I. Возникновение квакерства и его сущность

«Воскресший Иоган Бокольт, или Английские квакеры — возродившиеся немецкие энтузиасты» — таково название сочинения, выпущенного в 1659 г. в Бостоне неким Джошуа Скоттоном[556]. Конечно, к квакерам оно относится враждебно. В то время, когда самая злостная клевета против побежденных мюнстерцев принималась на веру, без всякой критики, нельзя было отозваться о движении хуже, чем назвав его возрождением мюнстерского движения. Однако сравнение имело основания. Что тогда восстановило умы против новой секты, то ныне является общепризнанным постольку, поскольку дело идет о духовном происхождении или духовной зависимости квакерства от континентального баптистского движения, т. е. о восприятии квакерами известных этически–религиозных тенденций «детей света»[557].

В самом деле, движение квакеров является прежде всего воскрешением первоначальных тенденций баптистского движения, неосознанное его носителями повторение этих тенденций под изменившейся сообразно изменившимся условиям оболочкой. Лоллардизм в Англии в XIV и XV вв. в религиозном отношении был скорее своеобразной реакцией против алчности и пристрастия к роскоши Рима и римского духовенства, нежели глубоким религиозным движением. А пуританизм, который в XVI и даже еще в начале XVII в. представлял собою именно такое движение, постепенно (особенно постольку, поскольку его восприняли имущие классы) опошлился и измельчал в религиозном отношении благодаря борьбе этих классов с монархическим абсолютизмом. Это очень ясно стало обнаруживаться с того момента, когда пуританство победило Карла I. С одной стороны, пресвитериане отталкивали многих своей нетерпимостью и педантичным требованием выполнения внешних формальных церковных обрядов; с другой стороны, индепендентские священники после 1649 г. и после мероприятий, направленных против роялистских священников, приобрели репутацию карьеристов, потому что стояли большею частью на стороне достигших власти «грандов» и потому что всевозможные карьеристы стали переходить в индепендентство только для того, чтобы иметь возможность занять освободившиеся священнические вакансии.

Индепендента и баптисты превратились в признанные, законные церкви и сейчас же начали догматизировать, а при случае и отлучать. Анабаптисты между тем раскололись на две секты — «General–Baptists», признававшую известную долю свободы за человеческой волей, и «Particular–Baptists», строго придерживающуюся кальвинистского учения о предопределении. И те и другие проповедовали крещение через погружение; но существовала масса людей, которых эта религиозная борьба расшевелила и которых в то же время не удовлетворяла ни одна из существующих сект. Все догматы были поколеблены; одно религиозное направление отвергало другое. Диспуты происходили публично на улицах и площадях при участии всей собравшейся публики, вроде того как теперь происходят политические собрания. Последствием этого явилось сильное развитие скептицизма среди массы населения. Многие совсем отвернулись от религии. Судя по отчетам апостолов квакеров, уже к середине 50–х гг. XVII в. в Англии было немало людей, отрицавших библейскую историю сотворения мира и заявлявших, что все «исходит от природы»[558]. Но в сравнении со всей массой нации это все же были только отдельные голоса. Иные искали удовлетворения в мелких сектах, ломали голову над тайнами мироздания — это были «Seekers» (ищущие) — или ожидали знамения с небес, долженствовавшего разрешить их сомнения, — эти назывались «Waiters» (чающие).

Такимищущимбыл также и Джордж Фокс, сын ткача шелка в Лейчестершире. Он родился в 1624 г. и вырос в эпоху преследования пуритан. В нем уже очень рано обнаружилась сильная склонность задумываться над религиозными вопросами. Отец его, человек не особенно бедный, отдал его в ученье к сапожнику, который, кроме того, занимался овцеводством. Но Джордж, достигнув девятнадцатилетнего возраста и увлеченный неудержимым стремлением к путешествиям, стал переходить с места на место, из одного графства в другое, произнося проповеди и вступая в диспуты. Ни одна из существующих церквей не удовлетворяла его; все они были слишком светскими, слишком далекими от древнего христианства и слишком сильно придерживались буквы, вместо того чтобы придерживаться «духа». Благодаря диспутам, чтению и влиянию окружающих условий Фокс пришел к какому–то смешению мистицизма и рационализма, демократии и политического воздержания, которое хотя и кажется на первый взгляд чрезвычайно странным, становится, однако, вполне понятным, если принять во внимание изложенные в предыдущих главах события той эпохи. Гражданская война потребовала множества жертв и не дала удовлетворительного результата. Старые политические распри заменялись новыми, и им не предвиделось никакого конца. Люди, на которых смотрели как на освободителей, достигнув власти, становились притеснителями; все это наталкивало на вывод, что главное зло заключается в самомчеловеке,в слабости человеческойприроды,которую существующие церкви не в состоянии победить. Именно самые восторженные натуры раньше всех других должны были увлечься таким учением; поэтому–то Джорж Фокс, проповедь которого до провозглашения республики оставалась гласом вопиющего в пустыне, после 1650 г. стал приобретать все больше и больше восторженных приверженцев. Они приходили к нему со всех сторон, и особенно из рядов бывших солдат кромвелевского войска, которые, недовольные ходом дел, взяли отставку или были отставлены. Первое время этот элемент был так силен в организованных Фоксом общинах, что во многих из них царил несколько отличный от фоксовского дух. Все они сходились с Фоксом в отрицании всякого церковного формализма и обрядности, ибо к этому отличной подготовительной школой являлось кромвелевское войско, из которого после 1644 г. ушли священники по профессии и в котором с тех пор проповедовал каждый, кого к этому влекло внутреннее побуждение[559]. Но отрицательное отношение к политике и войне у этих проповедников носило совершенно иной характер, чем у Фокса. Его отрицание было принципиальным, так же как отрицание у меннонитов, от учения которых взгляды Фокса вообще мало отличались[560]; их же отрицание было более оппортунистическим. При существующих условиях он не хотел принимать участия ни в войнах, ни в борьбе партий и в то же время все–таки не терял надежды при удобном случае осуществить свои социальные идеалы политическим путем. Лишь при Реставрации учение Фокса о пассивном сопротивлении было принято квакерами. Во время республики они были еще очень далеки от этого; в апреле 1659 г., когда представители армии внесли в парламент петицию о возобновлении «старого доброго дела» свободы и республики, квакеры поддержали эту петицию, подав со своей стороны заявление и прибавив к ней некоторые требования[561]. В первые годы республики Фокс вообще был совершенно оттеснен на задний план республиканскими квакерами, ставшими во главе религиозно–революционной оппозиции против Кромвеля. Они «ходили по улицам Лондона, обличали громким голосом правительство Кромвеля и предсказывали его падение». Публика о них знает больше, чем о Фоксе. Наиболее известным из квакеров был покинувший армию экс–квартирмейстерДжемс Нейлор,на которого и намекает названное в начале этой статьи сочинение.

Однако прежде чем мы займемся этим человеком и событием, благодаря которому он приобрел всеобщую известность и которое в высшей степени характерно для первого периода существования квакерства, будет целесообразно изложить сначала сущность распространяемых квакерами идей.

Квакеры верят в Бога, они христиане и стараются по возможности приблизиться к древнему христианству. Однако главной их опорой является не традиционное «слово Божие» — Библия, но живое слово, внутреннее просветление ивнутренний свет.Поэтому они и сами называли себя последователями или же «детьми света». Квакерами — «дрожащими» — их первоначально в насмешку называли противники, и это название впоследствии вошло во всеобщее употребление[562]. Этот культ внутреннего просветления, который выразился, между прочим, в названии «дети света», указывает на их связь не только со многими немецкими баптистами, но и с немецкими мистиками; очень характерно также одно обстоятельство, на которое не раз указывали, а именно — первое английское издание сочинений немецкого теософа–мистика Якова Бёме вышло в 1649 г. у того же издателя, у которого печатались квакерские сочинения той эпохи, т. е. у Джемса Кальверта в Лондоне; последний же, как нам известно, был также издателем, а в некоторых случаях даже одним из авторов памфлетовлевеллеров[563].

Чтобы удостоиться указанного выше просветления, по учению квакеров, нужно прежде всеговнутреннее углубление,сосредоточение мыслей на Боге, а для этого не нужны ни ученые проповеди, ни литургии. Наоборот, официальное,оплачиваемое государствомпрофессиональное ученое духовенство представляет собой зло. Каждый,коговлечет к этому внутренний голос, должен проповедовать (или, вернее, сообщать) то, что имеет сказать, когда ему велит делать это внутренний голос. При этом совершенно безразлично, ученый ли он или нет.

Фокс и первые квакеры фанатически выступили против содержимых на общественные средства священников. Нередко случалось, что квакеры являлись в церковь и кричали проповедникам фразы вроде следующей: «Сойди, ты ложный пророк, обманщик, слепой проводник слепых,наемник!»В дневнике Фокса говорится, что священники «занимаются торговлей, что онипродаютЕвангелие, что колокола их «домов с башнями» — как истые спиритуалисты, квакеры ни за каким зданием не признают названия «церкви» — подобнырыночным колоколам,сзывающим народ для того, чтобы священники могли выложить свойтовардляпродажи;«какая иная торговля в мире может сравниться по своим прибылям с громадными суммами, которые даетэта торговля»(Journal of George Fox, издание 1891 г. I., стр. 117). Но даже когда квакеры вели себя сдержаннее, они нередко прерывали проповедников или, после окончания богослужения сами начинали говорить и проповедовали собравшейся толпе свое учение. Их не всегда слушали спокойно; иногда весь приход, а в большинстве случаев большая часть населения[564]относились к страстным апостолам чрезвычайно враждебно и проявляла эту враждебность самыми грубыми способами. Постоянно приходится читать, что квакерские апостолы были избиты, что их забросали камнями, топтали и т. д. Нередко после такой попытки внушить новое учение народу апостол или апостолы, избитые и искалеченные, по целым часам в бессознательном состоянии лежали на земле, пока какой–нибудь сердобольный человек не оказывал им помощи. В результате нередко происходили судебные разбирательства у мирового судьи, которые кончались тем, что квакеров приговаривали к денежным штрафам, тюремному заключению и к наказанию плетьми. Все остальные секты того времени, вместе взятые, не доставили тюрьмам столько клиентов, как «приверженцы света»»[565].

Отрицание буквы Писания привело квакеров, между прочим, к отрицанию строго буквального понимания воскресного отдыха, царившего среди прочих пуритан, которых они нередко упрекали в их «юдаистических» тенденциях. Что же касается аскетического взгляда на жизнь, то в этом отношении они иногда шли еще дальше пуритан. Они отрицали всякие шумные развлечения, всякуюроскошь.Известно, что они надолго сохранили своеобразную, чрезвычайно простую одежду[566].

Как в вопросе о субботе, так и в вопросе о присяге они придерживались народной проповеди; они предпочитали выносить самые жестокие преследования, чтобы только не приносить присяги. Кроме того, они отрицали церковные таинства — крещение, причастие и церковное венчание. Их культ по форме был крайне рационалистическим: они сходились в молитвенных домах, лишенных всяких украшений, и предавались там своим религиозным размышлениям. Если на кого–нибудь находило просветление, он говорил, что внушал ему Св. Дух. Если же ни на кого не «накатывало», то они спокойно расходились: собрание все равно выполнило свою цель — религиозное углубление[567]. Придерживаясь также Нагорной проповеди, квакеры отрицаливойну и насилие.Хотя их образ мыслей был очень утопичен, все же нельзя отрицать, что они проявляли, защищая его, нередкогеройскую силу характера.Люди, принимавшие участие в битвах Кромвеля, спокойно переносили самые ужасные насилия натравленных на них забияк и предпочитали рисковать жизнью, чтобы только не сопротивляться. Настоящей школой характера сделалось также их правило обращаться к каждому на «ты» и не снимать ни перед кем шляпу. Первое они делали потому, что было бы ложью говорить с отдельным лицом так, как будто оно представляет собой собрание лиц, а второе потому, что, по их мнению,все люди,богатые и бедные, высокопоставленные и низкого происхождения, заслуживают одинакового уважения и что поэтому недостойно вообще кланяться людям[568]. Судьи и прочие власти смотрели на дело, конечно, иначе, чем квакеры, и обыкновенно сажали последних в тюрьму как людей, не желающих оказывать почтение; нередко также они наказывали их за это плетьми. Тюрьмы же, в которых главный контингент заключенных составляли совершенно опустившиеся, покрытые насекомыми бродяги и преступники, становились для квакеров по большей части настоящим адом[569]. Несмотря на все это, они с железным упорством придерживались своего правила, и оно исчезло не под давлением преследований, а лишь после того, как квакеры добились от государства терпимости, а от общества — признания. «И хотя нельзя привести никакой причины, по которой вас нужно было бы преследовать за это, особенно христианам, якобы следующим Писанию, сделавшим это своей постоянной фразой, могло бы, пожалуй, показаться даже невероятным, если бы я вздумал рассказывать, сколько мы за это потерпели и как все эти гордецызлились, бесновались и скрежетали зубами, били и истязали нас,когда мы обращались к нимна «ты». Но это еще большеукрепляло нас в наших взглядах,ибо мы видели, что этосвидетельство истины,которое Господь повелел нам предъявлять всюду, так сильно беспокоит змеиный нравдетей тьмы».Так пишет наиболее замечательный теоретический представитель квакерства, Роберт Барклай Старший, в своем важнейшем сочинении, появившемся в 1675 г., «Апология истинного христианского богословия в том виде, в каком его поддерживают и проповедуют люди, насмешливо именуемые квакерами».

Другим источником преследования служит упорныйотказквакеров платитьцерковную десятину.Из всех более крупных сект квакеры наиболее последовательно держались того принципа, что религия есть частное дело каждого. Во всяком случае, нужно больше нравственного мужества для того, чтобы отказаться от уплаты налогов, будучи членом не весьма многочисленной секты, чем было нужно Джону Гамбдену, на стороне которого в свое время была почти вся страна и, во всяком случае, громадное большинство имущих.

Устройство квакерских общин было безусловно демократическим. В основных своих чертах эти общины являлись подражанием первым христианским общинам; у них существовало сходство и с общинами последовательных анабаптистов: они также периодически собирались для установления правил дисциплины и нравственности, для разрешения споров в урегулировании денежных дел. От этих местных собраний организация, развившаяся, впрочем, лишь постепенно, восходила к областным собраниям, происходившим каждые четверть года, и к ежегодным собраниям всей общины.

В квакерской литературе не заметно коммунистических тенденций. Она, как уже было сказано выше, носила исключительно религиозноэтический характер. Проповедовались ли в рядах квакеров или в известных кружках их хотя бы в первое время коммунистические тенденции в качестве тайного учения и получили ли они широкое распространение — это трудно установить[570]. Единственным не подлежащим сомнению является тот факт, что они уже очень рано организовали у себя взаимопомощь и что состоятельные квакеры проявили в этом отношении необыкновенную щедрость. Очень характерно, что прежде всего была организованапомощь лицам, подвергавшимся преследованиям и понесшим наказания.Затем стали оказывать помощь бедным и больным членам общины[571]. Сделать больше в период пропаганды было вообще невозможно. Даже настоящие коммунистические секты, за исключением тех случаев, когда совсем особенные условия делали возможным введение общности имуществ (точнее, доходов), низводили свой идеал на практике до простойподдержки бедных.Кроме того, для более широкого коммунизма не было необходимых экономических предпосылок, а также икласса,для членов которого коммунизм является условием эмансипации.

Зато можно было поговорить о коммунизмевоспитания;и в самом деле, у квакеров также наблюдалось явление, свойственное всем коммунистическим сектам той эпохи: наряду с презрительным отношением к ученым и к учености у них замечался большой интерес квоспитанию.В цитированном уже выше сочинении Бэркли от 1675 г. автор отвергает театр, танцы, спорт и другие развлечения как отвлекающие от истинного христианства, а затем перечисляет дозволенные удовольствия, к которым относит посещение друзей, чтениеисторических сочинений,трезвые собеседования о событиях настоящего илипрошедшего,занятиясадоводством, геометрическими и математическими опытамии т. д. (Apology, 4–е изд., стр. 540, 541). Фокс в своих письмах неустанно рекомендует своим друзьям обращать внимание на воспитание юношества. Первые годы пропаганды не благоприятствовали каким бы то ни было мероприятиям в этом направлении; постоянные преследования совершенно поглощали средства друзей. Наиболее деятельные представители секты попеременно сидели в тюрьме, и по крайней мере большая часть квакеров вначале держались убеждения, что «внутреннее просветление» может заменитьвсезнания, кроме знаний, необходимых для домашнего обихода. То, что Фокс и его товарищи говорили о способности простых ремесленников быть священнослужителями[572], в первом порыве энтузиазма переносилось многими и на иные области. Аналогичные явления наблюдались, впрочем, довольно часто даже в просвещенном XIX столетии. Но когда кончился период «бури и натиска» и для движения наступил период внутреннего устроения, тогда квакеры стали устраивать всевозможные школы, стоившие им больших жертв. Впоследствии эти школы приобрели даже своего рода известность. Следует, однако, заметить, что в движении квакеров всегда существовал элемент — особенно в сельских общинах, — который был совершенно индифферентен в этом отношении.

В заключение нелишне будет отметить еще одну особенность квакерства, именно — отрицание «языческих» названий дней месяца. Если посмотреть на дело внимательнее, то окажется, что это также только явление, повторившееся впоследствии в видоизмененной лишь форме во французской революции. Но так как тогда еще не был выдуман современный культ природы, квакеры же, с другой стороны, также не признавали никаких особенных святых, то им и здесь оставалось только довести рационализм до крайности и заменить названиячислами.Воскресенье называется у них «первый день», понедельник — «второй день» и т. д. Так же они поступили и с месяцами.

Само собою разумеется — да мы уже и указывали на это, — что многие из приведенных нами черт лишь постепенно приобрели в движении квакеров совершенно определенный характер и сделались общепринятыми. Первоначально в этом, так же как и во всех аналогичных движениях, на первый план прежде всего выступилотрицательныймомент — протест; в данном случае протест против образования новой иерархии. Этот период был именно периодом «бури и натиска»; с ним совпал — и, пожалуй, можно даже сказать, высшую точку его развития отметил — эпизод, героем которого явился Джемс Нейлор.

II. Джемс Нейлор, царь Израильский

Джемс (Яков) Нейлор был сыном сравнительно богатого крестьянина Ардслея вблизи Векфильда, в графстве Йоркширском. Он получил хорошее воспитание и в 1642 г., когда ему было около 25 лет, с энтузиазмом присоединился к парламентской армии, несмотря на то что у него были тогда уже жена и дети. Поведение Нейлора на службе было безупречно. Начальник его, между прочим, генерал–майор Ланберт и впоследствии еще отзывался о нем чрезвычайно хорошо. Во время своего пребывания в армии он перешел в индепендентство и говорил речи в индепендентском духе. Эти речи, так же как и произнесенные им впоследствии, отличались глубиной и силой. Офицер, слышавший его проповедь после кровавой битвы при Думбаре 3 сентября 1650 г., писал впоследствии, что «проповедь Нейлора внушила ему больший страх», чем какой «он испытал в битве при Думбаре». Вскоре после этой битвы Нейлор по болезни вышел в отставку и вернулся на родину, намереваясь снова заняться хозяйством в своем имении. Но вот в 1651 г. ему довелось услышать проповедь Джорджа Фокса, и он вскоре увлекся идеями последнего, которые, как мы уже указывали выше, только формулировали чувства, испытываемые в то время тысячами разочарованных энтузиастов. Весной 1652 г. Нейлор, идя за плугом, вдруг почувствовал призыв к работе для нового учения, подобно Фоксу, в качестве проповедника и немедленно отправился в путь. Он застал Фокса в Ланкашире. Там, в Свартморе, возле Ульверстона, жила восторженная последовательница Фокса, жена судьи Фелля, правнучка мученицы Анны Аскью, дом которой сделался центром организации квакеров[573]. Уже осенью того же года Нейлор в Ортане, в Вестморленде, был привлечен к ответственности за «богохульственную» проповедь. В этой проповеди он, между прочим, сказал, что тело воскресшего Христа следует понимать «не в плотском, а в духовном смысле». Так как Нейлор упорно настаивал на этом и высказывал, кроме того, некоторые другие еретические взгляды, то его почти полгода продержали в заключении. Маргарита Фелль послала для его содержания 5 фунтов стерлингов, но он взял себе из них только двадцатую часть, а от остального отказался. Нейлор, впрочем, как и многие другие квакеры, добровольно ограничил расходы на пищу и одежду самым необходимым и вел прямо–таки аскетический образ жизни[574].

После отбытия наказания Нейлор немедленно снова принялся за свою проповедническую деятельность и в начале 1655 г. появился в Лондоне, где тогда уже существовала довольно многочисленная квакерская община. Его пылкое, увлекательное красноречие сделало его вскоре любимейшим проповедником этой общины, и он пользовался известной популярностью даже за пределами тесного кружка квакеров. Его ввели в некоторые кружки, где он познакомился с выдающимися представителями республиканской партии, ставшей в оппозицию к Кромвелю, например с Брэтшау, сэром Генри Вэном и другими; с другой стороны, многие из них, между прочим, даже члены кромвелевского «двора», посещали собрания, на которых говорил Нейлор. В общине в конце концов установился настоящий культ Нейлора, которому с особенным рвением предавались члены женского пола. Кроме него никого не хотели слушать, и прежних вождей общины прерывали, когда они начинали говорить. Нейлор должен был быть главным оратором и руководителем. Сам Нейлор уклонялся некоторое время от такой роли, но, наконец, воскуряемый перед ним фимиам все–таки затуманил ему голову, и он уступил мольбам своих поклонниц, из которых особенною страстностью отличались Марта Симонс, жена типографщика Т. Симонса, и сестра Жиля Кальверта, а также Ганна Штрангер, жена гребенщика. Уступая их настояниям, Нейлор летом 1656 г. отправился в Лоунсестон, в графстве Корнваллис, где сидел в заключении Фокс, чтобы поговорить с последним о некоторых разногласиях, несомненно, находившихся в связи с вопросом об отношении к современным политическим событиям. Некоторые из его поклонников не могли удержаться, чтобы не сопровождать его, и благодаря этому его путешествие уже по пути вперед получило некоторый мессианский оттенок. Квакерское евангелие с его мистической идеей о внутреннем просветлении отнюдь не противоречило этому. Внутренний свет, Божественное просветление, не у всех обнаруживался с одинаковой яркостью. Разве Джемс Нейлор, одаренный увлекательным красноречием, не мог быть призван к совершенно исключительной деятельности; разве Дух не мог проявиться в нем с такою же силой, с какой проявился некогда в Сыне Марии? Квакеры были христиане в смысле учения первоначального христианства, но относительно Божественности Христа в первое время в рядах их существовали весьма еретические мнения[575].

В Западной Англии, в центрах тамошней суконной промышленности новое учение быстро нашло себе последователей. Из Бристоля, второго по величине города королевства, уже в 1654 г. приходили сведения, что митинги квакеров постоянно посещали 3–4 тыс. человек. Число членов общины, конечно, было меньше, но оно все–таки было очень значительно. В городе с тридцатитысячным населением они в 1658 г. имели свыше 700 членов, большинство которых составляли ремесленники. Много приверженцев они имели среди солдат гарнизона, и даже многие офицеры относились к ним благосклонно[576]. Когда Нейлор проездом посетил Бристоль, то произошли манифестации и дело дошло даже до бунта, который, впрочем, не имел последствий. В Экзетере же Нейлора арестовали и посадили в тюрьму за подстрекательство к беспорядкам и мятежу. Это только увеличило почет, окружавший Нейлора; он бы не был мессией, если бы его не преследовали. Названные выше женщины называли его в письмах несравненным воином и единственным сыном Божьим, а мужья как будто старались перещеголять их в приписках. «Отныне имя твое будет не Джемс, а Иисус», — писал муж Ганны Штрандер, а Томас Симонс называл Нейлора «отцом Божьим»! Они посетили его в заключении, и женщины падали ниц перед Нейлором и целовали его ноги. Некая Доркас Эбери кричала, что она два дня лежала мертвая и что Нейлор воскресил ее. В конце октября Нейлор был освобожден, а так как Фокс за это время тоже успел получить свободу, то Нейлор пустился в обратный путь, Фокс посетил Нейлора в заключении, но они не пришли к соглашению между собою. На обратном пути Нейлор ехал верхом, а спутники следовали за ним пешком. Уже в местечках Гластонбери и Вельсе путь Нейлора устилался одеждами, и впереди него размахивали платками, а когда он достиг Бристоля, шествие окончательно приняло характер подражания входу Господню в Иерусалим. Нейлор держался спокойно, но сопровождающие его пели гимны «Осанна в вышних, свят, свят, свят» и т. д. К сожалению, однако, Англия не Палестина. Дождь лил как из ведра, и спутникам Нейлора пришлось тащиться по колена в грязи. Дождь вообще враг всяких манифестаций, между прочим, также и мессианских. Он был причиной того, что после своего вступления в Бристоль главные действующие лица были без труда арестованы. Если бы не было дурной погоды, дело не обошлось бы без резких столкновений, потому что приверженцев квакеров насчитывались тысячи. И так уже, несмотря на дождь, народ массами толпился на улицах. Местные власти, по–видимому, вовсе не были склонны долго держать Нейлора в Бристоле или судить его там. После предварительного допроса его и еще шестерых обвиняемых 10 ноября отправили в Лондон, где палата общин должна была окончательно допросить и судить его как необыкновенного преступника. Созванный незадолго до этого второй протекторский парламент в течение целых недель занят был рассмотрением дела Нейлора. Сначала его рассматривала комиссия из 55 лиц. После четырех заседаний она представила парламенту отчет о нем; затем, 6 декабря Нейлор был подвергнут допросу в парламенте, а два дня спустя его признали виновным в «отвратительном богохульстве»; затем палата в течение семи дней решала вопрос, следует ли приговорить его к смерти[577]. 16 декабря девяносто шестью голосами против восьмидесяти двух решено было отнестись к Нейлору снисходительно. Однако снисходительное наказание оказалось очень жестоким — настолько жестоким, что пришлось приостановить его выполнение. 18 декабря Нейлор должен был простоять два часа у позорного столба в Вестминстере, затем палач должен был ударами кнута прогнать его через весь Лондон, потом он снова должен был стоять у позорного столба, и наконец, ему должны были прижечь язык каленым железом и выжечь на лбу букву <В> (Blasphemer). Потом Нейлора должны были отвезти в Бристоль, провезти по городу верхом на лошади лицом к хвосту, а обратно через город гнать ударами кнута. Наконец, он должен был отправиться в исправительную тюрьму; там ему запрещалось писать, а пропитание предоставлялось добывать собственным трудом — расщипываньем канатов. В тюрьме он должен был оставаться в строгом одиночном заключении впредь до распоряжения парламента.

На допросе Нейлор говорил о своей роли мессии не больше, чем он и другие квакеры уже говорили по иным поводам о силе внутреннего просветления. Об оказанных ему почестях Нейлор говорил, что они относились не к его смертной личности, но к глаголющему его устами Богу. Наказание, наложенное на него, Нейлор переносил со стоицизмом фанатика, но друзья его не были так же спокойны. Когда после первого наказания кнутом тело Нейлора оказалось настолько избитым, что дальнейшее исполнение приговора пришлось отложить, в парламент была подана масса петиций в пользу Нейлора, между прочим, от полковника Скрупа, так что сам Кромвель счел нужным потребовать от парламента выяснения данных, на основании которых был постановлен приговор. По поводу этого запроса в палате происходили в течение четырех дней новые дебаты; однако еще до окончания их была выполнена дальнейшая часть наказания, присужденная Нейлору, — прожиганье языка и клейменье. При этом его приверженцы в большом числе окружали эшафот; один из них, купец Роберт Рич, встал рядом с ним и держал над его головой плакат, на котором было написано «се царь иудейский!» и который, конечно, скоро был разорван помощниками палача. Когда клейменье было кончено, Рич бросился к Нейлору, гладил его волосы, целовал его руки и старался утишить боль от раны. Их окружили другие, также целовавшие руки и ноги Нейлора; словом, он все еще был для них посланником Божиим. Во время позорного проезда Нейлора через Бристоль Рич и другие квакеры ехали впереди него и пели гимны, сложенные в честь Христа.

Нет нужды отрицать религиозный характер этого взрыва экстаза. Религия, и именно эта религия, представляла предохранительный клапан, через который могло найти исход напряженное состояние умов, взволнованное политическими событиями. Все изложенное происходило как раз в ту эпоху, когда власть или деспотизм Кромвеля достигли своего апогея. Новые попытки организовать монархическое восстание с успехом были подавлены и дали повод на некоторое время поручить управление страной военным уполномоченным, генерал–майорам. Вскоре после их назначения или публичного провозглашения состоялось путешествие Нейлора в Бристоль. Не представляло ли собой это путешествие призыва к восстанию или к контрдемонстрации? Трудно предположить, чтобы Нейлор и его друзья, принадлежавшие к наиболее радикальным в политическом смысле элементам, не интересовались политическими событиями, и не менее трудно предположить, чтобы парламент посвящал делу целые недели и месяцы, если бы он не думал, что в этом деле под религиозным покровом скрывается враждебное существующему порядку движение. В этом отношении чрезвычайно характерно заключающееся в приговоре над Нейлором запрещение пользоваться пером[578]. Такие запрещения и вообще такие наказания, как в данном случае, не налагаются на человека, которого считают безумным, а именно временным безумием квакеры впоследствии пытались объяснить путешествие Нейлора в Бристоль. Писатели других направлений также говорят о нем как о помешанном. Однако сочинения и письма Нейлора вовсе не обнаруживают чего–либо ненормального, и если верить словам Эльвуда, что Нейлор даже после своего освобождения из строгого одиночного заключения (которое, во всяком случае, не могло бы содействовать излечению душевной болезни) проявил недюжинные способности к диспутам, то гипотеза о безумии Нейлора окажется совсем несостоятельной. Современные ему квакеры считали поступок Нейлора просто мимолетным заблуждением, чем–то вроде духовного опьянения — и они правы.Яне хочу даже пытаться установить, многие ли из его приверженцев были так же «опьянены». Возражая Вейнгартену, Беркли указывает на заявление бристольской квакерской общины, сделанноепослеописанных выше событий, в котором говорится, что ни один член общины не сочувствовал поступкам Нейлора. Но это заявление очень плохо характеризует отношение к злополучному путешествию, и еще меньше оно говорит об отношении ктенденциям,представителем которых явился Нейлор. Сделанное Вейнгартеном сравнение Бристоля с Мюнстером, во всяком случае, совершенно верно в том смысле, что исход бристольской авантюры имел решающее значение для победы принципиально антиполитического направления в квакерстве. Тот факт, что события, принявшие в Мюнстере характер трагедии, в Бристоле разыгрались в виде трагикомедии, доказывает только, что такова бывает часто судьба подражаний всемирно–историческим событиям; но во всяком случае, попытка не была бы сделана, если бы при первом проезде через Бристоль там не оказалось налицо необходимого для этого настроения[579].

Для общего положения дел характерно еще то обстоятельство, что прежде чем дело Нейлора было покончено парламентом, последний поднимает другой вопрос, характеризующей его направление, а именно — вопрос о пересмотре конституции; пересмотр этот направлен был к созданию новой палаты пэров и в передачекоролевской властиКромвелю. Правда, за это время был раскрыт также заговор Зиндеркомба.

Кромвель отказался от королевской власти лишь благодаря тому, что ему приходилось считаться с армией, в которой, несмотря на все принятые для ее очищения меры, все еще преобладал республиканский или, вернее, антимонархический дух; не будь этого, он спокойно мог бы принять корону. Большая часть буржуазного населения была утомлена и жаждала покоя. Чем тверже было правительство, тем больше было оснований надеяться, что оно удовлетворит эту потребность в покое, и тем более оно могло быть уверенным в сочувствии этих классов населения. Число аристократов, состоятельных землевладельцев и городской знати, относившихся прежде к Кромвелю враждебно, а теперь переходивших на его сторону, увеличивалось с каждым днем, ибо Кромвель олицетворял собойпорядок.Большинство же крестьян и мелкой буржуазии относилось к форме правления индифферентно. Никто уже не хотел больше рисковать ради Карла Стюарта головою, и никто не рискнул бы ею ради сохранения республики — никто, кроме маленькой кучки идеологов. В среде населения они были безвредны, но в армии необходимо было считаться с ними и с карьеристами, которые опирались на них[580].

В 1659 г. Нейлор был выпущен из тюрьмы, а уже в 1660 г. он умер. В его лице политически–радикальное направление квакеров потеряло важнейшего своего представителя. Есть, впрочем, доказательство, что это направление исчезло не сразу и просуществовало еще довольно долго, но оно постепенно отходит на задний план и вытесняется движением Фокса. Бодрость Нейлора была сломлена тюрьмой; то же самое случилось и с мятежным духом всех «друзей». С 1656 по 1658 г. было посажено в тюрьму на различные сроки не меньше 3 тыс. квакеров; понятно, какое значение это имело для столь молодого движения. Это, естественно, должно было направить всю их энергию в определенную сторону, а при полной безнадежности и кажущейся безвольности всяких политических движений эта энергия должна была направиться в этико–религиозную сторону. В 1659 г. политическое направление еще раз ярко сказалось в уже упомянутой выше петиции «за доброе старое дело республики». Но при реставрации квакеры уже очень мало интересовались политикой и в силу этого были единственной некатолической сектой, одобрившей выпущенный Иаковом II в интересах католиков указ о веротерпимости.

При Карле II квакерам, однако, пришлось перенести немало преследований. Восстание приверженцев пятого царствия (Веннер и товарищи), начавшееся в январе 1661 г., снова вызвало подозрение в политических интригах, направленное против всех последователей крайних учений. Власти предписали, чтобы каждый подданный приносил присягу, а так как квакеры были вообще противниками всяких клятв, то они отказывались приносить и эту присягу. Этим они, конечно, постоянно навлекали на себя наказания.

Несмотря на все это, число их постоянно увеличивалось. Во время сильной чумной эпидемии в 1665 г. число их в одном только Лондоне доходило по крайней мере до 10 тыс. До 1680 г. численность их вообще постоянно возрастала, несмотря на то что они всегда давали большой процент эмигрантов, а также на то, что, принадлежа в большинстве случаев к низшим слоям населения, они давали, вероятно, наибольший процент смертности. Но с тех пор как квакерство было признано государственной властью, число его последователей стало непрерывно уменьшаться — сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. В настоящее время они, по крайней мере в Европе, совершенно исчезают. Из всех более крупных религиозных сект революционной эпохи квакеры наиболее стойко выносили преследования; между тем как баптисты и индепенденты подчинились, они оказывали такое пассивное сопротивление, что прямо утомили и обескуражили своих преследователей. Но ни для одной из остальных революционных сект добытые впоследствии равноправие и признание властью не имели такого рокового значения, как именно для квакеров.

III. Социально–экономическая сторона квакерства

Выше уже упоминалось, что квакеры очень скоро принялись за организациюпомощи своим подвергавшимся преследованию товарищам.Но чем крепче сплачивались их общины, тем чаще к этой помощи присоединялась еще другая, а именно — помощьбедным и неспособным к труду членам общины.Само собою разумеется, что эта помощь сделалась для общины источником множества забот и неприятностей; и это вполне понятно. Но многие, вероятно, изумятся в первый момент, услышав, что организация помощи очень сильно содействовалаупадкуквакерства; и изумление читателей еще возрастет, когда он услышит, что благодаря этой организации больше всего уменьшилось именно число бедных членов. Однако при ближайшем рассмотрении нетрудно понять, в чем тут дело.

Уже во время первых преследований случалось, что некоторые лица вступали в число друзей только для того, чтобы получить вспомоществование, т. е. для того, чтобы пожить на счет чужого увлечения и самопожертвования. Но это были отдельные случаи, которые нетрудно было проследить. Чем слабее становились преследования, чем менее опасной делалась принадлежность к квакерам, тем соблазнительнее также становилась возможность добыть себе вспомоществование, вступив в число друзей, тем более что это вспомоществование было щедрее, чем те, которые оказывали официальные попечительства о бедных. Таким образом, для квакерских общин возник настоящийвопрос о бедных.У Беркли имеются очень интересные сведения о том, какие разнообразные меры предпринимались для преодоления трудностей, скоторыми был связан этотвопрос. Надо было не только организовать добывание средств для вспомоществования и их распределения, но также и способ распределения, контроль над получающими вспомоществование, для того чтобы оно не досталось лентяям или мошенникам. То, что под гнетом преследований было делом любви, превратилось просто в обязанность, когда преследования прекратились, а так как опыт показал, что вспомоществование часто деморализовало и не приносило действительной помощи, то давать его стали с большим разбором. Возник вопрос, следует ли общине оказывать помощь лицу, только что прибывшему, и не обязана ли делать это община, из которой оно прибыло. Уже в 1693 г. в отчете на национальном годовом собрании говорится, что массы бедных «друзей» являются из сельских округов в Лондон и обременяют местную общину. В 1710 г. был выработан целыйзакон о бедных,касающийся общины «друзей». Были установлены правила относительно мест, из которых каждый должен был получать вспомоществование; к вновь прибывающим стали относиться критически. Самые общины квакеров становились между тем все респектабельнее; благодаря своей аскетической умеренности и трезвости, благодаря тесной связи между отдельными членами квакеры были оченьловкими дельцами.Это известное явление, которое наблюдалось уже у лоллардов. Аскетизм —буржуазнаядобродетель; таковою он является особенно до возникновения собственно крупной промышленности, когда новые капиталы нередко возникали благодаря бережливости.

В полемическом сочинении против квакерства «Змея в траве», опубликованном в конце XVII столетия, говорится: «Хотя квакеры вначале оставляли дома свои и семьи, жили на подаяние, путешествовали, проповедовали и восставали против богатства, пока его у них не было, все же они теперь так же крепко сидят в когтях мамоны, как и всякий из их ближних, а богатство они называют теперь даром и Благодатью Божьею» (The Snake in the Grass, 2 ed., 1697, стр. 16). To же самое выражено, только другими словами в письме квакераВильяма Эдмундсона,появившемся в 1699 г.: «И когда число наше возросло, тогда нас обуял такой дух, какой охватил евреев, вернувшихся из Египта. Он [дух] смотрел назад, в мир, торговал кредитом, которого не имел, и стремился быть богатым благами и сокровищами мира сего». Автор повествует, что среди квакеров развелась роскошь, что они стали строить прекрасные дома, носить хорошую одежду, питаться вкусными и обильными блюдами и, сверх того, начали курить табак (из соч. I. S. Rowntree, Quakerism: Past and Present, an Inquiry into the causes of its decline, Лондон 1859 г.). Сравнение с евреями и в других отношениях верно и представляет собой прекрасный пример того, что исторические движения всегда принимают совершенно иное направление, чем предполагали их инициаторы, и нередко даже направление прямо обратное. Квакерство выступило на историческую сцену как реакция против «иудействующего» духа достигших господства пуритан. Таким его изображает даже и Беркли–старший. Но правила квакеров, созданные по образцу древнего христианства, запрещали им заниматься искусствами и сделали их массу индифферентной даже к наукам. Общественных должностей они не могли занимать благодаря своему отношению к присяге и т. п.; от всяких доходных государственных должностей, аренд и проч. им приходилось отказываться. Вино и всякого рода спорт также были запрещены. При таких обстоятельствах они не могли не сосредоточить всей своей энергии на приобретении и по необходимости сделались такими же опасными конкурентами, как и евреи, хотя они и в приобретательной своей деятельности также до известной степени придерживались нравственных принципов[581]. В XVII и XVIII столетиях квакеры играли еще значительную роль в качестве сельских хозяев, а именно — в качестве пионеров современной агрокультуры(Торольд Роджерс,1. с., стр. 85), но в 1760 г. «друзья» сделали неплатеж церковной десятины обязательным, а вследствие этого квакерам — помещикам и крестьянам — оставалось только либо бросить землю, переселиться в город и заняться ремеслом, либо отказаться от своих верований. Одни сделали первое, другие — второе, и квакер–земледелец исчез из Англии. Зато в перечне знаменитых английских квакеров имеется довольно значительное число выдающихсябанкиров.Один из них, Гэрней, в 1866 г. нашумел на весь мир своим банкротством.

Вместе с коммерческой сметкой квакеры приобрели другое «иудейское» качество, именно — способность приобретать последователей.

В эпоху, о которой мы здесь говорим, все это имелось, конечно, только в зачатке, но и тогда уже начинало обнаруживаться явление, обратное пролетаризации; обнаруживалось оно в двух направлениях: с одной стороны, квакеры сделались осмотрительнее в приеме рабочих, с другой стороны, принятые рабочие или по крайней мере их дети обыкновенно очень скоро переставали быть пролетариями.

Дети принятых квакерами рабочих получали лучшее воспитание, чем обыкновенно получали дети рабочих, потому что они обучались либо в квакерских школах, либо на средства, выдаваемые школьным фондом квакеров. Когда они вырастали, им также оказывали поддержку, поэтому они часто могли делать буржуазную карьеру, и эта карьера была, благодаря изложенным выше причинам, тем лучше, чем лучшими квакерами они были. В начале XVIII столетия работников в общинах было так много, что друзья решили организовать посредничество для труда и отчасти осуществили это. Все это увеличивало материальное благосостояние рабочих, принадлежавших к числу квакеров, давало им возможность воспитывать детей для лучшей карьеры, но в то же время квакерство, благодаря своей аскетической морали, благодаря политической пассивности и вообще всему своему квиэтизму, потеряло привлекательность для тех рабочих, которые еще не прониклись буржуазным духом. Кроме того, по словам Раунтри в цитированном выше сочинении, организованная квакерами взаимопомощь мешала рабочим примыкать к ним из чувства собственного достоинства: многие боялись, что их присоединение к общине будет объясняться надеждой на вспомоществование[582].

Словом, квакера–пролетария постигла почти та же судьба, что и квакера–крестьянина. Он еще не исчез окончательно, но он сделался редкостью. По вычислению Раунтри, в начале XIX столетия в среде друзей бедных и нуждающихся во вспомоществовании насчитывалось меньше одной трети того количества, которое приходилось на них по среднему расчету для всего населения. Наоборот, число богатых значительно превышало норму.

Вряд ли нужно особенно пояснять, почему квакерство впоследствии не приобретало сторонников среди состоятельных классов населения. Для того чтобы представитель буржуазных классов решился примкнуть к общине с такими странными обычаями, какие квакеры сохранили даже еще и в XIX в., нужен был чрезвычайный энтузиазм, а такого энтузиазма квакерство вскоре не в состоянии уже было возбудить. Его религиозные принципы потеряли всякое значение для современного буржуа. Что ему религия, если она не признана государственной и не имеет влияния на массы? религия, не имеющая ни красивых церквей, ни выдающихся и остроумных проповедников? недостаточно рационалистическая для вольнодумцев нашего времени и недостаточно символическая для того, чтобы возбуждать умы? Словом, квакерство теперь только прозябает в качестве, так сказать, исторического пережитка. В Западной Европе нет элементов, необходимых для его возрождения; последнее было бы возможно исключительно только в России.

Однако несмотря на то что число последователей квакерства с конца XVII в. постоянно уменьшалось, оно все же в XVIII и в начале XIX столетия имело большое влияние, но только не как политическое, а какфилантропическоедвижение. Такое филантропическое движение, без сомнения, было уместно в то время, когда возрастающий промышленный капитализм доходил в своей эксплуатации до самых диких крайностей, пролетариат же был еще недостаточно силен для того, чтобы противопоставить ему организованное сопротивление. Во всех крупных реформационных движениях XVIII столетия квакеры играли выдающуюся роль. В Англии и в Америке они явились первыми и неутомимыми врагами рабовладельчества. Они стояли во главе движения, требующего реформу уголовного законодательства и системы тюремного заключения. Из рядов квакеров вышли выдающиеся представители науки и педагогии, а впоследствии также поборники политических реформ. Мы встречаем квакеров в чартистском движении, в котором они, правда, согласно своему учению, принадлежат к умеренному направлению, как, например, известный Стердж. Квакеров же мы находим в числе овенистов[583].

В 1809 г. Роберту Оуэну чуть не пришлось закрыть свои филантропические учреждения в Нью–Ланарке, так как его прежние компаньоны требовали закрытия из корыстных соображений. Тогда кроме «философа эгоизма» Иеремии Бентама к нему на помощь пришли только квакеры или их дети, давшие ему свои капиталы для продолжения реформ. Один из них, Вильям Аллен, доставил Оуэну впоследствии много хлопот своей оппозицией, но эта оппозиция, по признанию самого Оуэна, касалась исключительно религиозных, а не денежных вопросов. О других своих компаньонах из рядов квакеров, особенно о Джоне Уалькере, который вложил в предприятие свыше 30 тыс. фунтов стерлингов, Оуэн в своей автобиографии говорит с величайшим уважением. Не совсем безразличным, вероятно, было и то обстоятельство, что еще до осуществления своего предприятия в Нью–Лаварке Оуэн, по его собственным словам, водил в Манчестере близкое знакомство с двумя молодыми квакерами, повлиявшими на его духовное развитие. Имя одного из них впоследствии приобрело большую известность в мире науки; в каждом руководстве по естествознанию упоминается физик и химик Джон Дальтон. Имя второго не приобрело никакой известности, но зато оно именно для нас представляет некоторый интерес: по странной случайности, товарищ молодого Оуэна по манчестерскому колледжу, которого сам Оуэн называет своим близким другом, был квакером и носил встречающееся не особенно часто имяВинстэнли —имя самого радикального коммуниста эпохи английской революции. Нельзя установить, был ли это потомок «истинного левеллера»; однако невозможного в этом ничего нет.

Однако ближайшим преемником Джерарда Винстэнли, как уже нами упоминалось, был не Оуэн, а другой квакер, Джон Беллере. Но прежде чем мы обратимся к последнему, нам надо упомянуть еще об одном человеке, который и хронологически, и по своим идеям занимает место между Винстэнли и Беллерсом и который сыграл известную роль в истории социализма.

IV. Петер Корнелиус Плокбой

В 1659 г. в Лондоне появилось два памфлета, автор которых называл себя Петром Корнелиусом фон Цюрикцее. Долгое время их приписывали походному священнику и секретарю Кромвеля Гугу Петерсу[584], но фактически автором их был голландец Питер Корнелис Плокбой из Цирикзее — значительного в то время торгового города в провинции Зеландии. Один из этих памфлетов первоначально предназначался для Кромвеля, с которым автор, по его собственным словам, вел лично переговоры; но так как Оливер умер, то памфлет посвящается Ричарду Кромвелю и парламенту. В памфлете предлагаются средства для укрепления республики и внутреннего мира (отмена десятины и всякой государственной религии, равноправие всех христианских сект, полная свобода слова и т. д.), и он интересен своей аргументацией, но не вмещается в рамки нашей статьи. Зато второй памфлет безусловно заслуживает нашего внимания.

Несколько пространное заглавие этого памфлета гласит: «Предложение способа сделать бедняков этой и других наций счастливыми путем объединения известного числа подходящих и удобных для этого людей в общее хозяйство или в маленькую республику, в которой каждый мог бы сохранить свою собственность и заниматься без всякого принуждения тем трудом, который ему по силам. Средство избавить эту и другие нации не только от ленивых, дурных и испорченных людей, но также и от таких лиц, которые искали и нашли способыжить на счет труда других.С приложением приглашения вступить в это общество или маленькую республику»[585].

Приложенное в конце приглашение составлено людьми, уже привлеченными к делу и внесшими по 100 фунтов стерлингов каждый. Они называют автора «наш друг Корнелиус». В примечании, помещенном в конце брошюры, заявляется, что все интересующиеся проектом могут узнать адрес автора у издателя сочинения — известного уже нам Джильса Кальверта. Таким образом, не подлежит никакому сомнению, что проект был рассчитан нанемедленноеосуществление, что он был не изображением будущего, но «практическим» социализмом, который хотели осуществить сами его изобретатели. Однако изобретатель и его товарищи ссылаются на сделанные уже раньшеопыты.Денежными взносами должны были заведовать достойные доверия лица до тех пор, пока проектируемое общество будет в состоянии существовать собственными средствами. «А это, — пишут английские сторонники проекта, — думается нам, скоро будет возможно ввиду достоверных свидетельств различных людей, рассказывающих, что многие сотни людей в Семиградии (Трансильвании), Венгрии и в графстве Пфальцском, начавшие с малого, добились не только удобной жизни для членов своей общины, но также и возможности делать много добра другим, не принадлежавшим к их общине лицам».

Приведенные примеры относятся к остаткам моравских баптистских общин, и таким образом, мы видим, что коммунизм их в конце концов был перенесен в Англию. Благодаря наступившим вскоре после появления памфлета политическим событиям, т. е. агонии погибшей год спустя республики, до выполнения плана дело не дошло, но сделанные взносы показывают, что мысль, изложенная в памфлете, нашла себе почву в английских умах. Во всяком случае, сочинение появилось на английском языке; мысль, заключающаяся в нем, несомненно повлияла на ход развития идей в Англии и сама (в Англии же) получила дальнейшее развитие. Что идея этого проекта попала в Англию через Голландию, вполне естественно, но благодаря именно тому, что проникла она через наиболее развитую в экономическом отношении страну тогдашней Европы, проект не останавливался на примере моравских общин; мотивировка и разработка его претерпели существенные изменения, и весь он вообще носит гораздо более современный характер. Поэтому именно мы не можем обойти его здесь молчанием; социально–экономическая мотивировка выдвигается в этом проекте на первый план, религиозная же играет лишь второстепенную роль. Первая часть памфлета, в которой излагается собственно весь проект, носит исключительно социально–экономический характер; лишь во второй части, в заключение, имеются ссылки на христианскую любовь и на нравственное учение христианства.

«После того как я увидел, какое большое неравенство и беспорядок царят в мире между людьми; как не только дурные правители или государи, жадные купцы и промышленники, забывшие свой долг учителя и прочие обратили людей в рабство, но также и многие простые ремесленники или рабочие, пытаясь сбросить давящее их бремя или уйти от него, всюду заводят ложь и обман для угнетения честных и хороших людей, совесть которых не позволяет им применять такие приемы, — я решил сообща с другими воодушевленными общим благом людьми попытаться объединить четыре рода людей, из которых, главным образом, состоит мир, в одну семью или в одно хозяйственное целое. К этим четырем родам людей принадлежат земледельцы, ремесленники, моряки и сведущие в науке и искусствах люди. Это мы хотели сделать с тою целью, чтобы тем лучше стряхнуть иго светских и духовных фараонов, которые уже слишком долго господствовали над нашими душами и телами; чтобы восстановить снова любовь, справедливость и братское единение, которые существовали прежде, но теперь вряд ли где–нибудь встречаются; и наконец, чтобы убедить тех, которые видят величие только в господстве, а не в добрых делах, вопреки примеру и учению Господа Иисуса, явившегося в мир не для того, чтобы принимать услуги, но чтобы служить, и отдавшего жизнь Свою за многих». Иисус сказал своим ученикам: «Кто из вас хочет быть больше всех, пусть тот будет слугою всех». В действительности же происходит как раз наоборот. Самыми большими считаются те, у кого больше всего слуг. «То, что люди называют величием, отличается от христианского величия так же, как свет отличается от тьмы».

Затем следуют возражения против «тех, которые называют себя священниками или духовенством» и которые «для того, чтобы люди охотнее работали на них, уверяют этих людей, что они заботятся об их душах, как будто они могут любить невидимую для них душу и в то же время не обращать внимания на видимое тело». Все это «ложь и обман», а «поэтому вернемся к тому милосердию, которое сочувствует страданиям тела так же, как и страданиям души».

Таково краткое введение к этому проекту общества, которое лучше всего можно назвать коммунистическим хозяйственным товариществом с ограниченной частной собственностью. В пределах товарищества уничтожается только эксплуатация, но не собственность; последняя должна продолжать свое существование на основании 10–й заповеди. Земля, деньги и движимое имущество, которые кто–нибудь приносит с собой в общину, считаются его собственностью и закрепляются за ним, нодоходовс них онне получает.В случае смерти его имущество наследуют дети или родственники, если, конечно, он не завещал его общине. Желающий уйти из общины обязан заявить об этом, и тогда имущество его ему возвращается. Если ценность имущества не превышает 100 фунтов стерлингов, оно возвращается немедленно; если же ценность имущества превышает 100 фунтов, то три четверти выдаются через год, «а одна четверть немедленно, для того чтобы никто не был в затруднении оставить общину». Если общество будет разогнано или разрушено властью тиранов, то после удовлетворения кредиторов предполагалось все наличные капиталы и земли разделить поровнуисключительно между бедными членами,у которых ничего нет, и между бедными родственниками других членов, если таковые окажутся. Молодые люди, желающие покинуть общество — для того чтобы вступить в брак с лицами, не принадлежащими к обществу, или по другим соображениям, — должны получать известную Долю доходов, полученных со времени их рождения или вступления в общество; если же таких доходов не было, то общество должно выдавать им по своему усмотрению известную сумму.

Для начала подходящие люди — «отцы» — должны собрать известный фонд; при помощи этого фонда должны быть приобретены или построены два дома: один в лондонском Сити, достаточно большой, чтобы в нем могли жить 21–30 семейств, и могущий служитьскладоми помещением длявсевозможныхлавок; другой,больший, — в деревне вблизи реки;последний должен был служитьцентром всех производствобщины и общим местом жительства земледельцев, ремесленников, учителей и моряков. Между домом и рекой должно быть достаточно места для пристани («кеу»), и дом должен быть расположен так, чтобы река или канал прикрывали его и чтобы его можно было отделить от окружающей местности подъемным мостом. Рыболовство облегчалось устройством шлюзов.

Дом должен быть устроен с наибольшей целесообразностью; в нем должны быть «как общие, так и отдельные помещения, для того чтобы не стеснять свободы и удобства обитателей». В нем должны иметься «спальная и приемная для каждого женатого мужчины», большое помещение для платья и белья, кухня, столовая, зал для детей, погреба для съестных припасов и напитков, отдельные помещения для больных, врачей и хирургов, а также и для «книг, карт и инструментов», необходимых для занятия «свободными искусствами и науками».

Руководители и должностные лица избираются членами и всегда только на один год, чтобы не могло возникнуть чиновной иерархии. Заведующий припасами избирается только на полгода. Касса находится под тройным запором и под охраной трех лиц, из которых каждый имеет один ключ. Впрочем, твердо установленных, неизменных правил должно было быть как можно меньше. Всякому предоставлена полная свобода, посколько она не противоречит общему благу; всякому предоставлялось делать все, что не противоречит «Царствию Божию» и разуму. Усмотрению каждого предоставлено, между прочим, выполнение обрядов крещения, причащения и т. д., так как выполнение их менее возбуждает сомнения, чем невыполнение[586].

Первое время рекомендовалось принимать, главным образом, людей холостых, «для того чтобы мы при небольших расходах как можно скорее начали получать доходы».

Что касается самого производства, то для всех членов товарищества был установленшестичасовой рабочий день;притом каждый мог по желанию работать либо три часа до обеда и три часа после обеда, либо шесть часов с утра, что, вероятно, предпочли бы многие, особенно в жаркое летнее время. В воскресенье вообще никаких работ не было; для рабочих же, работавших для общины по найму, был установлен двенадцатичасовой рабочий день, до тех пор пока они «будут способны и согласны присоединиться в нам». Лучшие рабочие выбираются на должность мастера, но для мастеров, так же как и для простых рабочих, установлен шестичасовой рабочий день.

Члены общины, занятые в городском товарном складе, ежегодно должны поочередно проводить известное время в сельском доме общины и участвовать там в работах для расширения своих технических знаний и ради других связанных с пребыванием в этом доме выгод.

Все дети должны обучаться двум или трем ремеслам; это, однако, не помешает им быть всегда веселыми и бодрыми, так как им в крайнем случае придется работать шесть часов ежедневно и так как они будут избавлены от семилетнего рабского труда, на который обречены все дети, особенно английские. В свободные от работы часы дети могут по желанию обучаться наукам и искусствам; дети, которые еще ходят в школу, работают ежедневно по три часа и в сельском хозяйстве, и в ремесле. Все эти правила совершенно одинаковы и для бедных, и для богатых, между прочим, даже для детей богатых посторонних лиц, которые могли бы попасть в школы товарищества, как только последнее обзаведется штатом хороших учителей.

Девочектакже кроме домашнего хозяйства предполагалось обучать ремеслам для того, чтобы они всегда могли иметь заработок, если бы им впоследствии вздумалось покинуть товарищество.

Что товариществоэкономическибудетпроцветатьи все больше будет расширять свое производство — это, по мнению автора, явствует из следующих соображений:

1. Оно«небудетзапрашивать»,но«в противоположностьпринятомуобычаюбудетпродавать по самым дешевым ценам».

2. Члены его «будут пользоваться более дешевым жилищем и более дешевыми средствами к жизни».

3. Оно будет в состоянии изготовлять «лучшие продукты за ту же цену».

Автор излагаетвсе выгоды общинного хозяйства,а также соединения земледелия с промышленностью; он показывает, что каждая отрасль промышленности находится в зависимости от других; что по мере расширения одной расширяются и другие; что на сложности и многосторонности хозяйства основывается гарантия солидности предприятия. Автор рисует нам соблазнительную картину постепенного расширения хозяйства, рассказывает, что со временем товарищество само будет заниматься кораблестроением, будет строить суда для рыбной ловли в открытом море и для вывоза своих продуктов на континент. В домашнем хозяйстве коммунистическое начало окажется выгодным во всех отношениях прежде всего вследствие облегчения труда. Каждый получит возможность выполнять свою работу совершенно спокойно. Если все будет проделываться по известному порядку, то двадцать пять женщин, вместе взятых, будут иметь меньше хлопот, чем имеет одна в отдельном хозяйстве. Но «помимо большого удобства (lase) совместная жизнь представляетбольше выгоды».Когда 100 семей живут вместе, тодвадцать пятьженщин могут выполнить ту работу, которую обыкновенно делаютсто,а остальные 75 могли бы занятьсяпроизводительным трудом, и многие из них даже предпочли бы его.Можно было бы делать сбережения и в других областях; вместостаочагов понадобилось бы, может быть,четыре или пять:один в кухне, один в столовой, один в детской и т. д. Кроме того, если бы потребление не покрывалось продуктами собственного хозяйства, то можно было бы покупатьдешевле, покупая большими партиями.Таким образом, собственное хозяйство и соединение сельского хозяйства с промышленностью оказывалось выгодным во всех отношениях.

«Между тем как промышленники обременяют своих рабочих тяжелой работой за низкую плату, унас, наоборот, прибыль предпринимателя достанется на долю рабочего, что даст ему возможность пользоваться достаточным отдыхом».

Предприниматели, стоящие вне товарищества (in the world), «постоянно колеблются между страхом и надеждой», в общине же «каждый спокойно занимается своим делом».

Товариществу нечего бояться конкуренции. Если бы даже другие купцы, чтобы отбить у него покупателей, понизили свои слишком высокие цены, что было бы весьма желательно, то все же выгоды крупного хозяйства дали бы товариществу возможность производить дешевле, чем другие предприниматели. Нужно только остерегаться, чтобы не оттолкнуть покупателя какими–нибудь доктринерскими странностями. Если покупатели захотят получить одежду с каким–нибудь украшением, то не следует отказывать им под тем предлогом, что украшать себя — грех, этим можно достигнуть только того, что покупатели откажутся покупать здесь, т. е., таким образом, члены товарищества сами себе будут наносить вред. Конечно, очень дурно, что Адам ел плоды древа познания добра и зла, как замечает Плокбой юмористически, но людей можно излечить от тщеславия только примером и воспитанием. Отказ от изготовления украшений был бы неразумием уже потому, что выросшие в товариществе молодые люди, которые впоследствии пожелали бы выйти из него, имели бы гораздо меньше шансов найти заработок, если бы не умели изготовлять украшений[587].

Сами члены товарищества должны были одеваться по возможности просто, хотя тем, кто имел на это средства, не возбранялось изготовлять свои одежды из лучшего материала. Это позволялось уже для того, чтобы бедные, встретив такого человека на улице, знали, что могут ожидать от него помощи. Такая мотивировка носит несколько натянутый характер, но она только намечает выход, которым впоследствии воспользовались сами квакеры. Беркли и Беллере также позволяли носить более тонкие сукна.

Товарищество представляет еще и некоторые другие выгоды: молодым людям не нужно, как это случается нередко, вступать в брак преждевременно, только для того чтобы избавиться от рабской зависимости от своих родителей; они могут выбирать себе спутников жизни вполне обдуманно и совершенно свободно, так как они не обязаны вступать в брак непременно с членами товарищества.Учителя товарищества не бывают вынуждены ради своего существования учить тому, во что они сами не верят,так как свобода совести ничем не стеснена и все секты равноправны. Членам товарищества не приходится бояться ни болезней, ни старости, им нечего опасаться за участь своих детей после своей смерти.

Товарищество ведет торговлю с внешним миром, открывает свои школы за известное вознаграждение детям посторонних людей; сообразно с этим его врачи и хирурги должны также помогать посторонним — богатым за вознаграждение, бедным — даром. В то время как одни врачи посещают больных, другие в определенное время должны оставаться дома и давать посетителям советы.

Богатые люди, желающие воспользоваться выгодами совместной жизни, могут жить в доме товарищества в качестве жильцов, уплачивая за свое содержание. Если они пожелают работать, то будут получать квартиру и одежду бесплатно. В середине и в конце каждого года должен производиться расчет и распределение части чистой прибыли, для того чтобы каждый член имел возможность оделять бедных, делать подарки друзьям и т. п.

Товарищество должно построить большое помещение для собраний с расположенными в виде амфитеатра сиденьями; перед каждым из сидений устроен столик для чтения и письма. В этом помещении происходят чтение лекций, диспуты и т. д., в которых могут принимать участие и посторонние лица. На собраниях каждый свободно может выражать свои мнения. Во время еды царит веселье и отсутствуют всякие церемонии. За столом поочередно прислуживают все молодые люди для того, чтобы никто из них не проникся ложной гордостью.

В заключение в проекте перечисляется 72 ремесла, которыми могло бы заняться товарищество. Затем говорится: «Как только в окрестностях Лондона будет устроено такое товарищество для доставления занятия бедным, мы можем открыть второе — вблизи Бристоля, а затем еще одно — в Ирландии, где землю можно будет купить за очень дешевую цену и где можно подучить массу дерева для постройки домов, судов и других надобностей».

Во втором отделе, в котором заключается религиозно–этическое обоснование проекта, особенно характерно следующее место: «Эти общества и товарищества (fellowships) не всегда встречались так редко; они уже в очень давние времена процветали, пока в них не вошли враги первобытной невинности. Под их влиянием жизнь, которую люди были обязаны вести сообразно с заповедями Христовыми, стала считаться чем–то таким, что каждый по своему произволу мог принять или отвергнуть. Между тем сами враги невинности вели высокомерную и никому ненужную жизнь, святость которой далеко превышала то, что нужно для избавления, и дала повод к учреждению многих орденов для ленивых и жирных животных — я подразумеваю монахов и т. п. — и ко многим выдумкам и мошенничествам».

Это было написано в 1659 г. Три года спустя Плокбой, успевший за это время вернуться в Голландию, выступил с новым проектом хозяйственного товарищества, которое он теперь, однако, предлагал устроить голландской колонии в Новых Нидерландах, в Северной Америке. Лет тридцать тому назад Этьен Ляпеер, незнакомый с английскими брошюрами Плокбоя, писал по поводу брошюры, в которой изложены основные черты плана Плокбоя, следующее:

«Мысль, что колонизация стран умеренного пояса бедными людьми (т. е. рабочими) требует совсем особых мероприятий,прекрасно изложена в одном из наиболее интересных сочинений той эпохи, в«Kort en klar ontwerp door Pieter Cornelys Plockboy, 1662»»[588].

Мы не могли достать этой брошюры, но если она не особенно отличается от брошюры, содержание которой было нами предложено выше (нет никаких оснований предполагать это), то вполне понятно, почему она произвела на Лапеера сильное впечатление. Плокбой, несомненно, обладал чрезвычайно ясным умом и хорошо понимал экономические явления. В его проекте заключается не только сознательное и планомерное соединение земледелия с промышленностью, но также и попытка более тесного, можно сказать, органического соединения города и деревни, причем различия между ними не предполагалось уничтожить, а предполагалось лишь ввестиболее рациональное разделение труда: производствомдолжна была заниматься организованнаяколония, обменом — город.Далее мы видим, что Плокбой выступил решительным противникомаскетических тенденций,которые преобладали у большинства коммунистов той эпохи и составляли один из характернейших признаков коммунизма и с которыми ему надо было считаться. Мы уже · видели, как он не без иронии поясняет своим единомышленникам, что они сами повредили бы себе, если бы отказались производить предметы роскоши, и что такими средствами нельзя изменить мир. Но им руководят вовсе не одни только коммерческие соображения. Между занятиями, которые должны были иметь место в колонии, Плокбой, наряду с науками и прочими «свободными искусствами» — «liberal arts» — приводит также и музыку, о которой многие квакеры, например, совсем не упоминают, между тем как другие признают ее лишь постольку, поскольку она нужна для пения религиозных гимнов. Одним словом, не может быть сомнения, что с нами говорит современник Рембранта и Яна Стена. В его плане нет и признакаотречения от мира,он дышит здоровойлюбовью к жизни;весь план основывается, главным образом, наэкономических преимуществахорганизованного в крупных размерах производства — как в промышленности, так и в торговле. В последнем смысле он прямо предвосхищает идею современных больших универсальных магазинов. Городской дом спроектированного Плокбоем общества представляет собой в сущности не что иное, как зародыш таких магазинов вроде«Whiteley»,«Magasin du Louyre», «Basar garson».

Но затронув этот вопрос, мы затронули также другую сторону проекта Плокбоя. Теряя в смысле утопичности, проект приобретает некоторыебуржуазные черты.Товарищество производит дляприбыли.Несмотря на все предписания, клонящиеся в пользу бедных, оно носит настолько ярко выраженный характер торгового (можно бы даже сказать: акционерного) общества, как ни один другой коммунистический проект той эпохи. Другие общества того времени основывались ради религиозных целей или вообще в противоположность «миру»; буржуазными они становились вопреки намерению их основателей в силу исторической необходимости. У Плокбоя противопоставление общества «миру» еще не совсем исчезло, но значительно ослабело; противоположность между обществом и «миром» не носит религиозного характера и очень мало отражается на образе жизни его членов. Колония предоставляет каждому по–своему достигать блаженства на небе, а поскольку это не нарушает производства, также и на земле. «Там, где этому не препятствует необходимость, должна царить свобода», — пишет Плокбой. Замечательно также его стремление облегчить уход из общества тем, кто не желает в нем оставаться. Общество должно все делать лучше, чем делает «мир», но оно не должно лишать себя и своих членов преимуществ, даваемых последним. При таких взглядах уступки буржуазному духу эпохи были неизбежны; тем не менее проект Плокбоя не является реакционным по сравнению с произведениями его коммунистических предшественников и современников; наоборот, мы видели, что все коммунистические предприятия той эпохи кончались буржуазнейшим образом и в лучшем случае являлись замкнутыми обществами, которые хозяйничали и работали лучше, чем окружающий «мир», вступали с ним в конкуренцию и при этом довольно часто оказывались победителями. Эти факты были известны Плокбою; он, несомненно, был хорошо знаком по крайней мере с известной частью таких общин. То, что он сумел вывести из всего этого надлежащее заключение и сумел встать на фактическую почву, было немалой заслугой даже с его стороны — со стороны гражданина наиболее развитой в коммерческом отношении страны той эпохи. Социализму так или иначе надо считаться с буржуазным обществом, и Плокбой первый последовательно провел мысль, что надо пойти дальше буржуазного общества, вместо того чтобы возвращаться назад. Но экономически это было достижимо лишь при помощи организованного в больших размерахкооперативного товарищества.По нашему мнению, Плокбой был провозвестником (он писал в 1659 г.) поворота от христианского и утопического коммунизма к современной идее о товариществе. Во что бы ни превратилась эта идея, в историческом смысле провозглашение ее являлось важным шагом, заслугой, которая, безусловно, достойна быть отмеченной.

V. Джон Беллере, адвокат бедных

а) College of Industry

Все историки, знакомые с социальными условиями Англии в XVIII в., единогласно признают, что положение беднейших классов, особенно сельских рабочих, с падения республики (1660) до конца этого столетия было постоянно самым плачевным. При реставрированной монархии законодательство, поскольку оно касалось хозяйственной жизни нации, было, безусловно, классовым законодательством в пользу крупных лэндлордов, а революция 1688 г. только расширила влияние коммерческих классов на правительство, наряду с земельной аристократией. Лэндлорды выступали представителями как своих собственных интересов, так и интересов коммерсантов. Для трудящихся классов их господство влеклоухудшениеположения на долгое время. Что не успели сделать Стюарты в интересах имущих, то старались наверстать теперь. К упомянутым уже выше (в десятой главе) привилегиям, данным лэндлордам при Карле II, в 1677 г. прибавился закон, согласно которому все долгосрочные аренды, относительно которых не мог быть представлен документальный договор, были объявленыкраткосрочными;но такие договоры существовали только в очень редких случаях. Отчасти договоры никогда не попадали в руки крестьян, отчасти же арендные отношения основывались на передаваемых от отца к сыну юридических отношениях, восходящих еще к феодальной эпохе. В обоих этих случаях, да и во многих других мелкие крестьяне и арендаторы не в состоянии были добиться перед судом признания законности своих арендных прав. Таким образом, была дана возможность превращать земельные отношения, при которых мелкие арендаторы еще могли бы существовать, в такие, при которых они должны были бы работать и жить хуже скота или уступить место арендатору–капиталисту. Зато наряду с пошлинами на ввоз зерна были установленыпремии за вывозего, для того чтобы улучшение в обработке почвы не вызвало понижения цен на хлеб. Ухудшению положения мелких крестьян и сельских рабочих способствовало, далее, огораживание, т. е. захват лесов, болот и пустырей лэндлордами. В прежнее время крестьяне и сельские рабочие, по свидетельству многих авторов, в том числе и Маколея, покрывали свою потребность в мясе, главным образом, пойманной или убитой дичью, и продажа дичи доставляла им некоторый побочный заработок. С царствования Иакова I им это тоже стали постепенно запрещать, причем издание закона в этом направлении мотивировалось, между прочим, тем, что охота способствует ничегонеделанью; иными словами, дает возможность уклоняться от каторжного труда в пользу землевладельца.

Расцвет торговли и рост денежных доходов имущих классов, о котором с таким восторгом писали[589]в конце XVII столетия экономисты, как, например, Вильям Петти, Джошуа, Чайльд и др., лишь для весьма незначительной части трудящихся классов принес облегчение; положение же масс он, наоборот, ухудшил. Между тем как цены и прибыль сильно возросли, заработная плата насильственноудерживаласьнанизком уровнеблагодаря устанавливаемым судьями таксам. Об этом свидетельствуют многие документы, которые были отысканы, главным образом, благодаря трудам Торольда Роджерса, но если бы даже их не было, то достаточно было бы того факта, что недельное жалованье рядовых солдат, доходившее во время кромвелевской республики до 7 шиллингов 6 пенсов, в 1685 г. упало до4шиллингов 8 пенсов[590]. Если люди шли за такую цену на военную службу, то, очевидно, общее положение рабочих ухудшилось; заработная плата упала настолько, что в сельских округах и в домашней промышленности приходилось ее дополнять вспомоществованиями изкапиталов для бедных.Налоги в пользу бедных достигли неслыханной высоты: общая сумма их составляла более трети государственного бюджета. Чарльс Давенан считал, что в 1696 г. бедные и нищие составляли почти четверть всего населения; не удивительно, что все стали заниматься вопросом, как изменить такой порядок вещей. Возникла целая литература о бедных и о способах помощи им[591].

Во всей этой литературе можно проследить два существенно различных воззрения, которые, конечно, не везде обнаруживаются с одинаковой яркостью; одно из них исходит из точки зрениябуржуазныхклассов и ищет средстваизбавиться от бедных;другое имеет в виду уничтожение бедности ради самих бедняков и более или менее определенно стремится к лучшей организации всего общества. Типичным, или классическим, представителем первого направления следует признатьДжона Лока,знаменитого философа–сенсуалиста[592]. Другое филантропически–социалистическое или, если угодно,гуманитарноенаправление имело своим лучшим и наиболее последовательным представителем квакераДжона Беллерса[593].

Джон Беллере родился в 1654 г. и был сыном состоятельных родителей. Будучи сам квакером, он, согласно чуть ли не обязательным постановлениям друзей о браке, женился на дочери квакера и, таким образом, сделался одним из совладельцев (Lord of the Manor) Кольд Ольдвайна в Глочестершире. Благодаря своей принадлежности к секте, которая тогда еще считалась опальной, Беллере не мог сделать политической карьеры, поэтому он предался занятиям и филантропическим предприятиям. В его биографии в «Dictionary of National Biography» говорится, что он «всегда был занят филантропическими планами». В числе его друзей былиВильям Пен,знаменитый основатель Пенсильвании, а также врач и естествоиспытатель ГансСлоон,значительное пожертвование которого положило основание учреждению Британского музея. Несмотря на свое несколько слабое телосложение и частые недомогания, Беллере дожил до 71 года и умер в 1725 г. Беллере был одним из лучших людей своей эпохи и, по выражению Маркса, «истинным феноменом в истории политической экономии»[594].

Первое интересующее нас здесь сочинение Беллерса написано в 1695 г., в один из семи последовавших друг за другом голодных годов, пресловутых «семи голодных годов», которые в конце XVII столетия посетили английский рабочий класс и довели платежеспособность рабочих до чрезвычайно низкого уровня. Буквальный перевод заглавия написанного Беллерсом трактата таков:«Проект учреждения рабочего колледжа всех полезных ремесел и сельского хозяйства»;в сущности же Беллере имел в виду рабочую колонию, илитоварищество,рабочих. Беллере в двух местах трактата поясняет, почему он выбрал название «College of Industry»[595]. «Лучше было бы назвать его колледжем, чем рабочим домом (workhous), потому чтоколледжзвучит приятнее и затем потому что в нем могут быть преподаваемы всевозможные полезные предметы», — писал Беллере на стр. 11. В заключительной главе, где он разбирает возражения, которые может встретить его проект, он говорит, что «Workhous» слишком отдает «Bridewell’eм» — тогдашним исправительным заведением. Но названиеобщина —community — также не подходит, так как не все в ней общее. Название этого учреждения колледжем служит указанием на то, что пребывание в нем добровольно. Беллере отлично сознает двойственный характер своего проекта и ясно дает понять, что его заставили не пойти дальше чисто практического соображения. С истинно квакерскою откровенностью, к которой присоединяется известный юмор, нередко проглядывающий в его сочинениях, Беллере отвечает на вопрос, почему бедные, т. е. рабочие, не будут пользоваться всем доходом от колледжа:«Потому что богатые совершенно не в состоянии жить иначе как насчет труда других,лэндлорды живут трудами своих арендаторов, а купцы и промышленники — трудом своих рабочих». В этих словах выражается, впрочем, и теоретический взгляд Беллерса. Однако кроме высказанного выше нелестного для богачей соображения, у Беллерса есть еще и другие причины желать, чтобы колледж давал доход. Для того, чтобы устроить его на достаточно широкую ногу, необходимо много денег, а между тем «1000 фунтов легче достать для дела, дающего доход, чем 100 фунтов для благотворительных целей». Чем больше денег вложено в какое–нибудь предприятие, тем больше шансов есть на то, что люди будут заботиться о его преуспевании и тем больше будут заинтересованы в нем. Чисто благотворительным учреждением колледж не должен быть уже и из–за того, чтобы рабочий, вступающий в него, имел на негоправо.Комфортабельная жизнь в колледже должна являться «уплатойдолгабогачей рабочему,а не актом благотворительности»;только излишек, остающейся после оплаты всех расходов по содержанию членов колледжа, может считаться доходом на капитал общества.

Беллере считает, что для учреждения колонии из трехсот работоспособных лиц нужен капитал в 15 тыс. фунтов стерлингов в том случае, если земля и проч, будут не арендованы, но куплены, что безусловно предпочтительнее (он делает следующий расчет: 10 тыс. ф. ст. за землю, 2 тыс. за скот и разные запасы и 3 тыс. фунтов стерлингов на сооружение мастерских, приобретение инструментов и т. п. для промышленных работ). Минимальный взнос 25 ф. ст.; взнос в 50 ф. ст. дает право совещательного голоса, однако никто, сколько бы он ни внес, не должен иметь больше пяти голосов.

Рабочее население колледжа Беллере сообразно со средствами последнего распределяет следующим образом:

44 промышленных рабочих (ремесленников и т. д.), в том числе один надзиратель и один заменяющий его;

82 женщины и девушки, которые выполняют всевозможные домашние работы (между прочим, пряденье и т. п.) и, кроме того, ведут молочное хозяйство;

24 полевых рабочих (мужчин и мальчиков), в том числе управляющий с женой;

всего 150 человек, работа которых удовлетворяет все потребности колледжа, 10 человек оплачивают своим трудом необходимые топливо, железо и т. д., 5 человек — плату за наем помещений, а 35 человек — арендную плату. Если аренды не приходится платить, то продукт труда последних 35 человек прибавляется к продукту труда остальных 100 человек, который и составляет прибыль предприятия. Таким образом, прибыль, даже если земля будет арендованная, составит 1 тыс. ф. ст., принимая ценность годового продукта каждого рабочего равной 10 фунтам. Беллере, впрочем, считает, что средняя годовая производительность каждого рабочего равняется 15 ф. ст.

К такому определению излишка продуктов, который соответствует уровню прибавочной стоимости в 45 процентов (300 :135), Беллере, по его собственным словам, пришел благодаря «сравнению с нациею», ибо «я полагаю, что не больше двух третей, а быть может, даже половина нации выполняет полезную работу, и все–таки все имеют возможность существовать». Далее, колледж может дать массу хозяйственных выгод: получились бысбережения,не было бы расходов намагазины,на содержаниепосредникови других бесполезных лиц, не было бы расхода нанаем адвокатов,наневыгодные долгии т. д. Расходы нажилища, топливо, изготовление пищи и покупку съестных припасовуменьшились бы. Продукты с небольшими изъянами не приходилось бы бросать, но можно было бы употреблять в собственном хозяйстве. Многие женщины и дети были бы занятыпроизводительнымтрудом, и сверх того, можно было бы избегнуть значительнойпотери временипри периодической безработице. Далее, выгодно также для колледжа соединение промышленности и земледелия. Поля, которые пришлись бы на промышленное население, обрабатывались бы лучше, чем обыкновенно теперь обрабатываются поля ремесленников, потому что колледж держал бы больше скота, а благодаря этому лучше удобрял бы землю и вообще имел бы возможность вести более рациональное хозяйство. Очень удобно то, что во время уборки урожая к сельскохозяйственным работам могут быть привлечены не только полевые рабочие, но также ремесленники и проч., и что вообще рабочие силы могут быть распределены сообразно необходимости.

Наряду с устранениемпосредничестваи излишних расходов, которые вызываются отделениемземледелияотмануфактуры(к этой теме Беллере возвращается еще и в другом месте), для колледжа представит также выгодуустранение спекуляции.Колледж производит, главным образом, длясобственного потребления;все, что не идет в употребление, по мере возможности должно поступатьв запасили расходоваться нарасширениеиусовершенствование предприятия.Ежегодно должен производиться подсчет прибыли, и последняя должна распределяться между акционерами сообразно с их взносами. Акционеры по своему усмотрению могут либо получить свою долю прибыли, либо присоединить ее к первоначальному взносу. Однако заводить в целях спекуляции торговлю паями — stock jobbing — воспрещается, так как спекуляция «портит всякое хорошее дело»; если кто–либо пожелает продать свой пай, то другие пайщики имеют право выбрать по большинству голосов покупателя, который приобретает права прежнего пайщика, причем мерилом ценности пая служит последняя оценка предприятия. О прибыли может идти речь лишь в том случае, если рабочие в колледже будут уже вполне хорошо обставлены, это должно делаться в противоположность тому, что делается в обыденной жизни, где «промышленники стараются отнять один у другого все, что только можно», и вследствие этого«понижают уровень потребностей рабочего и не заботятся о том, что последний мало получает,а лишь о том, чтобы самим получить как можно больше».

Рабочие в колледже должны соблюдать установленное рабочее время, пока они находятся в цвете сил; по мере приближения старости они постепенно начинают работать все меньше, «а по достижении шестидесятилетнего возраста они могут быть назначены надсмотрщиками (если не были назначены ими раньше за особые заслуги). В смысле легкости работы и приятности жизни должность надсмотрщика дает то же, что могут дать накопленные в кармане частного лица богатства».

Правила работы должны быть составлены по образцу правил, существующих в Лондоне для наилучше обставленных «учеников» (prentices).

Замечательны также следующие установления колледжа:

Руководители отдельных отраслей производства и другие должностные лица (надзиратели),подобно простым рабочим,не должны получать денежного вознаграждения,а только соответственное содержание натурой.

Жилые помещенияколледжа состоят изчетырех флигелей:один предназначается дляженатых людей,другой — дляхолостых молодых людей и мальчиков,третий — длянезамужних женщин и девочек,наконец, четвертый — длябольных и стариков.За трапезами, которые должны быть общими, услуживает молодежь (мальчики и девочки поочередно).

Мастерские также должны быть отдельные. Молодые люди до 24 лет и девушки до 21 года считаются в колледже «учениками»; достигнув этого возраста, они могут по желанию покинуть колледж или вступить в брак.

Вначале особенное внимание должно быть обращено на привлечение известного числа дельных работников, которые могли бы подавать хороший пример; остальной контингент могут составить ученики. Начинать следует с молодежи; «старые люди, — говорится в предисловии, — подобны глиняной посуде: их нелегко переделать; дети же больше похожи на свежую глину, только что взятую из ямы». Если поэтому бедные вначале окажутся неуступчивыми, то богатые (давшие деньги на колледж) не должны терять терпения. «За семь — в крайнем случае за четырнадцать — лет может подрасти молодежь, для которой такая жизнь покажется более естественной».

Большое значение придается преподаванию — и не только предметам преподавания, но и способам его. В нем должны соединяться труд и обучение, оно должно действовать больше наглядным способом, чем словами, больше практическими упражнениями и опытом, нежели заучиванием правил. Если дети будут читать для собственного поучения, то будет лучше, если они станут читать сообща. «Когда дети друг другу читают вслух и ведут между собою разговоры, это производит гораздо более глубокое впечатление, чем чтение про себя, подобно тому как мы дольше сохраняем в памяти голос человека, чем лицо его».

Состоятельные люди могут за известную плату поступать в колледж пансионерами, но лишь под условием добропорядочного поведения. Колледж будет также принимать за известную плату на воспитание и обучение детей состоятельных родителей; для этих детей соединение труда с преподаванием также окажется чрезвычайно полезным. «Видя, что другие работают, они в свободное время, вместо того чтобы играть, будут обучаться какому–нибудь ремеслу, потому что труд утомляет не больше, чем игра. Глядя на работу других, дети также развлекаются, подражая им, как и во время игры». Развитие физической силы и ловкости так же важно для богатых, как и для бедных, для ученых — так же, как и для ремесленников. «Обучение, не связанное с физическим трудом, немногим лучше, чем обучение безделью… Физический труд установлен Богом… Труд так же необходим для здоровья тела, как еда для правильного функционирования последнего; страдания, которые человек старается избегнуть, уклоняясь от работы, ему впоследствии придется переживать благодаря дряхлости (for what pains a man saves by Ease, be will find in Disease)… Физический труд дает светильнику жизни новое масло, когда мысль зажигает его, одна только мысль скоро истощила бы его… И труд должен быть целесообразным, а не только утомляющим тело. Ребячески глупое занятие отупляет детский ум»[596].

Колледж, разумеется, должен иметь порядочную библиотеку, сад для разведения лекарственных растений, лабораторию для приготовления лекарств и т. п.

Беллере говорит, что при расчете рабочих сил колледжа он выбрал число 300 лишь для того, чтобы наглядно показать отношение между необходимым и прибавочным трудом. Колледж может быть гораздо больше; в нем может быть до 3 тыс. членов, особенно в тех округах, где изготовляются продукты для вывоза; к тому же колледжу нет надобности ограничиваться перечисленными ремеслами; в него могли бы даже вступить и воспользоваться его преимуществами моряки, если бы они согласились предоставлять ему свои товары или выручку от продажи их[597].

Одним словом, колледж должен был представлять собой мир в миниатюре (an epitomy of the world).

«Какие бы превратности судьбы ни постигли устроенный таким образом колледж, все же его можно будет уничтожить, только уничтожив всех членов его. Если бы его разграбили, то достаточно было бы двенадцати месяцев, чтобы он снова был восстановлен подобно траве, которая, будучи скошена, на следующий год снова вырастает. Труд, так же как и земля, дает продукты, и когда люди объединены, то они помогают друг другу, когда же каждый живет сам по себе, то они если и не грабят друг друга явно, все–таки не приносят пользы».

Первое издание «Proposals» Беллере посвятил своим единомышленникам, «друзьям света, которых в насмешку называют квакерами». «Мысль о вашей чрезвычайной подвижности и энергичном участии во всех делах этой жизни, о вашей обширной благотворительности, выразившейся в поддержке ваших, а также и других бедных, мысль о вашей общепризнанной нравственности и о вашей религиозной искренности, известной Господу Богу, заставила меня посвятить эти предложения вам для серьезного обсуждения; ибо я считаю вас в то же время очень хорошо организованной корпорацией, у которой может появиться желание осуществить такое предприятие и которая способна сделать это. Я часто думал о нищете бедных нашей нации, причем я смотрел на них как на сокровищницу последней, ибо труд бедных является золотым рудником для богатых, гораздо более ценным, чем рудники, которыми обладает Испания; и при этом меня обуревали мысли, почему бедные являются такою обузою, почему они должны быть такими несчастными и можно ли это изменить. Я держусь взгляда, что дать бедным возможность обеспечить свою жизнь честным трудом гораздо благодетельнее, чем поддерживать их в состоянии бездеятельности, подобно тому как было бы гораздо большим благодеянием вылечить сломанную ногу человека, чтобы он мог сам ходить, чем носить его на руках».

За посвящением следуетвведение,в котором излагаются социально–экономические принципы Беллерса.

«Богатые в своих собственных интересах, — так начинается вступление, — должны заботиться о бедных и об их воспитании, ибо, таким образом, они будут заботиться о своих собственных наследниках». Это рассуждение касается необеспеченности существования отдельных лиц в обществе. Подобно тому как целые государства иногда разрушаются революцией, так гибнут и отдельные личности, ибо все подвержены превратностям судьбы. Есть много бедных, предки которых были богатыми, и наоборот. Далее Беллере рекомендует исследовать, какой процент жителей Лондона местные уроженцы.

Но Беллере знает, что указанием на заботу о потомстве он не достигнет особого успеха у богачей, поэтому он старается прельстить их непосредственной выгодой,прибыльюот «колледжа». Предприятие, приносящее прибыль, привлекает больше капиталов, прочнее и поэтому может сделать больше добра. Чем сок является для дерева, тем прибыль служит каждому предприятию; она дает ему возможность развиваться и существовать. Как видно, Беллере вовсе не был мечтателем: он ясно понимал дух своей эпохи и в этом отношении стоял впереди всех современных ему мыслителей.

Соображения о прибыли заставляют богатых заботиться о бедных[598]. «Если бы у кого–нибудь было 100 тыс. акров земли, столько же фунтов стерлингов денег и столько же скота, но ни одного рабочего, то этот богатый человек был бы не что иное, как рабочий[599]. Таким образом, богатых будет тем больше, чем больше имеется налицо рабочих, пока только будет достаточно земли для того, чтобы доставить им работу и необходимую для поддержания жизни пищу». Поэтому богатые заинтересованы в том, чтобы честные рабочие вступали в брак, как только достигнут зрелого возраста.

«Не странно ли видеть, — восклицает Беллере, — как свет заботится о производстве хлеба и скота, которые предназначены только для нужд людей, и как мало он заботится о размножении самих людей, или, вернее, как он старается препятствовать этому размножению. Размножение бедных, — писал Беллере за сто лет до Мальтуса, — является не обузой, но выгодой, ибо вместе с числом бедных увеличивается также и количество средств для их поддержания».

Меркантильная, или коммерческая, система, более или менее талантливыми представителями которой в Англии в XVII столетии были Томас Мэн, Джошуа Чайльд, Чарльз Давенан и другие, как известно, являлась кажущимся освобождением от предшествовавшего ей культа благородных металлов, так называемой монетарной системы, практическим выражением которой было воспрещение вывоза золота и серебра; вернее было бы сказать, что монетарная система была теоретическим выражением действительности, соответствовавшей тому состоянию общества, при котором еще преобладало производство для собственного потребления, т. е. при котором преобладало феодальное хозяйство. При феодальном хозяйстве вся внешняя торговля в самом деле заключалась почти исключительно в обменеизлишкаместных продуктов на иностранные. По мере разложения феодальных хозяйств и распространения денежного хозяйства внутри самих наций внешняя торговля утрачивает черты первобытной меновой торговли и все более и более принимает характер купли и продажи. Поэтому запрещение вывозить деньги является для нее весьма чувствительным стеснением, и защитники ее борются против последнего, ссылаясь на то, что важны не отдельные фазисы операции, но конечный результат. Лучше всех устраивается тот, кто в конечном результате получает прибыль. В применении к целой стране нужно, чтобы торговля ее с другими нациями, в конце концов, дала благоприятный для нее баланс (теория торгового баланса); тогда вывезенные деньги вернутся с процентами и даже с процентами на проценты, подобно тому как возвращается во время уборки высеянное зерно[600]. Нетрудно понять, что эта теория, в сущности, заключает в себе еще гораздо больший культ денег, чем монетарная система, и в сущности она действительно основывается на более широком господстве денег. Эта теория — суеверие, принявшее рационалистическую окраску. Однако в тех случаях, когда она выступает против монетарной системы или, точнее, против монетарной политики, она подчеркивает важное значениепроизводства —труда — для достижения благоприятного торгового баланса и провозглашает таможенную систему, рассчитанную на расширение производства — на развитие мануфактуры. Но этим подчеркиванием производительного труда как источника богатства меркантильная система и в самом деле пролагает путь идее освобождения от денег. В 1662 г. Вильям Петти сводил ценность товаров к заключающемуся в нихтруду,а Беллере был первым социалистом, который дал этой мысли практическое применение, т. е. старался теоретически обосновать свою вражду к деньгам, которую он разделял со всеми коммунистами.

«Этот колледж–товарищество (colledge–fellowship), — пишет он, — сделает мерилом (standard), с помощью которого будутоцениваться всепредметы потребления (necessaries),труд, а не деньги;и хотя деньги представляют некоторое удобство в обыденной жизни и ввиду недостатка доверия между людьми являются своего рода залогом, все же они вызывают некоторые дурные последствия, и Спаситель наш назвал их демоном бесчестности. Большинство мошенничеств и обманов без помощи денег совершались бы только крайне медленно. Затем, когда люди в своих деловых сношениях вполне зависят от денег, они при недостатке или обесценении последних разоряются ибедные (рабочие) остаются праздными, потому что у богатых нет средств дать им работу, хотя налицо имеются та же земля и те же руки, которые и прежде доставляли и средства к жизни, и одежду.Но они именно составляют истинное богатство нации, а не деньги, которыми она обладает, если мы не хотим так называть стеклянные бусы и блестки на том основании, что в Гвинее мы можем получить за них золото». Деньги, по мнению Беллерса, так же не нужны стране, где царят нормальные порядки, как не нужен здоровому телу костыль.

«В настоящее время нередко и земледелец, и ремесленник погибают, несмотря на то что первый получил хороший урожай, а второй изготовил много товаров. Когда мерилом являются деньги, а не труд, тогда земледельцу приходится постоянно платить одну и ту же ренту, хотя бы урожай его прежде имел вдвое большую ценность. Промышленнику (ремесленнику) живется не лучше, ибо содержит его не тот, кто нуждается в его товаре, а тот, кто может заплатить за него деньги, и нередко ему приходятся брать деньгами половину той цены, которую другой, не имеющий денег, дал бы ему в виде труда».

В заключение Беллере рассматривает целый ряд возражений, которые могли бы быть сделаны против его проекта. Мы уже привели некоторые из них и здесь приведем еще несколько наиболее характерных для миросозерцания Беллерса.

На возражение о трудности предприятия Беллере отвечает, что невозможное для отдельного лица вполне возможно при совместной деятельности многих. При этом он приводит пример, цитированный Марксом в «Капитале» (т. I, стр. 258, изд. Поповой). «В то время как один человек не может поднять тяжести весом в целую тонну, а 10 человек должны напрягать для этого все свои силы, — сто человек сделают это, действуя каждый лишь одним пальцем».

Нужды в колледже нечего опасаться, так как в нем не будет соблазна продавать запасы для накопления денег. «Редко бывают неурожайные годы, которым не предшествовали бы годы изобилия».

На вопрос, захотят ли примкнуть к колледжу лучше оплачиваемые рабочие ввиду того, что колледж дает им только одно содержание, Беллере отвечает: «Колледж дает гораздо больше, чем одно только содержание, ибо он снимает со своих членов заботу о детях, о болезнях и т. д.»[601]К тому же за работу, превышающую среднюю норму, можно назначить особое вознаграждение. Кроме того, не все бедные так глупы, как пресловутая испанская нищая, которая не хотела позволить своему сыну поступить на службу к англичанину, потому что, благодаря этому, он потерял бы шансы сделаться в Испании королем. «Ибо хотя иные бедняки и сколотили себе некоторое состояние, но гораздо больше их обнищало».

Не будет ли тягостно для обитателей колледжа их обособленное положение?

Обособленность вовсе не должна быть абсолютной и должна только оставаться в пределах, обусловленных надобностями хорошего управления колледжем. И: «Я думаю, что изобилие во всем и удобства с избытком вознаградят за суровость некоторых правил колледжа».

Свое предложение относительноразличия в одеждеБеллере оправдывает замечанием, что оно соответствует только различиям уже существующим. Вероятно, Беллере своим предложением хотел только сделать уступку более состоятельным классам, которые желательно было привлечь к делу. Впрочем, предписание одинаковой одежды было бы, во всяком случае, еще хуже.

Как ни старался Беллере доказать рациональность своего предложения, все же оно, по–видимому, не встретило ожидаемой или, по крайней мере, достаточной поддержки со стороны «детей света». Быть может, просто недоставало средств, так как кассы квакеров несли в это время очень большие расходы[602]. Как бы то ни было, но уже в следующем, 1696 г.

Беллере выпустил второе издание Praposals, посвященное уже не квакерам, а обеим палатам парламента и «тем, кто думает и заботится об общем благе». Парламенту предлагается рассмотреть заключающиеся в этом сочинении предложения и осуществить их на пользу нации. Затем высказывается пожелание, чтобы сочинение это побудило парламент дать обществам, которые организуются согласно его проекту, некоторые привилегии; при этом Беллере оговаривает, что он вовсе не хочет получить для них монополии; если другие лица пожелают осуществить аналогичные или несколько измененные планы, то их следует только поощрять. «Тем, кто думает и т. д.» предлагается направлять взносы и подписку на предлагаемое учреждение двум гражданам Сити, названным по имени; один из них был купец, другой — адвокат. Вообще же второе издание мало отличается от первого. Оборотный капитал в нем назначен больший, чем в первом, — сверх 15 тыс. фунтов стерлингов на землю, скот и материал, 3 тыс. фунтов предназначаются напостройки.Размеры паев также увеличены. Затем рассматривается новое возражение, что колледж будет развивать леность и тунеядство, а в заключение, в отдельном воззвании к друзьям и читателям, их просят сообщить о подходящих для колледжа участках земли и т. п. Каких–нибудь принципиальных изменений в плане и в мотивировке во втором издании нет.

Заслуживают внимания во втором издании следующие добавления: «Я думаю, что праздные в настоящее время руки нации в состоянии изготовить множество пищевых продуктов и мануфактурных товаров, которые дали бы Англии такое же богатство, какое дают Испании рудники, если бы эти предметы потребления были посланы за границу, конечно, в том случае, если бы это сочли более соответствующим интересам нации, вместо того чтобы дать возможность при помощи этих продуктов прокормиться большему количеству людей на родине, что я считаю наиболее целесообразным способом для повышения ценности земли в Англии,ибо именно большее количество народонаселения приводит к тому, что земля в Европе дороже, чем в Америке, а в Голландии (дороже), чем в Ирландии»…Он, т. е. колледж, «скорее светское (civil) сообщество, нежели религиозное».

Роберт Оуэн рассказывает в своей недоконченной автобиографии, что около 1817 г. известный Френсис Плэс, разбирая свою библиотеку и выбирая из нее не имеющий никакой цены старый книжный хлам, натолкнулся на экземпляр именно этого издания и сейчас же принес его Оуэну со словами: «Я сделал важное открытие; я нашел труд, который полтораста лет назад защищал ваши социальные теории». Оуэн выпросил себе памфлет и обещал Плэсу, что он издаст его в тысяче экземпляров для раздачи публике и заявит, что заслуга первоначальной разработки идеи принадлежит автору памфлета, «хотя эта идея явилась у меня плодом привычки наблюдать и обдумывать факты и определять, насколько ими можно воспользоваться для обыденной жизни».

Оуэн сдержал слово, и, таким образом, Беллере, которого, впрочем, и Фр. Эден цитирует в своем «State of the Poor», сделался известен в широких кругах того времени. Потом он снова был забыт, и только Маркс вновь указал его место в истории политической экономии и социализма, цитируя как «Proposals», так и другое важнейшее сочинение Беллерса, «Essays».

b) «Опыты» («Essays») и прочие сочинения Беллерса

Приходится предположить, что и широкая публика не выказала достаточно интереса к предложениям Беллерса и что против них были выставлены новые возражения и новые сомнения. Во всяком случае, Беллере в 1699 г. опубликовал новое сочинение, в котором трактуются, главным образом, изложенные в «Proposals» взгляды. Сочинение это носило заглавие«Опыты о бедных, о мануфактурах, о торговле и промышленности, о колониях и безнравственности и о Божественности и совершенстве внутреннего просвещения»[603].«Опыты» эти во многих отношениях замечательны и могут выдержать сравнение с лучшими местами «Proposals».

Сочинение начинается посвящением обеим палатам парламента, и в нем указывается на восстание ткачей в Лондоне, происходившее во время последней парламентской сессии. Если нуждающиеся рабочие одной только отрасли промышленности осмелились временно противиться парламенту, то чего можно ожидать, если голодная толпа проникнет в дома имущих? Пусть законодатели подумают об этом; денежными штрафами можно подействовать на имущих, физическими страданиями на здоровых — «но какими средствами хотите вы держать голодных в почтительном страхе?».

Затем следует краткое рассмотрение трех вопросов, касающихся учреждений, которые доставляли бы занятия здоровым, трудоспособным рабочим. На вопрос о том, кому должна принадлежать инициатива в этом деле — государству или частным лицам, Беллере высказывается в пользу последних. Государство, по его мнению, — невыгодный предприниматель и плохой администратор. Государство должно заботиться только о лицах, совершенно потерявших работоспособность. На вопрос, не лучше ли было бы давать бедным занятие в отдельных, определенных отраслях труда и не лучше ли давать им работу в отдельных хозяйствах, Беллере отвечает уже известными нам аргументами в пользу общего хозяйства и в пользу комбинации различных отраслей труда и производства.

Затем Беллере рассматривает вопрос:«Каким образом можно лучше всего удовлетворить потребности бедных, увеличить силу нации и поднять национальное богатство?»Бедные страдают от четырех зол: от дурного воспитания в детстве, от недостатка регулярной работы, от отсутствия постоянного сбыта для продуктов их труда и от недостатка питания, соответствующего трудности выполняемой ими работы. Все это могут устранить колледжи, или колонии, предложенные Беллерсом. В то же время они повысили бы «значительно» ценность земли высшего дворянства и джентри, населили бы измененные теперь округа и противодействовали бы скученности населения, отвлекали бы излишек населения из Лондона, который, безусловно, «перенаселен», так как число его жителей составляет 10 процентов всего населения страны. «Нация может содержать лишь известное число дельцов и богачей, пропорциональное числу рабочих, которые трудятся для них».

Первый «Опыт»доказывает, что 500 трудящихся регулярно рабочих ежегодно могут создавать продуктов на 300 фунтов стерлингов больше, чем может стоить их содержание.Расчет, доказывающий это положение, начинается замечанием, что человечество давно погибло бы, если бы производительный труд искони не создавал больше, чем стоит содержание рабочих. «Не больше двух третей населения или семей Англии производят все необходимое для удовлетворения своих потребностей и потребностей остальной части населения, и если бы последняя треть, т. е. не рабочие, потребляла не больше двух остальных третей, то половины трудящегося населения или семей было бы достаточно для того, чтобы снабдить нацию всем необходимым». Беллере говорит, что против его бюджета можно возразить, что согласно ему каждый рабочий в среднем должен зарабатывать около 16 пенсов, между тем как в действительности многие даже при самой усиленной работе едва могут заработать 6 или 8 пенсов. Это совершенно верно, но дело в том, что остальные 8 или 10 пенсов из 16 просто попадают в карман землевладельца или торговца. «Ибо за него [продукт] покупатель обыкновенно платит вдвое дороже, чем получает изготовивший его рабочий». Большое различие между платою, которую получает производитель, и ценою товаров также вытекает из дурной общественной организации производства. «Величайшим несчастьем наших рабочих является то, что они изготовляют товары, когда последние никому не нужны», следовательно, при хорошей организации труда можно было бы даже еще увеличить вознаграждение или сократить рабочее время и все–таки колония приносила бы прибыль.

Второй «Опыт» имеет целью доказать,что 500 тыс. бедных в состоянии создать для нации на 43 млн ф. ст. ценностей.Доказательство основывается на вычислении прибавочного труда, который могут дать бедные и который Беллере капитализирует из 5 процентов, а также в указании на то, что их труд вызовет повышение ценности земли, не имевшей в то время почти никакой цены. Однако интереснее этих устарелых вычислений те положения, которые Беллере выставляет в защиту своего постоянно повторяемого тезиса, что «увеличение регулярно работающего населения является величайшим богатством, честью и силой государства!».

«Земля, скот, дома, всякое имущество и деньги представляют собою только остов богатства, без населения они мертвы. Человек является их душою и жизнью.

Удвойте наше трудящееся население, и мы будем в состоянии содержать вдвое больше джентльменов и дворян, чем в настоящее время, или их имущество будет иметь вдвое большую цену. Но если бы было возможно так страшно умножать наши дома и богатства (без одновременного увеличения народонаселения), чтобы беднейший человек сделался миллионером, то тогда из числа этих богачей должны были бы сделаться водоносами, дровосеками, пахарями и молотильщиками столько же людей, сколько теперь у нас есть таких рабочих; иначе на нас тяготело бы проклятие Мидаса: мы умирали бы от голода в то время, когда руки наши были бы полны золота.

Нам скажут, что иностранцы за деньги будут ввозить к нам свои произведения, но ведь это сделают их трудящиеся классы. А так как они подчинены чужому государю, то, пожалуй, в один прекрасный день сами захотят воспользоваться своей долей и предпочтут явиться в Англию для того, чтобы грабить, вместо того чтобы кормить англичан. Невозможно, чтобы число богатых увеличилось, если вместе с тем не увеличится число бедных рабочих.Где нет слуг, там нет и господ».

Переходя к вопросу об организации труда, Беллере указывает на «увеличение числа нуждающихся бедных благодаря изменчивости моды». Эта тема ему как квакеру была особенно близка. «Зимою, — говорит Беллере, — многие промышленные рабочие остаются без занятий, потому что торговцы и предприниматели ткачи не хотят тратить деньги прежде, чем узнают, какова будет мода. Весною же вдруг оказывается, мелкие и крупные. что рабочих недостаточно, и тогда массами набираются ученики и подручные, земледелие лишается рабочих рук и в город привозятся будущие нищие».

Мы не будем здесь касаться довольно интересного рассуждения на тему, что «дорогой хлеб вызывает дороговизну всех продуктов и разоряет торговлю», в котором предвосхищается почти все евангелие фритредеров, и обратимся прямо к Беллерсовой критикеторговли вообще и внешней торговли в частности.

В«Опытеоторговцах»он пишет: «Купцы и торговцы[604]являются для нации тем же, чем являются для больших семей управляющие, ключники и смотрители погребов. Таким образом, они так же полезны, как хорошо организованное правительство. Но так как торговцы приносят пользу только в качестве органов распределения, то богатство нации увеличивается, следовательно, исключительно благодаря труду бедных, и хотя в нации не может бытьслишкоммного рабочих, пока имеется достаточно сырья, требующего обработки, все же в стране может быть слишком много торговцев в сравнении с числом рабочих». Торговцы могут обогатиться в то время, когда нация, благодаря расточительности, обеднеет. Приведенный как доказательство пример относительно потребления вина служит переходом к«Опыту о внешней торговле».«Эта торговля, — говорит Беллере, — также полезна, потому что ввозит в страну, между прочим, произведения искусства и такие предметы потребления, которые в самой стране не производятся. Но «разнузданная эпоха» в одежде и развлечениях может впасть в эксцессы, между тем как ничто не обогащает нации, кроме того, что увеличивает население… Может возникнуть вопрос: какая часть шелковых тканей и вин, получаемых нами из Турции, Франции, Италии и Испании, является эквивалентом за более прочные и полезные сукна и пищевые продукты, которые мы ежегодно отдаем за них, и имеют ли они такую же потребительную ценность, как и последние? Предположим, что ежегодно мы посылаем в эти четыре страны на 400 тыс. ф. ст. английских мануфактурных товаров; пусть ввоз оттуда дает торговцам и посредникам на 30 процентов больше; таким образом, ценность ввоза будет равняться 52 000 фунтов стерлингов, которые приходятся на долю Англии. При этом возникает вопрос: не составляют ли первые 400 тыс. ф. ст., в сущности, расхода для нации, а не те 120 тыс. фунтов, которые получают торговцы и о которых можно предположить, что они увеличивают капитал нации? Затем имеется еще и другой вопрос: какая часть ввезенных продуктов употребляется разумно и какая служит роскоши и излишествам?

Когда мы посылаем на 100 тыс. ф. ст. мануфактурных товаров в Германию и Голландию, то получаем обыкновенно в обмен на них полезные продукты. Во всяком случае, возможно, что если бы дали занятие нашим безработным беднякам, то они изготовили бы большую часть нужных нам иностранных товаров. Но тогда наши фабриканты сукон, которые вывозят свои продукты в эти страны, будут недовольны новыми мануфактурами».

Беллере приводит в пример ланкаширских граждан, которые подали в парламент петицию о свободном ввозе фламандских кружев в Англию для того, чтобы сами они имели возможность сбывать свои сукна во Фландию.

«Таким образом, — пишет Беллере, разрешая в сущности вечный спор о свободной торговле и покровительственных пошлинах, — мы и теперь, и впредь, пока развитие наших мануфактур не будет соответствовать развитию нашего сельского хозяйства, будем уподобляться людям с вывихнутыми членами,которые постоянно стонут,на какую бы сторону мы их ни положили. По этой причине различные законы, созданные для оживления торговли, вызвали только внутреннюю войну между ремесленниками, ибо выгоды одного ремесла служат к разорению других». «Опыт» заключается «щекотливым вопросом» (query): «Не способствуем ли мы обезлюдению нашей страны, заставляя своих соотечественников терпеть нужду в продуктах, вывозимых нами за границу в обмен на произведения, питающие роскошь и надменность других? (На 120 тыс. ф. ст. ввозных товаров для одного только потребления, — добавляет Беллере в пояснение, — получаемые в обмен на вывозные продукты ценностью в 100 тыс., в конечном счете нисколько не обогащают нации».)

Затем следует«Опыт о деньгах».Беллере развивает в нем мысль, изложенную уже в предисловии к «Proposals». «Деньги, — говорится там, — наименее полезный из всех предметов, составляющих богатство. Земля и скот дают своему владельцу продукты; здания и мануфактурные произведения приносят пользу, пока ими владеешь; деньги же сами по себе не увеличиваются в количестве и приносят пользу только в тот момент, когда выпускаешь их из рук… Все деньги, которые составляют излишек над тем их количеством, которое необходимо для внутреннего обмена в королевстве или в нации, являются мертвым капиталом… Деньги имеют два свойства: они представляют собой залог за то, за что их дают, и в то же время меру и вес, с помощью которых мы измеряем и оцениваем все вещи, ибо они прочны и удобопереносимы. И все же с тех пор как в Англии имелась только двадцатая часть тех денег, какие имеются теперь, ценность их в сравнении со всеми остальными предметами изменилась гораздо больше, чем относительная ценность этих предметов между собою… Ибо триста лет тому назад овцу и корову можно было купить за такое же число рабочих дней, как и теперь, и для перепахивания данного участка земли тогда надо было столько же труда, как и в настоящее время».

Не следует упускать из виду, что это было написано в то время, когда производительность труда в промышленности и земледелии изменялась крайне медленно. Впрочем, даже в том случае, когда Беллере исходил из ошибочных фактических предпосылок, мысль, которую он стремится доказать, все–таки верна.

К этому «Опыту» Беллере прибавил еще «Слово к богачам», в котором он, отвечая на вечные жалобы последних, высчитывает, что в среднем на каждого человека в Англии приходится по 40 ф. ст. капитала. Всякий имеющий больше должен бы молчать; и чем больше имеет какое–нибудь лицо, тем более ему следовало бы смотреть на себя как на распорядителя имуществом бедных, и тем более следовало бы помнить о своей ответственности за это имущество.

В«Опыте об искоренении безнравственности»говорится, что все экономические усовершенствования не имеют никакой ценности, если они не связаны с нравственным подъемом. В этом случае, однако, Беллере обращается не к низшим классам, а к высшим, требуя, чтобы они показывали пример. «Если бы, — говорит Беллере, — безнравственное поведение вело к лишению права занимать общественные должности или если бы за бранные выражения люди лишались этого права хотя бы на один год (квакеры за принципиальный отказ от присяги навсегда лишены этого права), то, может быть, мы слышали бы меньше брани и реже встречали бы безнравственность». Но «дети зла» — парламент — ни на что подобное не согласятся.

Замечательно хорош «Опытпо поводу смертной казни»,носящий заглавие«Некоторые доводы против казни преступников»и предвосхищающий лучшие труды Беккарии и других на эту тему. Беллере называет преждевременную смерть преступников, декретируемую государством, «кровавым пятном на религии» и сравнивает отношение между преступником и обществом с отношением между дурным человеком и его семьей. «Если у кого–нибудь есть сын или близкий родственник, увлекшийся до совершения преступления, наказуемого смертью, то он, несмотря на все свое отвращение к преступлению, приложит все свои усилия для того, чтобы сохранить преступнику жизнь в надежде, что он со временем исправится, особенно если он имеет возможность изолировать преступника и лишить его, таким образом, средств совершать в будущем подобные ужасы. А каждое отдельное лицо по отношению к обществу представляет собой именно такого сына или родственника». Далее, не следует забывать, что ответственность человека ограниченна. «Воспитание в безделье и грубой распущенности приводит одних к нужде и лишениям, а другим прививает привычки, с которыми бороться они почти бессильны».

Беллере высчитывает также, какие материальные потери для общества влечет за собою умерщвление преступника, который мог бы выполнять полезные работы в исправительном заведении, но он добавляет, что это соображение не имеет решающего значения. Беллере ссылается на одно из прошений молитвы Господней — «но остави нам долги наши» — и резко восстает против обычного в то время, но совершенно не соответствующего важности дела наказания мелких краж виселицей и тяжелым тюремным заключением. Наконец, он требует упразднения отвратительных условий тюремной жизни и устранения спекуляторов–надзирателей, эксплуатирующих заключенных.

Книга кончается «Опытом овнутреннем просветлении».Все содержание этой книги показывает, что Беллере был одним из самых свободомыслящих людей своего времени, хотя и не чуждым некоторых заблуждений своих современников, но зато далеко превосходящим даже наиболее просвещенных из них во всех остальных отношениях.

То же можно сказать и о следующем сочинении Беллерса, самое заглавие которого характеризует его содержание. Поэтому мы приводим здесь это заглавие полностью:«Несколько доводов, предлагаемых европейским державам в пользу учреждения европейского государствапосредством установлениявсеобщей круговой порукии ежегодного конгресса, сената, законодательного собрания или парламента, долженствующего улаживать все могущие возникнуть в будущем споры о территориях и о правах государей и государств, с приложением соответствующего проекта, составленного королем Генрихом IV Французским». И затем: «Проект генерального совета или общего собрания представителей различных религиозных течений в христианстве (не для споров о разногласиях, но) для установления общих принципов, на которых эти течения сходятся. Таким образом, можно будет доказать, что они, несмотря на разногласия относительно пути к достижению небесного блаженства, могут быть добрыми гражданами и соседями, способными предотвратить внутренние беспорядки и междоусобные войны, если только будут уничтожены войны внешние». Лондон, 1710 г.[605]

Как в других своих проектах, так и здесь Беллере идет гораздо дальше своих предшественников и в то же время старается считаться с существующими условиями реальной жизни. Памфлет его представляет собой вовсе не абстрактное настроение, он тесно связан с событиями и условиями того времени, и Беллере опирается именно на них для того, чтобы доказать целесообразность своего проекта. Начавшаяся в 1701 г. война за испанское наследство стоила массы денег и крови, а между тем ей не предвиделось конца, и Беллере иллюстрирует ею необходимость союза государств. В посвящении королеве Анне он указывает на принесенные жертвы и на союз, заключенный (между Англией, Голландией и Австро–Германией) для обеспечения прочного мира по окончании войны, а также на то, что этот союз дает очень мало гарантий и что верность ему отдельных государств зависит от массы случайностей, ибо каждому из союзников приходится считаться с разными другими условиями. В обращении к державам он далее высчитывает потери в людях, деньгах и экономическом благосостоянии, понесенные европейскими народами благодаря одним только войнам после 1688 г. Метод вычисления и в данном случае чрезвычайно оригинален для того времени. Наконец, он приступает к изложению своего проекта. Европа должна быть разделена на известное число (примерно на 100) одинаковых по пространству областей (кантонов или провинций), и всякое государство должно посылать по одному представителю от кантона в парламент; иными словами, каждое государство должно быть представлено пропорционально своей величине и количеству населения. Этот парламент, обсуждению которого подлежат только внешние взаимоотношения государств и который не вправе вмешиваться в их внутренние дела, устанавливает, сколько вооруженных войск или кораблей и денег каждое государство должно выставить от кантона в том случае, если бы оказалось необходимым предпринять что–либо против нарушителей мира. Сообразно с обязательствами, которые возьмут на себя в этом отношении государства, общий парламент определяет число голосов для каждого из них. Следовательно, наряду с пространством принимается также во внимание и степень дееспособности отдельных государств. Затем парламент устанавливает численность постоянной армии и величину отрядов, которые в мирное время должны постоянно держать под оружием отдельные кантоны.

Этот проект не имеет никакого прямого отношения к социализму; он в достаточной мере буржуазен, но он соответствует уже очень высокой степени буржуазного развития, когда мировая торговля, носившая отпечаток авантюризма, уступила место правильным торговым отношениям. Он является, так сказать, предвестником современной свободы торговли, а это для 1710 г. было весьма и весьма недурно. Но и в других пунктах этого памфлета Беллере оказался также впереди своего времени. Как явствует из заглавия проекта, к нему приложен подобный же проект Генриха IV Французского. В примечании к последнему проекту он говорит, что Генрих исключил из своего плана Россию (the muscowites) и Турцию; но это было сделано, по мнению Беллерса, лишь для того, чтобы доставить удовольствие римскому престолу. Ведь «московиты — христиане, а магометане —люди.Они имеют такие же способности и так же одарены разумом, как и другие люди, поэтому им нужно только дать возможность проявить свой ум, и они не отстанут от других. Разбивать им головы, чтобы снабдить их умом, было бы очень ошибочным приемом, который к тому же оставил бы большую часть Европы по–прежнему на военном положении. Напротив, чем больше удастся расширить этот государственный (civil) союз, тем больше будет на земле мира иво человецех благоволения».

Для того чтобы выразить такой взгляд в 1710 г., нужна была не только высокая степень духовной свободы, но также немало и мужества. Другой проект, заключавшийся в этой брошюре — религиозный парламент, долженствующий не спорить о вопросах, разделяющих религиозные течения, но обсудить пункты, общие последним (а этими пунктами могли быть только известные этические положения), — хотя и не имел шансов на успех, но все же представлял собою замечательное для того времени явление: он провозвещал новое интернациональное объединение и был достойнейшим ответом на травлю всех не принадлежащих к государственной церкви людей, начатую летом 1709 г. и помогшую в 1710 г. коалиции ториев захватить власть в свои руки.

Одним из первых действий нового правительства было в 1711 г. ухудшение системы избирательного права путем установления определенного имущественного ценза. Против именно этой меры или, во всяком случае, по поводу ее Беллере в 1712 г. выпустил памфлет в пользу избирательного права, носивший заглавие «Ап Essay towards the Ease of Elections of members of Parliament» («Рассуждение об облегчении выборов членов парламента»). К сожалению, в Британском музее не оказалось ни одного экземпляра этого сочинения, так что невозможно установить, какой характер носит проект Беллерса[606].

В 1714 г. Беллере опубликовал довольно объемистый трактат, предвосхищающий идею, которая с такою же широтой возникла лишь в последнее время, —национализацию общественной гигиены.В этом именно и заключается сущность«Сочинения об усовершенствовании медицины,изложенного в двенадцати пунктах. Благодаря чему каждый год может быть спасена жизнь многих тысяч богатых и бедных. С проектом занятия для трудоспособных бедных, благодаря чему можно было бы значительно увеличить богатство этого королевства. Почтительнейше посвящается великобританскому парламенту»[607].

Самым важным в этом сочинении является предложение планомерно соединить изучение медицины и медицинскую практику с больничным делом, которое повсюду и систематически должно организовываться общественными корпорациями, сельскими общинами, графствами, государством и от них же получать содержание. Беллере распространяется, между прочим, и об устройстве больниц, предлагает строить отдельно флигеля или госпитали для определенных болезней и, в конце концов, касается даже различных методов лечения. (Мы уже видели во введении к нашей статье, что он находился в самых дружеских отношениях с одним из известнейших врачей своего времени.) Впрочем, его рассуждения по поводу последних, конечно, устарели. Очень мило введение Беллерса, в котором он, стараясь склонить парламент в пользу своего плана, высчитывает, сколько теряет страна благодаря преждевременной смерти каждого бедняка в отдельности. В среднем, по его расчету, выходило 200 ф. ст. «Аристократии же нашей и дворянству, — добавляет Беллере с юмором, — я предоставляю оценить себя самим, но если прав старый поджигатель, говоривший: «Шкура за шкуру, и каждый отдаст все свое имущество за свою жизнь», то я уверен, что они составят весьма большой счет».

В приложении вкратце повторяется проект «колледжа», идею которого Беллере неустанно проповедовал до последнего своего издыхания.

Еще в 1723 г. он выпустил в свет новый «проект — дать бедным прибыльное занятие»[608]с эпиграфом «Если бы не было рабочих, то не было бы также и лордов, и если бы рабочие не производили больше съестных продуктов и мануфактурных товаров, чем им нужно для собственного потребления, то каждому джентльмену пришлось бы быть рабочим, а все бездельники умерли бы с голоду». Аргументы здесь, в сущности, те же самые, что и в прежних сочинениях, только во многих случаях, когда речь идет о деньгах и внешней торговле, они изложены точнее и определеннее. Беллере снова и снова указывает на случайности судьбы и апеллирует к могущественным «адвокатам» — «долгу и надежде на прибыль», чтобы побудить богачей активно позаботиться о бедных. Замечательнее всего в этом сочинении отношение Беллерса ко все более усиливавшейся в то время борьбе рабочих и ремесленников против технических улучшений, усовершенствованных орудий и инструментов мануфактуры. Беллере, смотревший на последнюю настолько непредубежденно, что считал одностороннее развитие ее, не соответствующее развитию сельского хозяйства, крайне ошибочным, решительно восстает против всех законов, ограничивающих машинное производство. Благожелательное отношение к рабочим ни на минуту не делало его слепым. «Издавать законы против уменьшения труда (т. е. против машин и приемов, уменьшающих количество необходимого труда), — говорит Беллере, — так же неразумно, как и привязывать каждому рабочему одну руку к спине, чтобы для каждой работы нужен был не один, а два рабочих». В этом отношении Беллере также держался безусловно современных взглядов.

В сочинении заключается просьба об учреждении парламентской комиссии для обсуждения этого и аналогичных проектов.

Весной 1724 г. Беллере опубликовал послание «Друзьям, собирающимся на годичные, четвертьгодичные и ежемесячные совещания», т. е. квакерским организациям. В этом послании он настоятельно рекомендует импозаботиться о лицах, находящихся в тюрьмах и госпиталях,отчасти радипропаганды,отчасти же для того, чтобыпо возможности улучшить их материальное положение.Лебединой песнью ее было появившееся в том же году «Извлечение из проекта и увещания, которое Джордж Фокс в 1667 г. написал лондонским властям по поводу бедных, с некоторыми примечаниями и с рекомендацией искренно религиозным людям, особенно же лондонским друзьям и их утренним собраниям». Это «Извлечение» представляет собою настоятельное и горячее увещание не терять из виду дело бедняков и не ограничиваться одной только раздачей милостыни. Первый план организации рабочих колледжей Беллерса был посвящен «друзьям», а с последним своим словом в пользу устройства особых учреждений, в которых бы давалось разумное и полезное занятие безработным, Беллере опять–таки обращается «особенно к друзьям». В 1725 г. смерть прекратила неустанную литературную деятельность Беллерса на пользу бедных.

В нашу задачу не входит перечисление того, что он сделал на практике для бедных и нуждающихся в помощи; достаточно сказать, что он был филантропом не только в теории. Исследование влияния, которое имели сочинения Беллерса на соответствующую литературу его времени и ближайшей эпохи, также выходит за рамки настоящего труда. Занявшись Беллерсом, мы и без того уже вышли за пределы эпохи, которую имели первоначально в виду, но это было неизбежно, так как Беллере не только хронологически, но и по идейному своему содержанию стоит на рубеже между коммунизмом XVII и реформаторским движением XVIII столетий. В Беллерсе соединяются все характерные черты коммунизма XVII столетия, который составляет предмет настоящей статьи. Мы видели, как борьба между двумя группами господствующих классов из–за политической власти вызвала выступление на арену политической деятельности наиболее развитых элементов трудящихся классов той эпохи и, таким образом, повела к провозглашению требований политической демократии Новейшего времени. Мы видели далее, как еще более низкий слой рабочего класса выставил своих представителей и защитников из своих собственных рядов; как последние, присвоив себе политические лозунги и религиозно–коммунистические учения, принесенные в Англию из других стран, и, несомненно, также под влиянием отечественной коммунистической литературы (Мор) выработали коммунистическое учение, более радикальное, чем какое бы то ни было другое. Мы видели затем, что ухудшение материального положения беднейших классов, сопровождавшееся возрастанием богатства имущих, повело к возникновению буржуазно–филантропической литературы, предлагавшей всевозможные проекты для улучшения положения бедных с помощью всевозможных специальных учреждений; государство, общины, организованная частная деятельность должны были делать то, что прежде составляло задачу Церкви. Мы видели, как пролагало себе путь новое понятие о государстве, которое из ассоциации господствующей аристократии или собственности одной какой–либо династии должно было превратиться в учреждение, способствующее всеобщему благу. Мы видели, наконец, как в ожесточенной борьбе церковных партий возникло новое, принципиально антицерковное, антидогматическое течение, которое повело, с одной стороны, к атеизму, с другой — к попытке создать антиритуалистическую религию квакерства. Филантропические проекты социальных реформ относятся к коммунизму так же, как квакерство к атеизму. Однако Беллере как квакер и как сторонник социальных реформ стоит далеко выше среднего уровня; и в том и в другом смысле он был представителем лучших сторон движения. У него мы находим наиболее ясные и наиболее смелые идеи религиозных и социальных революционеров XVII столетия. Почерпнул ли Беллере свои идеи из сочинений этих революционеров, был ли он знаком с ними? Это возможно, ибо в то время цитаты были не в обычае, цитировались только общепризнанные авторитеты; но Беллере мог познакомиться с этими идеями и не непосредственно — из сочинений писателей, находившихся под влиянием революционеров. Он мог воспринять эти идеи из окружающей обстановки, прямо из «атмосферы». Беллере писал при такой же обстановке, как революционеры XVII столетия — в эпоху голода, после политического переворота. В 1648–1649 гг. можно было верить в демократическую революцию, совершенную вооруженными демократическими элементами нации. В 1688–1695 гг. такая иллюзия была невозможна, но в 1695 г. была возможна более резкая критика буржуазного общества и его тенденций. Возможно было уже не только нравственное осуждение царящего в этом обществе неравенства, но также и указания на господствующие экономические силы, на возрастающую неспособность его направлять свои собственные производительные силы на благо общества. Величайшей заслугой Джона Беллерса было именно то, что он так рано сумел распознать эту сторону буржуазного хозяйства. Если можно сказать, что по отношению к частной собственности проект Беллерса относится к проектам Джерарда Винстэнли и даже Чемберлена, как революция 1688 г. к восстанию 1648 г., то следует также признать, что его понимание экономической структуры общества вполне соответствует росту буржуазного богатства с 1648 г. до конца столетия и что его сочинения, имеющие своей целью защиту бедных, представляют собой достойнейший противовес панегиристам буржуазии той эпохи.

Эд. Бернштейн