге, напр., в XIV столетии от ткачей вообще отделились прежде всегошерстобиты;последние чистили, приготовляли и пряли шерсть, затем пряжа переходила к ткачу. С ткацкого станка сукно отправлялось к валяльщику; в XIV в. валянье сукна также сделалось самостоятельным ремеслом; то же самое произошло и со стрижкой сукна. Позже всех отделилось от тканья крашение шерсти. Лишь во второй половине XV в. крашение шерсти появляется в виде самостоятельного ремесла; еще в XVI в. многие суконщики сами красили свои сукна.

Каждое из этих отдельных ремесел технически зависело от других, каждое старалось поставить другие ремесла в экономическую зависимость от себя. Особенно энергичная борьба велась между шерстобитами и ткачами. Кое–где, напр. в Силезии, ткачам удавалось поставить в зависимость от себя шерстобитов, но в большинстве случаев верх одерживали последние.

Среди шерстобитов развилась аристократияторговцев шерстью,которые отдавали шерсть для обработки наемным рабочим или бедным мастерам. Тогда уже появились зачатки мануфактуры; прежде всего она развилась в монастырях, где все необходимые для приготовления сукна отдельные манипуляции сосредоточивались в одном месте. Но и в ремесле уже с XV в. мы видим, что суконщики иногда дают у себя на дому работу не только шерстобитам, но и ткачам. Затем в самом ткачестве мы видим широкое разделение труда в том смысле, что каждый ткач изготовлял особенный сорт сукна. Ткачество разбилось на пять или шесть следующих один за другим приемов, которые производились различными рабочими. Иное разделение труда мы видим в шерстобитном ремесле. Благодаря этому шерстобитный промысел перестал быть цеховым ремеслом и производился нецеховыми, частью даже необученными рабочими,крестьянами, женщинамиидетьми.Раннее развитие задельной платы также указывает на капиталистический характер суконной промышленности[92].

Нередко ткачам разрешалось жениться; этим они отличались от большинства подмастерьев того времени и походили на современных пролетариев. В случае женитьбы ткацкие подмастерья уже не считались членами семьи мастера.

В суконной промышленности технический прогресс совершался быстрее, чем во всех остальных отраслях ее. Мы уже указывали, что она очень рано стала требовать сравнительно значительных технических приспособлений. Последние становились тем значительнее, чем больше развивалось разделение труда, которому очень способствовало массовое производство в целях вывоза.

Сырая шерсть прежде всего требовала очистки; для этого была нужнашерстомойня.Там шерсть чистилась и разрыхляласьшерстобитами.Затем перед пряденьем ее нужно было расчесать. Это обыкновенно делали особые ремесленники —чесальщикиилиженщины.Иногда операция эта производилась в особых зданиях —чесальнях.

От чесальщика шерсть переходила к прядильщикам. Пряденьем занимался самостоятельный цех или наемные ткачи и нецеховые люди, особенноженщины.В XVI в.прялкауже повсюду получила право гражданства.

От прядильщика пряжа переходила к ткачу, перерабатывавшему ее наткацком станке;от него — к валяльщику всукновальню;последние в Средние века были общественными. По возвращении из сукновальни сукна натягивались на рамы для просушки. Для этого требовались особые помещения. Затем сукна поступали кворсильщикам,которые ворсильными щетками приподнимали ворс; последний подстригалсястригальщиками.

Для этого также нужны были особые помещения —стригальни.Затем сукна попадали вбелильнииликрасильни,а иногда уже и кнабойщику(о таковом упоминается в податном реестре Аугсбурга в 1490 г.).

Наконец, мы встречаем еще упоминания огладильняхдля сукна, следовательно, оно, по–видимому, разглаживалось и прессовалось, как теперь полотно[93].

Многие из этих сооружений были так обширны и дороги, что отдельный человек не мог приобрести их, и они составляли собственность городов или цехов. Капиталистической собственности отдельных предпринимателей на орудия производства из рабочих тогда еще не существовало. Но благодаря прогрессирующему разделению труда дух изобретательности стал проявляться именно в области шерстяной промышленности. Введение упомянутых выше приспособлений составило рядтехнических революций,дававших толчок к дальнейшим техническим переворотам, к непрерывным улучшениям и усовершенствованиям. Так, например, в конце XV в. появиласьпрялка(первоначальноручная).

В 1530 г. Юргенс фон Ваттенмюль в Брауншвейге изобрел ножную прялку. Валянье сукна первоначально производилось исключительно ногами; способ этот постепенно был вытеснен изобретенными (ок. XII в.) валяльнями, двигаемыми водою. Последние валяльщики, работавшие ногами, встречаются в XIV в.

Каждое из этих усовершенствованийделало излишнеючасть рабочей силы. Эта черта современного индустриализма нигде не обнаружилась так рано, как в шерстяной промышленности.

Правда, до реформации промышленность эта не приблизилась к крупному капиталистическому производству настолько, как горное дело; в этом отношении она отстала от него. Но зато горное дело процветало в местностях пустынных, горнорабочие оставались изолированными вдали от других людей, вдали от их стремлений и борьбы; шерстяная же промышленность приобретала капиталистический характер, главным образом, в городах, через которые велись мировые сношения, которые наиболее подвергались влиянию самых передовых стран Европы — Италии, Нидерландов, Франции и Германии. В этих городах капитализм развился именно в шерстяной промышленности раньше и резче всего, как то случилось в конце XVII в. и в Англии, именно стекстильной промышленностиначалась промышленная революция. Мастера стремились сделаться купцами, капиталистами; по отношению к своим подмастерьям они более, чем мастера какого–либо другого ремесла, были эксплуататорами, и пропасть между ними и подмастерьями была глубже, чем в каком–либо другом ремесле. Где эксплуатация не удавалась, там они сами делались батраками купцов, кустарями; в этом случае они становились в более близкие отношения со своими подмастерьями, чем мастера других ремесел, и чувствовали себя солидарными с ними в борьбе против общих эксплуататоров. В то же время нецеховой пролетарий становился все ближе подмастерью как товарищ по работе, равный по социальному положению.

И по мере того как для рабочих в шерстяной промышленности цеховая замкнутость теряла всякий смысл, горизонт их расширялся благодаря значению, которое для них приобретал мировой рынок. Что для других граждан было лишь праздничным развлечением —

«разговор о войне и о военных приключениях,

Происходящих в далекой Турции,

Где народы бьются друг с другом»,

то для работающих в шерстяной промышленности было важнейшею в мире вещью. Привоз сырья, сбыт товара зависели от того, была ли Англия в войне с Францией, как относилась к этому Фландрия, каковы отношения между Ганзой и Данией, открыт ли путь в Новгород, заключил ли император мир с Венецией и т. п. Для работающего на мировой рынок политическое дилетантство прекращается, но исчезает также беспечность и обеспеченность ремесленника, работающего на определенный тесный кружок потребителей. К партийной борьбе в городе, в которой участвовали шерстяные рабочие и в которой они часто играли первенствующую роль, к цеховой борьбе, разгоревшейся вследствие указанных выше социальных и технических переворотов, присоединялись еще влияния внешних перемен и торговых кризисов; все это не давало ремеслу прийти в спокойное состояние и вызывало в нем постоянные перевороты. Шерстяная промышленность была самой революционной городской промышленностью в исходе Средних веков, и столь же революционными были ее рабочие. Для них общество не было чем–либо постоянным и неизменным; у них легче всего могла явиться идея изменить его. Они резче всех чувствовали эксплуатацию и имели больше всего причин для вражды к богатым.

К тому же шерстяная промышленность была самым значительным из ремесел. Тогда каждый город представлял из себя самостоятельную общину, а в богатых городах, работавших для мирового рынка западноевропейской промышленности, рынка, простиравшегося от Англии до Новгорода и Византии, шерстяная промышленность была экономически самым сильным ремеслом. От нее, т. е. от ее рабочих, зависело благосостояние города.

Но в городах, где процветала шерстяная промышленность, рабочие ее, особенно ткачи, не только своим экономическим значением, но и своей численностью представляли силу, на наш взгляд, правда, ничтожную, но огромную для городов того времени. Тогда в главных центрах этой промышленности сосредоточивалисьотносительноогромные массы людей.

Уже в 1333 г. бреславльские ткачи насчитывали в своей среде 900 хорошо вооруженных людей. После одного усмиренного восстания ткачей в Кельне изгнано было 1800 человек. Особенно многочисленны они были в Нидерландах. В 1350 г. в Льеже насчитывали 4000 станков, столько же в Иперне, 3200 — в Мехельне. В 1326 г. из Гента были изгнаны сразу 3000 ткачей, оказавшихся склонными к восстанию против фландрских графов. Во второй половине XIV в. там находились 18 тыс. занятых в суконном производстве, способных носить оружие людей.

В Брюгге в эпоху расцвета ремесла обработкой шерсти жили 50 000 человек[94].

Благодаря такому скоплению в одном месте ткачи сделались могучей революционной силой. Не удивительно, что в хронике аббата Трудо о них говорится как о самых гордых и дерзких ремесленниках.

Сопоставив все эти обстоятельства, легко понять, что именно шерстяная промышленность сделалась очагом социально–революционных стремлений реформационной эпохи, что ткачи при всякой борьбе против городских и государственных властей находились в первых рядах и что они легко присоединялись к движению, объявлявшему войну всему существующему общественному строю. Легко также понять, почему ткачи обыкновенно присоединялись к коммунистическим движениям в исходе Средних веков и в эпоху Реформации, поскольку эти движения вообще носят характер пролетарский, классовой. «Недаром, — говорит Шмоллер, — язык, идентифицируя понятия ткача и заговорщика, доныне пользуется для сравнения основой ткацкого станка, чтобы показать, как медленно и незаметноснуютсяполитические смуты»[95].

«В глазах многих современников, — говорит Гильдебранд, — суконные цехи заняли положение, очень сходное с тем, которые иные господа старались приписать в 1848 г. привилегированному (!) классу «рабочих»»[96].