I. Экономическое положение Англии в начале XVI в.

Мы оставили Англию в конце XVI в. после крестьянского восстания 1381 г., которое хотя и не доставило победы крестьянам, но и не кончилось полным поражением их, так что феодалы не могли наложить на них прежнего ярма. Вскоре после этого в Англии пало крепостное право, а вместе с ним и старое феодальное сельское хозяйство.

Переворот в английском сельском хозяйстве в XV и XVI вв. характеризуется двумя моментами: появлениемарендатора–капиталистаи расширениемпастбищного хозяйства.

Землевладельцам показалось слишком трудным хозяйничать самим, когда они лишились труда крестьян, обязанных работать на них, и когда им пришлось иметь дело с наемными рабочими. Поэтому они предпочитали отдавать свои имения варенду.При этом имения либо дробились и отдавались мелким арендаторам, которые сами их обрабатывали, либо сдавались целикомпредпринимателям,обладавшимкапиталоми знанием дела, необходимым для наиболее выгодной эксплуатации земли. Рука об руку с этим процессом шел еще и другой. Мы уже не раз имели случай указать на важное значение английского овцеводства, дававшего наилучшую во всей Европе шерсть. Чем больше развивалось повсеместно производство сукон, чем более улучшались пути и средства сообщения, особенно на море, тем больше расширялся рынок для английской шерсти. В конце XV в. последняя доставлялась уже в Италию и Швецию[400]. Цены на шерсть возросли, и вместе с тем возросло также стремление расширить овцеводство. Замена барщины крепостных крестьян наемным трудом тоже содействовала этому. Лозунгом старого феодального сельского хозяйства было привлечение рабочих сил и их прикрепление; лозунг нового капиталистического сельского хозяйства гласил: экономить — экономить на рабочей силе, где только возможно, обходиться с меньшим числом рабочих. Этому лозунгу вполне отвечало овцеводство, обусловливавшее собою пастбищное хозяйство.

Однако с ростом капиталистического производства и с расширением рынка для шерсти беспредельно возросла также жадность землевладельцев к земле. Притом им нужна была уже не земля с людьми, а пастбище, пустыня.

Эта жажда тем легче могла развиваться, что как раз в это время все почти старое дворянство погибло в ужасной междоусобной Войне Алой и Белой розы. Одною из причин этой войны послужил, вероятно, именно переворот в английском сельском хозяйстве. «Новое дворянство было дитя своего века, и для него деньги были самой могущественной силой»[401]. Его дух предприимчивости не стеснялся никакими феодальными традициями и фантазиями. Где только у него была сила — а последней у него было достаточно, — там оно крало у крестьян их общинную землю, разоряя их, таким образом, или прямо сгоняло их с земли, чтобы превратить их пахотную землю в пастбище. Считается, что в царствование Генриха VIII было уничтожено 50 тыс. крестьянских хозяйств, а вместе с крестьянами погибло также немало мелких городов, существовавших большею частью ремеслом и торговлей с крестьянами.

Последствием всего этого явился колоссальный рост пролетариата. Как на всем европейском материке вообще, так и в Англии к концу XV столетия также кончился золотой век крестьянства и всех трудящихся классов вообще. Но между тем как на материке угнетение крестьянства выразилось прежде всего вувеличении лежавших на нем тягостей,а рост количества безземельных представлял явление второстепенного значения, в Англии упадок крестьянства выразился прежде всего в ростепролетариата.

В начале XVI в. пауперизм нигде не принял еще таких угрожающих размеров, как в Англии. Его боялись и им занимались все, кто не извлекал из него прямой выгоды. В то время отсутствие собственности у масс еще не сделалось основой национального богатства; крупная капиталистическая промышленность, нуждающаяся в больших массах пролетариев, и капиталистическая колониальная политика, получившая вскоре громадное значение для экономического подъема Англии и немыслимая без наличности известного числа оторванных от земли, отчаявшихся людей, только что зарождались. Бедность масс не была еще тогда необходимым элементом общественного строя, и во всех классах существовало стремление устранять ее.

В этом направлении делались всевозможные попытки; двумя полюсами в стремлении устранить бедность являлисьеретический коммунизмикровавое законодательство.Что первый находил для себя почву в описанных выше условиях, что учение лоллардов ожило и что идеи анабаптистов нашли себе отклик в Англии, весьма понятно. Но исторического значения в эпоху Мора в Англии они не приобрели. Между господствующими классами не было больших, глубоких конфликтов, которые позволили бы коммунистам открыто вмешаться в ход исторического развития; до этого дело не доходило при Тюдорах; это случилось лишь в следующем столетии, когда на английский престол взошли Стюарты. Существование коммунистов обнаруживалось только в преследованиях их и мученичестве; особенно в последние годы царствования Генриха VIII указы против анабаптистов и казни последних сильно участились. В 1535–м и в следующие годы в числе казненных встречается поразительно многоголландцев[402].

Но не только коммунизм подавлялся кровавыми мероприятиями. Достаточно было сделаться безработным, чтобы быть отданным в руки палача. «Кровавое законодательство против бродяжничества»[403]появилось в Англии в конце XV столетия.

Законодательство это получило свое начало при Генрихе VII, царствовавшем с 1485 по 1509 г. и положившем начало династии Тюдоров, но особенного развитая оно достигло при Генрихе VIII (1509–1547), его сыне. Этот последний объявил в 1530 г.: «Престарелые и нетрудоспособные нищие получают позволение просить милостыню. Здоровые же бродяги, наоборот, присуждаются к наказанию плетьми и к заключению в тюрьму. Их следует, привязав к тачке, бичевать до тех пор, пока кровь не начнет струиться из тела; тогда они должны дать клятву возвратиться на родину или туда, где они жили последние три года, и «приняться за работу». Какая жестокая ирония! Закон 1536 г. повторяет прежний статут и усиливает его строгость еще некоторыми добавлениями. Если кто–нибудь попадается второй раз в бродяжничестве, то его опять наказывают плетьми и отрезывают половину уха,в третий же раз он должен быть казнен, как тяжкий преступник и враг общества» (Маркс).

Что режим Генриха VIII не любил шутить, явствует из того, что при нем, по словам современного летописца, были казнены «72 тыс. больших и малых воров».

Между этими двумя крайностями, т. е. объявлением бедности и безработности преступлением, достойным смертной казни, и стремлением воскресить древнехристианский коммунизм, заключаются все тогдашние попытки, желания, стремления и проекты разрешения социальной проблемы. Один только единственный человек, единственный во всех отношениях был настолько смел и дальновиден, что смог выйти из границ идей своей эпохи и указать как на путь к разрешению социального вопроса на новый коммунизм, глубоко отличающийся от древнехристианского и еретического, и представляющий собой не возвращение к прошедшему, но шаг к новому общественному строю, в который должны были войти все элементы культуры, созданные эпохой Возрождения и Реформации. Этим человеком, нарисовавшим невиданную дотоле картинусовременногокоммунизма, былТомас Мор.

II. Биографы Мора

«Большая часть написанных до сих пор биографий Томаса Мора страдает недостатком как раз обратным тому, который нами замечен в описаниях Мюнцерова и мюнстерского движения их современниками. Последние сделаны пером не историка, а прокурора, и представляют собой лишь односторонние обвинительные акты, а биографии Мора, особенно более ранние, представляют собой весьма односторонние хвалебные гимны. Они воскуряют фимиам — не тот фимиам, который благодарное потомство воскуряет перед людьми, особенно содействовавшими, по его мнению, развитию человечества, но тот, который католическая церковь возносит перед своими святыми, чтобы отуманить чувства верующих»[404].

Надо знать, что Мор умер мучеником католицизма, католическая же церковь со времен реформации насчитывала в числе своих последователей не особенно много великих мыслителей и характеров, поэтому она неустанно воспевала себе в лице Мора хвалебные гимны. Однако с точки зрения католической церкви далеко не все поступки Мора заслужили похвалы, и поэтому всестороннее, объективное изображение его деятельности не соответствовало интересам этой церкви. Вот почему его биографии так односторонни.

Самой беспристрастной является старейшая из его биографий, написанная зятем его Вильямом Ропером (вероятно, в 1557 г.)[405]. Ропер шестнадцать лет прожил в доме Мора; он честный, простой, рассудительный человек, и повествование его заслуживает полного доверия. Но в то же время он был слишком ограничен для того, чтобы понять значение Мора и сообщить характеризующие последнее факты. Если бы до вас дошла одна только биография Ропера, мы даже не знали бы, что Мор написал «Утопию».

Следующий биограф Мора,Томас Степльтон,английский католический священник, написавший в изгнании в Дуэ биографию Мора, появившуюся в 1588 г.[406], в интеллектуальном отношении далеко превосходит Ропера. Он дополняет последнего, описывая литературную деятельность Мора; особенно большую пользу он принес собранием и опубликованием богатого материала, главным образом, писем Мора и его современников. Но сочинение Степльтона — не историческая книга, а книга для назидательного чтения; она дает не исторический очерк, а пеструю смесь анекдотов, легенд и чудесных историй.

И такой характер носят все католические биографии Мора до настоящего времени, насколько я с ними ознакомился. Исключение составляет новейшее сочинение о Море — книга достопочтенного Т. Е. Бриджета «Life and Writings of Sir Thomas More» (Лондон, 1891), в которой также очень резко проявляется католическая точка зрения, а Мор–гуманист и тем более социалист совсем лишен значения; но автор пользуется приемами современной науки и воздерживается от всяких пошлостей. Однако о беспристрастном историческом изложении не может быть речи даже и в этом научном творении современного католицизма. Мор в этом сочинении является таким же узким католиком, как и сам автор.

Выше религиозной ограниченности Бриджета стоят два других биографа Мора XIX столетия — Рудгарт и Зебоом[407]. Рудгарт добросовестен, прилежен и честен, но мелочен, и труд его имеет мало значения. Зебоом говорит только о гуманистической деятельности Мора до 1519 г.; он смелее Рудгарта, но зато фантастичнее его и любит рискованные гипотезы.

Он не лучше остальных упомянутых мною биографов Мора сумел понять «Утопию»; так как ни один из этих господ не имел представления о социализме, то они, разумеется, не могли понять значения этого сочинения для развития социалистических идей. Поэтому им и в голову не могло прийти исследовать зависимость «Утопии» от социальной среды, окружавшей Мора.

Пишущий эти строки сделал попытку разрешить эти задачи в своей уже упомянутой выше книге «Thomas More und seine Utopie».

III. Жизнь Мора

Томас Мор родился 7 февраля 1478 г. Отец его был судьей королевской скамьи (Kings Bench) в Лондоне. Научившись в школе св. Антония латинскому языку и прожив некоторое время в доме архиепископа, впоследствии кардинала Мортона, важного государственного деятеля, Мор поступил в высшую школу вОксфорде(1492). Туда успели уже проникнуть гуманистические науки, и молодой Мор горячо принялся за них. Вынесенные им тогда впечатления имели решающее влияние на всю его жизнь. Правда, отец против его воли взял его из университета и заставил посещать юридическую школу в Лондоне, но Томас, покорившийся и, в конце концов (1501), сделавшийся адвокатом, остался верен своей первой любви — классической философии и искусствам. Он приобрел репутацию замечательного ученого и дружбу самых замечательных гуманистов, особенно главы их в Германии Эразма Роттердамского, с которым он познакомился в 1498 г.

Высокое гуманистическое образование является очень существенной чертой, отличающей Мора от других социалистов его эпохи. Правда, и среди них встречались люди, изучавшие гуманистические науки. Стоит вспомнить Гребеля, Манца, Денка, Губмейера. Но богословское образование все–таки брало в них перевес, и ни один из них не получил такого широкого философского образования, как Мор.

Одно время, впрочем, и сам Мор находился под влиянием христианского, хотя и не еретического, коммунизма. На эту мысль наводит тот факт, что он с 1501 по 1504 г. жил вблизи монастыря картезианцев, принимал Участие в их религиозных обрядах и сам хотел сделаться монахом. «У него было также серьезное намерение сделатьсяфранцисканцем, —говоритСтепльтон, —чтобы более совершенным образом служить Господу. Но он оставил это намерение, когда убедился, что английское духовенство утратило свою прежнюю суровость и воодушевление». По мнению Эразма, здесь сыграло роль еще то обстоятельство, что Томас очень серьезно относился к обету целомудрия, но не считал себя в силах выполнить его.

Он вернулся к мирской жизни и в 1505 г. женился на Дженни Колет, дочери помещика. Когда она умерла в 1510 г., подарив ему четырех детей, он женился вторично — на Алисе Мидльтон.

Забота о семье поставила для него на первый план вопрос о заработке, и тогда классически образованный ученый и благочестивый мечтатель оказался весьма практичным дельцом. Он приобрел большую известность в качестве адвоката и сделался доверенным лицом лондонского купечества. Капиталисты увидели в социалисте лучшего представителя их интересов.

Эта тесная связь с лондонскими капиталистами, без сомнения, повлияла до известной степени на социалистические взгляды Мора. Купечество являлось в то время классом, представлявшим экономический прогресс, и особенно в Лондоне купечество стояло очень высоко. В эпоху Мора уже стали обнаруживаться последствия упомянутых нами выше изменений в путях сообщения с Востоком. Центр тяжести экономической жизни Европы с берегов Средиземного моря переместился на берега Атлантического океана и составляющих его часть морей. Англия, хотя и далекая еще от господства на море, стала уже принимать участие в мировой торговле; недаром она находилась возле самого оживленного торгового пути того времени, Па–де–Кале, соединявшего важнейшие центры тогдашней европейской торговли — Лиссабон и Антверпен. Наряду с этими двумя городами и с Парижем Лондон приобрел значение мирового города.

Благодаря всему вышеизложенному Мор достиг такого понимания экономических отношений, каким могли похвастать немногие его современники. Благодаря глубокому философскому образованию и политической деятельности Мор в понимании экономических явлений не остановился на узкой частнохозяйственной точке зрения купца, а сумел охватить всю хозяйственную жизнь нации.

Неутомимый Мор принимал также деятельное участие в политической жизни государства. Уже в 1504 г. он был избран в парламент — к сожалению, неизвестно, от какого избирательного округа; несмотря на свою молодость, он сейчас же приобрел значительное влияние в парламенте. Ропер говорит, что благодаря вмешательству Мора парламент отклонил налог, введения которого требовал король Генрих VII. Генрих был вне себя от того, что безбородый мальчишка лишил его значительного дохода, а так как неприкосновенность членов парламента тогда еще вовсе не была гарантирована, то Мор очутился в серьезной опасности. Ему пришлось отказаться от общественной жизни, он даже на время оставил Англию и посетил Нидерланды и Францию. Это путешествие, во всяком случае, сильно расширило его умственный горизонт и содействовало развитию его общественных взглядов. Опасаясь мести короля, Мор думал даже эмигрировать из своего отечества, но смерть Генриха VII (1509) совершенно изменила положение дела. С восшествием на престол нового короля Генриха VIII начался, конечно, «новый курс»; Мор не только оказался вне опасности, но в качестве поверенного лондонского купечества получил ответственную должность. В 1510 г. он сделался помощником лондонского шерифа (шериф — нечто вроде гражданского судьи), а в 1505 г., когда было отправлено посольство во Фландрию для заключения торгового договора с Нидерландами, Мор, как представитель лондонского купечества, оказался в числе послов. Он пробыл в Нидерландах шесть месяцев. Переговоры оставляли ему больше досуга, чем он имел в Лондоне, исполняя должность судьи и занимаясь адвокатской практикой. Мор воспользовался этим досугом, чтобы написать «Утопию» — описание идеального государства, которому были чужды все настроения современных государств. Это сочинение явилось плодом соединения философского образования с экономическим и политическим. В то время политическое образование было далеко не так распространено, как теперь. Громадное большинство населения серьезно интересовалось только своими местными делами и не имело даже возможности понимать дела государственные. Развитие начал современного государства всюду шло рука об руку с монополизацией политики и политического образования «верхами общества».

Редкое в ту эпоху политическое образование еще реже сочеталось с познаниями в области экономии, со знанием дела и с философским образованием. Ученые в то время, как и теперь, были теоретиками без всякого практического опыта; это относится особенно к германским странам. Государственные деятели, вербовавшиеся обыкновенно из аристократии и духовенства, также в большинстве случаев страдали недостатком широкого политического образования и отсутствием глубокого понимания экономических вопросов. В этом отношении дело мало изменилось с XVI в.

Соединение всех названных выше качеств в одном лице встречалось крайне редко. Совершенно единственным в своем роде оно было у Мора потому, что сочеталось с особенностями характера, которые, в сущности, противоречили перечисленным качествам. Понимание сущности капитализма, поскольку он тогда успел развиться, не могло быть приобретено путем теоретического изучения, потому что тогда не существовало еще экономических теорий; это понимание давалось только практической деятельностью, а последняя в то время естественно развивала жадность и своекорыстие. Условия приобретения политического образования в то время, когда ближайшее будущее принадлежало абсолютизму, когда еще не было почвы для деятельной политической демократии, — эти условия развивали хамство и бесхарактерность по отношению к высшим, грубость и бесцеремонность по отношению к стоящим ниже. И ученые, ничего не ждавшие от народа, отлично знавшие, что дело трудящихся классов (по крайней мере в ближайшем будущем) безнадежно, жившие в качестве ученых милостями богатых и знатных людей, легко соединяли в себе испорченность торгашескую с испорченностью политической.

Еретики–коммунисты вполне основательно чувствовали отвращение к торговле, а также к учености и особенно к политике: и та, и другая, и третья действовали тогда развращающе.

Настоящим феноменом явился Мор, сделавший очень много во всех этих областях, понявший, что ближайшее будущее принадлежит абсолютизму и капитализму, посвятивший им свои силы и все–таки оставшийся простым, бескорыстным человеком, смелым и упрямым по отношению к высшим, самоотверженно преданным всем эксплуатируемым и угнетенным. В этом отношении он был единственным в своем роде, это привело его на эшафот, но это же самое создало ему бессмертную славу.

Лишь такой единственный в своем роде человек мог в начале XVI в. написать такое произведение, каким является «Утопия», но именно поэтому он был осужден оставаться непонятым, пока не явились условия, сделавшие доступными для широких кругов идеи социализма более высокого, чем христианский.

«Утопия» осталась непонятой, но не прошла незамеченной и произвела известное впечатление, потому что Мор предпослал своему описанию идеального государства критику политических и экономических условий своего времени, критику, которая по резкости и убедительности достигала крайних пределов того, что в то время мог сказать известный политик, не рискуя своей головой[408]. Многие политические и социальные критики Англии в XVI в. и даже позже находились под влиянием Моровой критики[409], проникшей даже в народ.

Уже при самом своем появлении «Утопия» произвела большую сенсацию в кружках ученых и политиков. Первое издание появилось в 1516 г. в Льеже, второе вышло в 1518 г. в Базеле у Фробена, третье — в 1590 г. в Париже, а затем следует бесконечный ряд новых изданий и переводов вплоть до настоящего времени.

Быстрое повторение первых изданий уже показывает, как велико было впечатление, произведенное «Утопией». Она сразу поставила Мора в ряд первых политиков Англии. Но при Генрихе VIII никто не мог занимать такое положение, не будучи преданным королю и не находясь у него на службе, тем более человек, за которым стояло сильное купечество всемогущего Лондона. Еще до появления «Утопии» Мору предложили поступить на службу к королю. Он отказался по причинам, изложенным в его сочинении. Теперь, после опубликования последнего, Генрих употребил все силы, чтобы привлечь к себе на службу замечательного политика, но теперь и для Мора сделалось рискованным отказываться, так как отказ этот означал бы его оппозицию королю и последний постарался бы устранить непокорного. Не следует забывать, что в лице Генриха VIII королевская власть в Англии достигла высшей степени самодержавного могущества[410].

В 1518 г. Мор сделался чиновником королевского двора, прежде всего «master of requests» — докладчиком о поступающих прошениях. Вскоре после этого последовало возведение его в дворянство, и с тех пор он занимал различные первые должности в государстве (теперь сказали бы: министерские посты). Политическая деятельность часто предоставляла ему возможность делать добро в отдельных случаях, но о политике в духе его «Утопии», да и вообще о какой бы то ни было самостоятельной политике Мору нечего было и думать. Он оказался умным, честным и добросовестным исполнителем; для более высокой деятельности ему не представилось случая. Но хотя ему и не удалось вести самостоятельную политику, все же он не сделался безвольным царедворцем; он не боялся отказывать в повиновении даже королю, когда последний требовал от него что–нибудь противоречащее его убеждениям.

Благодаря этому Мор и сделался мучеником католицизма.

Он так же, как вначале и Генрих VIII, относился враждебно к реформации не из религиозных мотивов, ибо часто выражался о католических учреждениях и догматах так же критически и свободно, как любой лютеранин или цвинглианец; более того, он в своей «Утопии» нарисовал картину идеальной религии, возвышающейся не только над католицизмом, но даже и над христианством. Он провозгласил в своем сочинении принципрелигиозной терпимостии следовал ему на практике. Он даже давал в своем доме приют лютеранам и помогал им.

Но как политик, он не был заинтересован в отделении Англии от папства. Со времени Виклефова движения и отделения церкви Англия фактически сделалась независимой от папства. От английского правительства, от короля и парламента зависело разрешить папству извлекать пользу из английской церкви и влиять на нее. Для насильственного отделения, какое произошло в Германии, в Англии в начале XVI столетия не было ни малейших поводов.

В качестве английского политика Мор не имел основания желать разрыва с папством. Тем более он должен был относиться враждебно к такому разрыву в качестве гуманиста и монархиста. Хотя он очень любил народ, но всякое народное движение было ему чрезвычайно неприятно. Он не мог себе представить, чтобы действительный и благодетельный государственный переворот мог быть произведен кем–нибудь другим, кроме правителя, и он тогда, со своей точки зрения, был совершенно прав. Но лютеранское движение первоначально приняло форму революционного народного движения, и свой революционный характер оно утратило лишь после страшного кровопускания, произведенного над народом и возмутившего Мора еще больше, чем само народное движение. Мор не желал для Англии ни того, ни другого и поэтому при появлении лютеранства в Германии выступил решительным его противником. Вполне естественно, что он так же относился и к другим демократическим формам реформационного движения. Впрочем, нам здесь до них нет никакого дела; нас интересует только отношение Мора к реформации Генриха VIII и к его государственной церкви.

Генрих VIII, так же как и Мор, относился к немецкой реформации враждебно; но у последней вскоре обнаружились особенности, показавшиеся английскому королю очень симпатичными, — она позволила немецким князьям конфисковать церковные имущества. С начала 20–х гг. XVI столетия Генрих постоянно нуждался в деньгах, и тогда пример немецких князей начал ему очень нравиться. Кроме того, немецкие реформаторы стали отвергать и традиционные семейные отношения. Они объявили развод (а многие даже и многоженство) дозволенным. Это тоже понравилось сладострастному Генриху и соответствовало его политике.

Для укрепления союза с Испанией Генрих женился на Екатерине Аррагонской, но с тех пор как Нидерланды, Испания и Германская империя соединились в руках Карла V, испанское могущество стало угрожать Англии. Для противодействия испанскому могуществу Англия стала склоняться к союзу с Францией; но вместе с испанским союзом сделался также ненужным и брак со старой Екатериной. Генрих потребовал от папы, чтобы тот развел его с супругой. Папа с удовольствием оказал бы ему эту услугу, но он находился в зависимости от Карла V, а последний, конечно, и слышать не хотел об удалении испанской принцессы.

Этот случай ощутительно показал Генриху, что папа, не безвольное оружие в его руках и что Церковь является для него не таким удобным орудием власти, каким оно служит его реформированным коллегам в Германии.

Это послужило толчком к разрыву Англии с католической церковью. Генрих самого себя объявил папой английской церкви и с тех пор хозяйничал с ней и в ней по своему произволу. «Нигде не обнаружилось так открыто и с таким бесстыдством, как в Англии, что церковный раскол был просто результатом сладострастия, корыстолюбия и властолюбия абсолютизма».

Придворное дворянство и придворное духовенство, разумеется, послушно участвовали в перевороте, но в народе реформация Генриха VIII была очень непопулярна. Она положила конец церковной эксплуатации только для того, чтобы заменить ее гораздо худшим видом эксплуатации. Церковь являлась в Англии единственным землевладельцем, еще мало затронутым вновь возникшими формами капиталистического хозяйства, и по–прежнему щедро помогала неимущим. Теперь громадные земельные имущества сначала монастырей, а затем и гильдий были конфискованы и раздарены жадным фаворитам и не менее жадным спекулянтам. Государственному казначейству эта спекуляция не принесла никакой пользы, но она в высшей степени усилила главную болезнь, которой страдала Англия, страшно увеличив пролетариат.

Английский народ, отнюдь не симпатизировавший подобного рода реформации, все больше озлоблялся против нее. В конце концов, после смерти Генриха VIII и короткого регентства, продолжавшего прежнее хищническое хозяйничание, народ восстал, свергнул протестантскую камарилью и возвел на престол католичку Марию — дочь изгнанной Екатерины.

Только при ней реформация сделалась популярной, ибо при ней между Англией и Испанией возник резкий антагонизм, потому что Испания мешала подъему британской торговли. Этот антагонизм сделался национальным, а вместе с тем приобрела популярность вражда к римскому папе, к послушному орудию национального врага Англии. «На почве этой вражды вырос популярный протестантизм Елизаветы; лишь благодаря ей реформация в Англии получила характернационального дела,которое при Генрихе VIII с экономической точки зрения представляло просто воровскую проделку запутавшегося в делах правителя и нескольких также запутавшихся сластолюбцев».

Мор не дожил до этого переворота, он умер в самом начале его; но мы изложили его здесь, потому что, благодаря этому, становится понятным отношение Мора к реформации Генриха VIII. Было бы крайне ошибочно заключать из отношения Мора к этой реформации, что он был фанатиком католических догматов. Стать во враждебные отношения к реформации в Англии заставила его непреклонность характера и любовь к народу. Именноза этоон умер мученической смертью.

В 1529 г. Мор сделался лордом–канцлером (государственным канцлером). Он был первым, занимавшим эту должность, не будучи духовным лицом и представителем высшей аристократии. Тогда дело о разводе уже началось, и Мор нисколько не скрывал, что не одобряет образа действия короля. Если последний думал склонить Мора на свою сторону назначением его лордом–канцлером, он ошибся. В борьбе между Генрихом и папой Мор попробовал остаться нейтральным, но в конце концов он понял, что дальнейшее пребывание в должности канцлера несовместимо с честью. 11 февраля 1531 г. английское духовенство признало Генриха главою Церкви. Ровно через год после этого Мор отказался от своей должности. При тогдашних условиях в глазах короля такой поступок являлся мятежом и государственной изменой, и Генрих, конечно, не успокоился, пока ему не удалось устроить при помощи презренных судей комедию процесса о государственной измене своего бывшего канцлера. Благодаря подкупленному свидетелю процесс кончился приговором, осуждавшим обвиняемого на мучительную казнь.

Милосердный король милостиво заменил ему эту казнь отсечением головы.

Первый великий утопист бесстрашно и бодро умер на эшафоте 6 июля 1535 г., спустя несколько дней после того как первая диктатура революционного коммунистического пролетариата была потоплена в своей крови (в Мюнстере).

Зарождающийся современный социализм получил свое кровавое крещение.

IV. «Утопия»

Мор оставил многочисленные сочинения — поэтические, исторические, философские, политические и богословские. Нам лично интересно только одно — его «Золотая книжечка о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии»[411].

Как в Платоновом сочинении о государстве, так и в «Утопии», взгляды автора излагаются в форме диалога. Такой способ изложения не только Делает сочинение живее и убедительнее, но допускает также большую свободу и смелость, ибо резкая критика существующих порядков и похвала коммунизму излагаются не как взгляды Мора; последний в своем сочинении, наоборот, фигурирует в качестве сторонника существующего строя. Свои истинные взгляды он влагает в уста вымышленного лица Рафаэля Гитлодея.

Чтобы приступить к изображению своего идеального государства, Мор начинает с действительности и постепенно переходит в область фантазии. Прежде всего он рассказывает о своем посольстве во Фландрию в 1515 г. Пользуясь перерывом в переговорах, он посещает Антверпен и здесь однажды на улице встречает своего друга Петра Джильса в обществе незнакомца, похожего на моряка. Это был Рафаэль Гитлодей — португалец, сопровождавший Америго Веспуччи в его путешествиях в Америку, куда после удачной поездки Христофора Колумба (1492) устремилась масса искателей приключений. Рафаэль отделился от своих спутников на берегу Бразилии и попал в новые, еще неизвестные страны, между прочим, также и на остров Утопию, где оставался пять лет. Оттуда он проехал в Индию, а затем вернулся на родину на португальском корабле.

Мор заинтересовался этим человеком, который так много путешествовал, и пригласил его вместе с Джильсом к себе. Здесь разговор между ними продолжается. Мор выражает изумление, почему Рафаэль не применяет своих обширных познаний на службе у какого–нибудь правителя. Это дает повод к указанной нами уже выше критике политических и экономических условий тогдашнего времени. Мы не можем передать здесь этой критики, потому что она заняла бы слишком много места.

Но вот после критики действительности возникает вопрос, как устранить зло, как уничтожить все нестроения.

«Откровенно говоря, дорогой Мор, — говорит Гитлодей, — по–моему, не подлежит сомнению, что там, где царит частная собственность, где деньги являются для людей масштабом для всего, — трудно и почти невозможно, чтобы общество процветало и справедливо управлялось, разве только если считать справедливым, когда все хорошее приходится на долю дурных людей или если называть процветанием, когда все принадлежит немногим людям, впрочем, тоже чувствующим себя не очень хорошо, между тем как остальные влачат поистине жалкое существование.

Насколько мудрее и возвышеннее кажутся мне учреждения утопийцев, при которых с помощью немногих законов все управляется так хорошо, что всякий труд вознаграждается по заслугам и каждый человек живет в роскоши, хотя ни один не получает больше другого. Сравни с этим другие нации, непрестанно фабрикующие новые законы и все–таки никогда не имеющие ни одного хорошего закона; нации, где каждый воображает, что приобретенное им составляет его собственность, и где все–таки издаваемые ежедневно бесчисленные законы не в состоянии гарантировать каждому, что он сможет приобрести собственность или сохранить ее, или отличить ее от собственности другого. Эта несостоятельность законов обнаруживается во множестве процессов, которые ежедневно возникают и никогда не кончаются. Размышляя об этом, я нахожу, что Платон прав, и не изумляюсь тому, что он не желает давать законы народам, отвергавшим общность имущества. Этот мудрец понял, что единственный путь к благосостоянию общества заключается в экономическом равенстве всех людей, а последнее, по–моему, немыслимо там, где каждый владеет своим имуществом на правах частной собственности; ибо там, где каждый под всевозможными предлогами, прикрываясь якобы правом, может накопить столько, сколько он в силах, — там все богатство попадаетвруки немногих, а на долю всей прочей массы остается только нужда и лишения. Притом же в большинстве случаев судьба в отношении тех и других несправедлива, потому что богатые обыкновенно жадны, склонны обманывать и бездельничать, а бедные, наоборот, скромны, просты и приносят своим трудом больше пользы обществу, чем самим себе.

Поэтому я глубоко убежден, что ни равномерное и справедливое распределение благ, ни всеобщее благосостояние невозможно, пока не будет упразднена частная собственность. Пока она существует, тягости и бедствия нищеты будут участью большинства, и притом лучших, людей. Я согласен, что есть иные средства, кроме общности имуществ, которые могутоблегчитьсовременное положение вещей, но не могутустранитьего. Можно определить законом, что ни один человек не может иметь более известного количества денег или земли; чтобы королю не принадлежала слишком большая власть, но чтобы и народ не делался слишком своевольным можно установить, чтобы должности достигались не окольными путями, не куплей и не подкупом и чтобы занимающий ту или иную должность не обнаруживал излишней роскоши, так как все это дает повод выжимать потраченные деньги из народа и отдает должностивруки самых богатых, а не самых способных. Такого рода законами можно до некоторой степени облегчить нестроения в государстве и обществе, подобно тому как неизлечимый больной при хорошем уходе может существовать некоторое время, но о полном выздоровлении и укреплении нечего и думать, пока каждый является хозяином своей собственности. Даже более того: улучшая такими законами часть общественного организма, вы усиливаете болезнь его в другой части; помогая одному, вы наносите ущерб другому, потому что вы можете дать одному лишь то, что отняли у другого».

«Я держусь противоположного мнения, — отвечает Мор, т. е. Мор «Утопии», облеченный в костюм Евгения Рихтера XVI в., а не настоящий, ибо взгляды настоящего высказывает Рафаэль. — Я думаю, что люди при общности имущества не будут никогда чувствовать себя хорошо. Может ли царить избыток благ, когда каждый будет стараться увильнуть от работы? Надежда на выгоду не будет побуждать к работе, а возможность рассчитывать на труд других непременно создаст леность; и если вдруг среди людей начнется нужда, а закон не будет гарантировать человеку того, что он приобрел, тогда ведь среди людей неминуемо должны постоянно свирепствовать мятежи и кровопролития. При таких обстоятельствах должно исчезнуть всякое уважение к властям, и я вообще не могу себе представить, какую роль они будут играть, когда все люди будут равны».

«Меня нисколько не удивляют твои взгляды, — отвечает Рафаэль, — потому что ты совсем не можешь представить себе такого общества или же представляешь его в совсем ложном виде. Если бы ты побывал вместе со мной в Утопии, если бы ты познакомился с тамошними нравами и законами, как я, проживший там пять лет и никогда не оставивший бы эту страну, если бы меня не влекло желание оповестить мир о ее существовании, ты согласился бы, что никогда не видал общества лучше устроенного».

Здесь представляется удобный случай перейти к изображению Морова идеального общества.

Рассмотрим теперь последнее поближе.

«На острове Утопии, — повествует Рафаэль, — находится двадцать четыре больших и прекрасных города, сходных между собою по языку, нравам, законам и учреждениям. Все они распланированы и построены одинаковым образом, насколько это позволяет разнообразие местности.

По всей стране у них имеются удобно расположенные и обильно снабженные сельскохозяйственными орудиями усадьбы. В последних живут граждане, попеременно отправляющиеся из городов в деревню. В каждой сельскохозяйственной семье должно быть не менее сорока членов, мужчин и женщин, и два постоянно находящихся в усадьбе (ascripticii) батрака. Главами семьи являются отец дома и мать дома — умные, опытные лица, а во главе каждых тридцати семей стоит филарх (или сифогрант).

Из каждой такой семьи ежегодно двадцать человек, пробывши два года в усадьбе, возвращаются в город и заменяются двадцатью другими — горожанами, которые учатся земледелию у остальных двадцати, уже проживших год в усадьбе и потому знающих сельское хозяйство. Новоприбывшие должны уже на следующий год обучать других. Это установление было введено из опасения, что в один прекрасный день может оказаться недостаток в средствах к жизни, если все земледельцы окажутся одновременно неопытными новичками. Очередь для земледельцев вводится для того, чтобы никто против воли не был вынужден слишком долго заниматься тяжелым и кропотливым сельскохозяйственным трудом. Но многим деревенская жизнь так нравится, что они испрашивают разрешение на более продолжительное пребывание в усадьбе.

Сельские жители обрабатывают поля, ухаживают за скотом и рубят дрова, которые они перевозят в город, смотря по обстоятельствам, или сухим, или водным путем. Они занимаются искусственным выведением цыплят при помощи особых аппаратов для высиживания яиц и т. д.

Хотя у них точно установлено, сколько пищевых продуктов нужно для каждого города и относящегося к нему округа, все–таки они сеют больше зерна и разводят больше скота, чем нужно им самим, и отдают излишек соседям.

Все, что нужно для сельских жителей, чего нельзя найти в поле и в лесу, они достают в городе, где власти охотно и безвозмездно дают им все необходимое. Каждый месяц в праздник многие из них отправляются в город. Когда приближается время жатвы, филархи земледельческих семей извещают городские власти, сколько рабочих им нужно из города. Последние в назначенный день являются в усадьбу, и с их помощью, если только погода этому благоприятствует, весь урожай убирается в один день.

Главным занятием утопийцев является земледелие; им заняты мужчины, женщины, и все знакомы с ним. Знакомство это они приобретают с малых лет — отчасти в школах путем преподавания, отчасти путем упражнения на полях вблизи города, где их обучают сельскохозяйственному труду, как забаве. Таким образом, они не только делаются опытными работниками, но и укрепляются также физически.

Наряду с сельским хозяйством, которым, как я уже сказал, занимаются все, каждый из утопийцев обучается еще ремеслу как своей специальности. Ремесла их преимущественно заключаются в обработке шерсти и льна; кроме того, существует ремесло каменщика, кузнеца и плотника; остальные отрасли труда имеют очень мало применения.

Ибо платье на всем острове имеет одинаковый покрой, только мужская одежда отличается от женской, а одежда женатых от одежды неженатых. Покрой всегда один и тот же — удобный и приятный для глаза, не мешающий движениям и поворотам тела, равно приспособленный как для жары, так и для холода. Одежду каждая семья изготовляет для себя сама. Но из других ремесл каждый должен обучиться одному,притом не только мужчины, но и женщины.Последние, как более слабые, занимаются более легкой работой, особенно обработкой шерсти и льна. Более трудными ремеслами занимаются мужчины.

Большею частью каждый обучается ремеслу своего отца, потому что, обыкновенно чувствует к этому склонность. Но если кто–нибудь предпочитает другое ремесло, то его принимают в семью, занимающуюся последним. Не только отец, но и власти заботятся о том, чтобы он попал к честному и добросовестному отцу дома.

Если кто–нибудь уже знает одно ремесло, он впоследствии все–таки при желании может заняться другим. Если он знает два ремесла, он может заниматься тем, которое ему больше нравится, за исключением тех случаев, когда одно из них бывает для города нужнее, чем другое.

Главной, почти единственной задачей сифогрантов (филархов) является наблюдение за тем, чтобы никто не бездельничал, чтобы каждый с надлежащим рвением занимался своим ремеслом. Этим я вовсе не хочу сказать, что утопийцы с раннего утра до поздней ночи беспрерывно должны трудиться, подобно вьючным животным; ибо это хуже самого ужасного рабства. А между тем это участь рабочих повсюду, за исключением Утопии. В последней сутки делятся на двадцать четыре часа итолько шестьчасов предназначено для работы: три с утра, после которых обедают и отдыхают два часа, и три после обеда. Затем следует ужин. Около восьми часов вечера они ложатся спать (первым считается первый час после обеда). Сну посвящается восемь часов. Временем, остающимся от сна, работы и еды, каждый распоряжается по своему желанию. Но чтобы не делать себе ложных представлений, следует помнить одно: услышав, что утопийцы употребляют на работу только шесть часов, многие могут подумать, что следствием этого может явиться недостаток в самых необходимых для жизни предметах; совсем наоборот: этого короткого рабочего времени не только достаточно, но даже более чем достаточно для производства избытка вещей, нужных не только для здоровой, но и для приятной жизни».

В доказательство этого Рафаэль указывает на то, что в Утопии труд не растрачивается так непроизводительно, как в современном обществе, потому что всякая работа регулируется и совершается целесообразно.

К тому же в Утопии совершенно неизвестна масса праздных людей и рабочих, занятых в ненужных ремеслах, между тем как в европейском обществе праздные люди и такие рабочие составляют значительную часть.

В Утопии господствует всеобщая рабочая повинность; освобождены от работы только руководители общества, которые, однако, не уклоняются от работы, чтобы своим примером поощрять других, хотя закон освобождает их от труда. Освобождаются от работы также те, которые по рекомендации священников и по тайному выбору сифогрантов получили от народа разрешение посвятить себя исключительно и постоянно науке. Если же такой человек не оправдает возлагавшихся на него надежд, то он снова переводится в разряд ремесленников. Иногда, наоборот, случается, что ремесленик свое свободное время посвящает наукам и делает в них такие успехи, что его освобождают от ручного труда и переводят в разряд ученых. Из числа последних назначаются высшие должностные лица.

Так как все заняты производительным трудом и в каждом ремесле требуется лишь немного рабочих, то часто случается, что у них во всем имеется избыток. Тогда бесчисленные толпы выходят из городов для починки дорог. Но иногда, когда и эту работу не нужно делать, число рабочих часов уменьшается особым указом.

Сельские жители производят продукты для себя и для горожан. Последние, со своей стороны, работают на город и на сельские местности. Но наряду с регулировкой производства для каждого города и принадлежащего к нему округа Мору — и это весьма замечательно — известна также регулировка производства длявсей нации.

Каждый город ежегодно посылает в Амауротум (столицу Утопии) в качестве депутатов трех мудрейших своих старцев, которые решают общие для всего острова дела. Они собирают сведения, в каких предметах и где именно ощущается недостаток или избыток, и тогда первый устраняется при помощи другого. Это делается без всякого вознаграждения, потому что города, отдающие свой избыток другим, не получая от них за это ничего, сами получают от других все, что им нужно, без всякого вознаграждения. Таким образом, весь остров составляет как быоднусемью.

Деньги в Утопии совершенно неизвестны.

Таковы важнейшие особенности производства у утопийцев. Нас завело бы слишком далеко, если бы мы занялись подробным рассмотрением других особенностей, как, например, обмена товарами с другими странами или выполнения грязных работ при помощи принудительного труда отчасти каторжников, отчасти наемных рабочих из соседних стран; такое разрешение этого вопроса очень понятно, пока не изобретена машина, выполняющая эти работы.

Как же при этом способе производства организованы семья и брак?

О семьях сельских местностей мы уже говорили.

Каждый город состоит из семей, составленных по мере возможности из родственников. Жена, как только она, достигнув законного возраста, выходит замуж, переселяется в дом мужа. Дети мужского пола и их потомки того же пола остаются в своей семье, во главе которой стоит старейшина. Если последний от старости впадает в детство, его заменяет следующий по возрасту. Но для того чтобы установленное законом число граждан не уменьшалось, постановлено, что ни одна семья — а их в каждом городе шесть тысяч (в это число не входят живущие в деревенских усадьбах) — не может состоять менее чем из 10 и более чем из 16 взрослых членов; число детей не ограничено. Такая нормировка легко осуществляется путем переселения излишних членов слишком больших семей в семьи слишком малые».

Возможность перенаселения предупреждается основанием колоний.

«Старейший, как уже было сказано выше, является главою семьи. Женщины повинуются мужчинам, дети — родителям и младшие — вообще старшим.

Каждый город разделен на четыре равные части; посреди каждой такой части имеется рыночная площадь со складами всевозможных продуктов. Туда в известные здания привозятся продукты труда отдельных семей и складываются там, так что продукты одного рода лежат в одном помещении. Оттуда каждый отец семьи или старейшина хозяйства берет все, что нужно ему и его домашним, не уплачивая за это денег, и вообще без всякого эквивалента с своей стороны. Да и почему ему могли бы отказать в чем–нибудь? Все вещи имеются в избытке, и нет никакого основания опасаться, что кто–нибудь потребует больше, чем ему нужно. Почему можно было бы предположить, что кто–нибудь потребует больше, чем нужно для удовлетворения его потребностей, когда каждый уверен, что ему никогда не придется терпеть нужду. Несомненно, жадность и корыстолюбие вызываются у всех живых существ страхом перед нуждой, у человека — еще гордостью, потому что он считает чем–то особенно приятным возможность превзойти всех остальных людей расточительной и тщеславной роскошью. Такие пороки не имеют почвы для своего развития у утопийцев».

Рядом с этими рынками находятся рынки для съестных припасов, куда привозится мясо зарезанного скота уже очищенным. Убой скота происходит вне города возле реки, для того чтобы в городе не было нечистот и запаха разлагающихся отбросов, вызывающих болезни.

«На каждой улице на известном расстоянии друг от друга построены большие, великолепные дворцы, из которых каждый имеет особое название. В них живут сифогранты (главы каждых тридцати семей). К каждому из этих дворцов принадлежат тридцать семей, живущих по обе стороны его. Заведующие кухнями этих дворцов в определенные часы являются на рынок, где каждый берет необходимые съестные припасы соответственно численности относящихся к его дворцу семей. Лучшие продукты прежде всего посылаются для больных в госпитали, расположенные вне города и устроенные так хорошо, что почти каждый больной предпочитает госпитальное лечение лечению на дому.

В определенные часы, в обед и вечером, вся сифогрантия по данному сигналу направляется к дворцу, за исключением тех лиц, которые находятся в госпитале или лежат больными дома. После того как во дворцы взято все нужное, никому не препятствуется брать с рынка съестные припасы, ибо все знают, что никто этого не сделает без достаточного основания. Нет никого, кто добровольно обедал бы дома, так как это считается неприличным, и к тому же было бы глупо изготовлять с большим трудом плохую пищу дома, когда рядом, во дворце, готова хорошая.

В этих дворцах вся неприятная, грязная и трудная работа выполняется батраками, но приготовление кушаний и прислуживание за обедом лежит на обязанности женщин, и они занимаются этим поочередно.

Смотря по своей численности, семьи размещаются возле трех или более столов. Мужчины сидят вдоль стены, а женщины — по другую сторону стола, для того чтобы каждая из них, если бы ей вдруг сделалось дурно, что часто случается с беременными женщинами, могла легко подняться и уйти от стола в детскую. Дело в том, что женщины с грудными младенцами сидят в особо отведенной для них комнате, в которой имеется огонь, а также изобилие чистой воды и колыбелей, так что они могут укладывать своих младенцев, переменять им пеленки, сушить последние и забавлять детей.

Каждая мать сама кормит своего ребенка, за исключением тех случаев, когда это невозможно благодаря смерти или болезни. Если случается то или другое, жены сифогрантов быстро отыскивают кормилицу, что совсем нетрудно, потому что способные к этому женщины занимаются кормлением охотнее, чем каким–либо другим делом. Происходит это оттого, что такое проявление милосердия ценится очень высоко, а выкормленный ребенок признает впоследствии кормилицу своею матерью.

Вместе с кормящими грудью женщинами в детской находятся также дети моложе пяти лет. Мальчики и девочки старше этого возраста, но не достигшие еще возраста, когда им разрешается выйти замуж или жениться, прислуживают при столе или, если они еще слишком малы для этого, стоя и молча смотрят на взрослых. Они едят то, что им подают со стола, и для них нет особо определенного времени для принятия пищи…

Так они живут в городах. В деревне же семьи живут на большом расстоянии друг от друга, и поэтому каждая из них ест отдельно; но они ни в чем не нуждаются, потому что сами заготовляют съестные припасы для жителей городов».

Сказанным охозяйствеутопийцев мы и ограничимся. Теперь перейдем к браку, который странным образом рассматривается в главео рабстве.Девушки выходят замуж не раньше восемнадцати лет, а юноши женятся не раньше двадцати двух. Кто до брака предается запрещенным половым сношениям — все равно, мужчина или женщина, — тот подвергается очень строгому наказанию, и ему запрещается вступление в брак, если князь не смилуется и не простит его. Такое преступление навлекает также тяжелый упрек на настоятеля и настоятельницу семьи, в которой оно случилось, ибо предполагается, что они плохо исполняли свои обязанности. Это преступление наказывается так строго вследствие опасения утопийцев, что лишь немногие вступали бы в брак, привязывающий их на всю жизнь к одному человеку и налагающий тяжелое бремя, если бы беспорядочные связи не преследовались так строго.

«При выборе супругов они применяют способ, который нам (Гитлодею и его товарищам) показался очень смешным, но которого они вполне серьезно и строго придерживаются. До вступления в брак почтенная женщина показывает жениху невесту — все равно, девушку или вдову — совершенно нагую, а затем солидный мужчина таким же образом показывает жениха невесте. Мы смеялись над этим обычаем и говорили, что он неприличен, но утопийцы, с своей стороны, изумлялись безрассудству других наций. «Покупая лошадь, — говорили они, — когда дело идет только о том, чтобы истратить немного денег, каждый действует осторожно; снимает сбрую и седло, чтобы посмотреть, нет ли под ними нарыва, и вообще тщательно осматривает лошадь, а при выборе жены, от которой зависит счастье или несчастье всей жизни, люди действуют наугад и связываются с нею, не видав ничего, кроме ее лица». Не все мужчины настолько мудры, чтобы взять жену ради одних ее хороших душевных качеств, и даже мудрецы думают, что красивое тело увеличивает прелесть души. Не подлежит никакому сомнению, что под одеждой может скрываться уродство, которое может оттолкнуть мужчину от женщины тогда, когда ему уже нельзя будет разойтись с нею. Если он найдет в ней недостаток лишь после брака, ему остается только безропотно покориться судьбе; поэтому утопийцы считают благоразумным предупредить возможность такого обмана.

Это особенно разумно в Утопии, потому что это единственное государство в той стране света, в котором многоженство не допускается вовсе, а развод — только в случае нарушения супружеской верности или невыносимо дурного поведения одной из сторон. В таких случаях сенат расторгает брак и невинной стороне дает разрешение снова вступить в брак. Виновный объявляется бесчестным, и новый брак для него запрещен. Никто не может отречься от своей жены, если она заболеет или каким бы то ни было образом будет искалечена. С одной стороны, утопийцы считают верхом жестокости покидать кого–нибудь, когда он наиболее нуждается в помощи и утешении, а с другой стороны, они думают, что возможность развода при таких обстоятельствах открывает весьма печальные виды на старость, которая влечет за собой множество болезней и сама в сущности не что иное, как болезнь.

Иногда, однако, случается, что мужчины и женщины не могут ужиться вместе и находят других товарищей, с которыми надеются устроить свою жизнь счастливее; тогда они по обоюдному соглашению расходятся и вступают в новый брак, но только с особого разрешения сената. Такое разрешение дается лишь после тщательного расследования дела сенаторами и их женами. Вообще разрешение дается нелегко, так как утопийцы думают, что слишком большая легкость развода не может содействовать укреплению супружеской любви.

Нарушившие супружескую верность подвергаются самым жестоким карам. Иногда раскаянье виновного и неизменная любовь невинного супруга так трогают правителя, что он прощает первого. Но кто после этого еще раз нарушает супружескую верность, тот наказывается смертью».

К этому можно прибавить еще несколько постановлений, характеризующих положение женщин в Утопии: «Мужчины наказывают своих жен, родители — детей в тех случаях, когда проступок не заслуживает публичного наказания».

«Никто не принуждается против воли идти воевать за границы государства; с другой стороны, женщинам, желающим сопровождать своих мужей на войну, не препятствуют в этом; их, наоборот, хвалят и одобряют; в сражении они борются рядом со своими супругами, окруженные детьми и родственниками, так что те, которые находятся близко друг к другу, имеют полную возможность оказывать взаимную помощь. Считается большим позором для супруга вернуться из сражения без супруги, для сына — вернуться без отца».

«Священники женятся на самых выдающихся женщинах страны. Женщины не устраняются от священства, но выбираются в священники крайне редко, и то только престарелые вдовы».

Утопия представляет демократическое союзное государство, в котором каждый город с прилежащим к нему округом представляет отдельный кантон.

«Каждые тридцать семей[412]ежегодно выбирают должностное лицо, которое на их древнем языке называетсясифогрант,а теперьфиларх.На каждые десять филархов с подчиненными им семьями приходится другое должностное лицо, называвшееся преждетранибор,а теперьпротофиларх.Все сифогранты в числе двухсот, дав клятву, что они будут подавать голос за достойнейшего, путем тайного голосования выбирают князя из четырех кандидатов, избираемых народом по городским округам и представляемых сенату. Должность князя пожизненная. Он лишается ее лишь в том случае, если на него падет подозрение, что он стремится к самодержавию. Траниборы выбираются ежегодно, но сменяются только по уважительным причинам. Все остальные должностные лица избираются на годичный срок. Траниборы собираются с князем каждый третий день, а в случае надобности и чаще, и обсуждают общественные дела, а иногда и личные споры, которые хоть и редко, но все–таки случаются. В каждом заседании присутствуют два сифогранта, которые всякий раз меняются. Под страхом смертной казни запрещено вне сената или народного собрания постановлять решения по общественным вопросам. Это постановление, по словам утопийцев, было сделано, чтобы предупредить возможность низвержения государственного строя путем заговора князя с траниборами или путем угнетения народа. Поэтому когда вопрос касается дел первостепенной важности, дела эти должны быть представлены сифогрантам, которые сообщают их семьям своего округа и после совместного обсуждения вопросов представляют решения их сенату. Иногда какой–нибудь вопрос подвергается голосованию всего острова…

Каждый город ежегодно посылает в Амауротум (столицу острова) трех мудрейших старцев для обсуждения дел, касающихся острова». Этот сенат, как мы знаем, должен собрать статистические сведения о потребностях и производительности каждого города и уравновешивать избыток и недостаток отдельных общин.

Что касается функций отдельных должностных лиц, то мы уже знаем, что «главной и почти единственной задачей сифогрантов является наблюдение за тем, чтобы никто не бездельничал и чтобы каждый с надлежащим усердием занимался своим ремеслом».

Кто слишком жадно стремится к какой–нибудь должности, тот может быть уверен, что никогда не достигнет ее, — говорится в другом месте. — Они мирно, живут вместе, потому что чиновники не горды и не жестоки. Их называют отцами, и они поступают, как таковые. Им добровольно оказывают знаки почета, но этих знаков ни от кого не требуется… Как и все остальные чиновники, так и священникиизбираютсянародом. Они должны следить за нравственностью населения и воспитывать юношество. Вероисповедание — личное дело каждого.

У них очень не много законов, так как последние при их учреждениях не нужны. Они очень порицают бесчисленное множество законов и комментарии к ним у других наций, которым вечно мало их.

Как внутренние отношения утопийцев, так и внешние, чрезвычайно просты. Они не заключают договоров с другими нациями, так как знают, что таковые будут выполняться лишь до тех пор, пока будут выгодны. Они рассчитывают только на себя и на экономическую зависимость своих соседей от них.

Они ненавидят войну, как зверство, которому, однако, ни один зверь не предается так часто, как люди. В противоположность всем почти нациям, они считают военную славу самой незавидной. Хотя они ежедневно учатся владеть оружием — не только мужчины, но в известные дни и женщины, для того чтобы знать военное дело, когда это будет необходимо, — все же они никогда не предпринимают войну иначе как для защиты своей родины или своих друзей против несправедливых нападений или для освобождения угнетенного народа от ига тирании… Самой справедливой причиной для войны они считают, когда купцы дружественного народа угнетаются или обманываются в чужой стране под законным предлогом благодаря дурным законам или извращению хороших».

В последней фразе в Море ясно сказывается купец.

Прибавив к сказанному еще несколько цитат, характеризующих положение науки в Утопии, мы исчерпаем все существенные черты Морова утопизма. Ученые, как мы видели, в большом почете. Они освобождаются от физического труда, но занятия наукой не являются монополией ученых.

«Обыкновенно рано утром происходит публичное чтение, посещать которое обязаны только те, кто специально посвятил себя наукам. Но на эти чтения является всегда много других людей,мужчин и женщин;смотря по склонности, они слушают чтения по тем или другим предметам».

«Цель учреждения этого государства, — говорится в другом месте, — заключается прежде всего в том, чтобы предоставить всем гражданам возможность посвящать время, остающееся после удовлетворения потребностей общины, не физическому труду, а свободной деятельности и развитию своего духа. Ибо в этом они видят счастье жизни».

* * *

«Итак я по мере моих сил, — заключает Гитлодей свой рассказ, — описал вам устройство этого государства, которое, по моему мнению, не только лучшее в мире, но единственное заслуживающее названия государства. В других местах, правда, также говорят обобщемблаге; но на самом деле каждый заботится только освоем собственном.В Утопии, где нет частной собственности, каждый действительно занимается только делами общества, и как в Утопии, так и в других государствах, люди имеют достаточно оснований поступать именно так, а не иначе. В других государствах каждый знает, что как бы ни процветала его родина, все же ему придется умереть с голоду, если он не позаботится о себе. Поэтому он прямо вынужден предпочитать свое собственное благо благу общества. В Утопии же, где все имущество общее, каждый знает, что никто не может терпеть нужду, если только будет заботиться о том, чтобы общественные магазины были полны. Ибо все у них распределяется равномерно, так что никто не беден, и хотя ни у кого из них нет собственности, все–таки они все богаты. Может ли быть большее богатство, чем спокойная и беззаботная жизнь? В Утопии каждому отдельному лицу не приходится заботиться о своем существовании; жена не мучает его бесконечными жалобами, ему нечего опасаться за будущее сына, нечего заботиться о приданом для дочери. Он знает, что обеспечены не только его жизнь и благосостояние, но также жизнь и благосостояние его детей, внуков и правнуков до самых отдаленных поколений. К тому же у утопийцев о слабых и потерявших работоспособность заботятся так же, как и о тех, которые еще работают. Я хотел бы видеть человека, который бы осмелился сравнить со справедливостью утопийцев справедливость других народов. Накажи меня Бог, если я нашел у других народов хоть признак справедливости и права. Что это за справедливость, когда дворянин, золотых дел мастер[413]или ростовщик — одним словом, все те, кто ничего не делает или занят бесполезным делом — при своем безделье или при ненужной деятельности живут хорошо и беззаботно, между тем как поденщики, ломовики, кузнецы, плотники и сельскохозяйственные батраки, труд которых тяжелее труда вьючных животных и при этом необходим для общества, влачат такое жалкое существование и живут хуже рабочего скота? Последнему не приходится работать так долго, пища его лучше, и покой не отравляется заботой о будущем. Рабочего же постоянно угнетает безнадежность его труда и вечно мучает мысль об ожидающей его нищете в старости, ибо вознаграждение его так ничтожно, что не покрывает даже ежедневных потребностей и нечего даже думать о том, чтобы этот человек мог отложить что–нибудь про черный день. Ужели можно назвать иначе как несправедливым и неблагодарным то общество, в котором благородные, как они себя называют, дворяне, золотых дел мастера и другие люди, бездельничающие, занятые бесполезным делом или живущие лестью, пользуются всевозможными благами и которое, с другой стороны, нисколько не заботится о бедных земледельцах, углекопах, поденщиках, ломовиках, кузнецах, хотя оно не могло бы существовать без них? Использовав их по мере возможности и выжав из них всю силу молодости, их оставляют на произвол судьбы, когда старость, болезни и нужда сломят их, и в награду за преданный труд, за их важные услуги им дают умереть с голоду.

Более того, не довольствуясь тем, что они понизили заработную плату рабочих разными частными некрасивыми приемами, богатые издают еще и законы с этой целью. Тому, что вечно было несправедливостью и неблагодарностью по отношению ко всем, кто всегда верно служил обществу, они придали еще более отвратительный вид, облекши его силой закона и прикрыв его вместе с тем именем справедливости.

Бог свидетель; когда я думаю обо всем этом, каждое из современных государств мне представляется заговором богатых, которые под предлогом общего блага преследуют свои собственные выгоды и путем всевозможных ухищрений и уловок стараются обеспечить себе обладание тем, что приобрели неправыми путями. К тому же они стремятся как можно дешевле купить труд бедняков и как можно больше эксплуатировать его. Свои постыдные постановления богатые делают от имени всего общества, следовательно, и бедных, и называют их законами.

Но, разделив между собою все то, чего было бы достаточно для всего народа, эти несчастные со своей ненасытной жадностью очень далеки от того счастья, которым наслаждаются утопийцы. У последних употребление денег и жадность к ним уничтожены, а вместе с тем уничтожена целая гора забот — важнейшая причина преступлений. Кто не знает, что обман, воровство, грабеж, ссоры, мятеж, убийства, отравления могут быть наказаны строгостью закона, но не могут быть предупреждены им, между тем как все они исчезли бы, если бы исчезли деньги. С исчезновением последних были бы забыты тревоги, заботы, горести, затруднения и бессонные ночи людей. Сама бедность, которая, по–видимому, так нуждается в деньгах, исчезла бы, если бы только были упразднены деньги».

V. Место «Утопии» в истории социализма

Кто прочел настолько же страстное, насколько и глубоко продуманное обвинение против буржуазного общества и восторженное прославление коммунизма, которым Рафаэль Гитлодей кончает свое описание Утопии, тот, казалось бы, не должен испытывать никаких сомнений относительно Морова сочинения, даже если бы он не прочел ничего, кроме этих слов Гитлодея. Но буржуазная ученость, по–видимому, осуждена становиться невменяемой, как только она встречается с социализмом, и вот историки — как ультрамонтаны, так и либералы, очень любят называть «Утопию» «веселой шуткой веселой души», «фантастической игрою мысли в досужий час» или ученою забавою, вариацией платоновской «Республики».

Совсем иное представление получается, когда уяснишь себе, какую роль играла «Утопия» в истории социалистических идей.

Являясь отнюдь не подражанием платоновского коммунизма, коммунизм Мора по существу своему отличается от него, а также и от христианского коммунизма. Он создан был не книжной мудростью, но глубоким пониманием потребностей и средств для их удовлетворения той эпохи. Моровский коммунизм отличается от платоновского и древнехристианского в той же мере, в какой Англия Генриха VIII отличается от Афин времен Пелопоннесской войны и от государства цезарей.

Правда, у Мора есть много черт, общих с его предшественниками; так, например, почетное положение женщин напоминает Платона, так же как и общая трапеза. Но во всех существенных пунктах коммунизм Мора стоит выше всех прежних форм коммунизма.

До появления «Утопии» был известен толькообщинный,илитоварищеский,коммунизм. В идеях, как и в действительности, коммунизм ограничивается отдельными общинами или корпорациями. Мор первый сделал попытку приноровить коммунизм к вновь возникающему современному государству, в противоположность не одним только своим предшественникам, для которых это государство еще не существовало, но и своим современникам–коммунистам, христианско–демократическим анабаптистам. Мор был первым, у кого явилась смелая мысль об организации производства в рамкахбольшого национального государства.

Здесь мы коснулась уже второй существенной отличительной черты Морова коммунизма; для ее характеристики мы еще раз должны сделать экскурсию в историю Англии.

Социальное состояние Англии в эпоху Мора во многих отношениях походило на состояние Италии во времена Гракхов. Но в одном, очень существенном отношении они отличались: в Италии крестьянское хозяйство было вытеснено системой хозяйства, в экономическом отношении стоявшей ниже его. Для излечения недугов общества видели только одно средство — воссоздание крестьянства, возвращение к прошлому, а не шаг вперед, к высшему способу производства. Но люмпен–пролетариат и слышать об этом не хотел; он требовал хлеба и зрелищ, а не работы и обладания средствами производства. В конце концов, одна часть общества погрузилась в тупое, безнадежное отчаяние, а в другой части проявились тенденции к коммунизму на средства потребления.

Иначе обстояло дело в Англии XVI столетия. Тогда был основан не только новый государственный строй, но и новый, высший способ производства, построенный не на рабском труде, а на труде рабочих, свободных во всех отношениях, оторванных от всякой собственности, а также и от хозяйства имущего, к которому принадлежал раб, подмастерье, батрак. Такие свободные неимущие пролетарии в большом числе до тех пор встречались только в форме паразитирующего люмпен–пролетариата. Число трудящихся пролетариев было сравнительно ничтожно, но в конце XV и начале XVI столетия оно стало возрастать. Наряду с городскими поденщиками и кустарями, которых эксплуатировали капиталисты (купцы), образовался горнопромышленный пролетариат, надрывавший свои силы в пользу капиталистов, акционеров горных промыслов. И наконец, во многих местах, особенно же в Англии, появился новый вид пролетариата — сельскохозяйственные наемные рабочие, продававшие свою рабочую силу либо прямо землевладельцу, либо арендатору–капиталисту.

Потребности этого рода пролетариев совсем иные, чем потребности люмпен–пролетариев. Последние требуют не работы, а хлеба; если они додумываются до мысли о коммунизме, то только о коммунизме на средства потребления. Истинный, наемный пролетарий не только экономически, но и нравственно возвысившийся над уровнем люмпен–пролетария, получает хлеб только благодаря труду. Первая его цель —труд.При этом он в известной степени сходится с желаниями капиталиста. Последнему нужен пролетариат, требующийтруда,а немилостыни.Он ненавидит благотворительность, потому что она уменьшает наплыв свободных рабочих сил на рынок труда. С другой стороны, не в его интересах дать умереть с голоду рабочему, который ему в данный момента не нужен. Он, может быть, после сумеет использовать его, и наличность его всегда понижает заработную плату. Раз безработные не могут содержать себя сами, раз благотворительность не должна оказывать им вспомоществования, то для предохранения их от голодной смерти остается только дать им работу в такой форме, которая не мешает капиталистической эксплуатации.

При известных обстоятельствахправо на трудделается потребностью не только наемного пролетариата, но и класса капиталистов.

Право на труд в капиталистическом смысле впервые было практически осуществлено в Англии изданным в 1601 г. королевой Елизаветой законом о бедных, который обязывал общины давать заработок трудоспособным беднякам. Это не было право на целесообразный, полезный, хорошо вознаграждаемый труд, а лишь право на бессмысленный утомительный труд за самое жалкое вознаграждение. Рабочий дом (workhouse) сделался местом мучений, где рабочий прямо мечтал о возвращении под иго капиталиста.

Уже задолго до того как законодательство Елизаветы формулировало капиталистическое понимание права на труд, Мор нашел единственное условие, при котором это право на труд может быть осуществлено как основа благосостояния в том смысле, в каком его понимает трудящийся пролетариат. Этим условием являетсяобобществление средств производства.

Последнее в «Утопии» играет совсем иную роль, чем во всех рассматривавшихся нами до сих пор формахсознательногокоммунизма. О первобытном коммунизме мы вообще не говорим. В «Утопии» оно составляетоснову общества,между тем как в более ранних формах сознательного коммунизма оно, если вообще имело место, представляло собою только побочное обстоятельство и результаткоммунизма на средства потребления.

Для Мора как раз коммунизм последнего рода имеет второстепенное значение. Он говорит, правда, об общих трапезах, но только для городского населения; однако и для него они не обязательны, хотя и общеупотребительны благодаря своей рациональности. Вообще же в Утопии господствует частное домашнее хозяйство, и притом в форме, наиболее соответствующей ремеслу и крестьянскому хозяйству. Более высокого технического развития общество в эпоху Мора еще не достигло. Коммунизм «Утопии» по существу своему — коммунизм производства.

Это основное различие между коммунизмом Мора и коммунизмом его предшественников повлекло за собою также существенные различия в их отношении к семье и браку. Морово идеальное общество не враждебно семье и единобрачию и допускает их не только по непоследовательности, как Платон и христианские коммунисты. Но, с другой стороны, коммунизм в средствах производства противоречит той форме семьи и брака, в которой глава хозяйства является повелителем над членами своей семьи, повелителем жены и детей, также как рабов и батраков. Экономически это господство основывается на частной собственности, особенно же на частной собственности на средства производства. Муж и отец повелевает над семьей, как собственник средств к ее существованию. Где нет частной собственности на средства производства, там нет также экономических оснований патриархального принудительного брака и принудительной семьи; в капиталистическом обществе они исчезают для пролетариата, а в коммунистическом обществе — для всех членов последнего. Жена делается экономически независимой от мужа, дети — от родителей. Непрестанное сокращение количества работы для частного хозяйства, вызываемое развитием техники, действует в том же направлении.

Уничтожение частной собственности на средства производства отнюдь не обусловливает собою упразднения семьи и единобрачия, но оно весьма существенно изменяет их характер. Узы, связывающие при таких условиях мужа и жену, родителей и детей, могут быть весьма разнообразны. Особенное значение при этом могут иметь индивидуальная половая любовь и далеко не такая естественная, как материнская, любовь отца, явившаяся продуктом долгого культурного развития и в настоящее время уже значительно окрепшая. Но семья и брак перестают бытьэкономическими институтамии основаны уже не на господстве мужа и отца.

Мор под влиянием экономической отсталости своей эпохи непоследователен, сохраняя в своем идеальном государстве принудительный брак и принудительную семью с господством мужчин, но он в своем роде настолько же логичен и последователен, сохраняя единобрачие и семью, как был логичен и последователен Платон, отвергая эти учреждения для своего идеального государства.

Достоин внимания еще один пункт — отношение Мора к науке.

Христианско–демократический коммунизм, как мы видели, был враждебен учености, ибо она в то время являлась одним из орудий власти. Этот коммунизм возник не на почве глубокого научного понимания, но на почве инстинктивной потребности и такого же инстинктивного возмущения неимущих и эксплуатируемых, а также всех симпатизирующих им людей. Коммунизм этот, распространявшийся лишь на небольшие общины, для своего уяснения и проведения на практике не нуждался в науке. Здесь достаточно было того житейского опыта, который давала повседневная жизнь даже низших классов.

В Утопии наука играла большую роль. Это вполне естественно в идеальном государстве гуманиста. Но высокое положение науки вовсе не было делом личной симпатии. Социалистическая община в рамках национального государства даже в той простой форме, в какой дает ее Мор, слишком сложна, для того чтобы идея ее могла возникнуть в нефилософски развитом уме. Лишь мыслитель, не только глубоко уразумевший всю экономическую и политическую жизнь своей эпохи, но расширивший также и очистивший от предрассудков свой умственный горизонт путем изучения социальных условий прошлого и их духовных продуктов, мыслитель, изощривший свой ум на самых высоких и смелых образцах античной философии, привыкший развивать мысль до крайних ее выводов и угадывать при зарождении какой–нибудь тенденции конечные ее результаты, — лишь такой мыслитель был в состоянии для разрешения социальных, проблем своей эпохи построить систему коммунистического государства, подобного «Утопии».

У Мора впервые после Платона наука снова попадает на службу к коммунизму; наука, казавшаяся христианско–демократическому коммунизму только враждебной, теперь сама начинает строить фундамент новой, высшей формы коммунизма.

Но у Платона наука сообразно аристократическому характеру его коммунизма составляет монополию аристократии, коммунизм же Мора демократичен. Он создан не угрожающим упадком аристократии, но ростом массового пролетариата; целью его является уничтожение всякого господства и эксплуатации и доступность всех наслаждений для всех.

У него наука не должна быть ни средством господства, ни доступным лишь немногим средством наслаждения; он делает ее доступной всем как высшее наслаждение.

Правда, эпоха Мора была еще далека от эпохи машинного производства, но Мору достаточно было планомерности производства и равной для всех обязанности трудиться, чтобы сокращать время производительного труда для каждого до нескольких часов ежедневно. Таким образом, у каждого для занятия наукою остается еще достаточно времени.

Эта мысль и в голову не могла прийти христианско–демократическим коммунистам. Для них не только не представляло никакого интереса даваемое ею разрешение вопроса, так как они относились к науке отрицательно, но они не могли даже и думать о сокращении рабочего времени в той мере, в какой оно было проведено в «Утопии», ибо христианско–демократические коммунисты составляли только незначительные общины внутри существующего общества и не могли уничтожить ни бессистемности в нем, ни эксплуатации. Там, где их, как в Моравии, терпели, это происходило именно потому, что они представляли прекрасный объект для эксплуатации; они работали не только для себя, но также для своих хозяев — землевладельцев и князей. Поэтому их рабочее время не отличалось от рабочего времени их товарищей не–коммунистов. Коммунизм давал им большую хозяйственную обеспеченность, большее благосостояние, но вряд ли он уменьшал тяжесть их труда. Наоборот, повсюду говорится именно о прилежании богемских братьев, моравских анабаптистов, меннонитов и т. д.[414]

Рассмотрим теперь все эти особенности Моровой Утопии: распространение коммунизма на большое национальное государство, обоснование общества на коммунизме производства, примирение коммунизма с единобрачием и семьей, а также при полном сохранении демократического духа с наукой. Во всех этих отношениях коммунизм Мора отличается от всехпредшествовавшихему форм коммунизма, но зато все его характерные черты более или менее ясно выражены (хотя и не всегда все вместе) во всех тех явившихсяпослеМора формах коммунизма, которые имели какое–нибудь значение.

«Утопией» Мора начинается современный социализм.

Правда, в некоторых частностях ее сказывается отсталость ее эпохи. Ставя, например, женщину выше, чем это вообще делалось в XVI в., открывая ей доступ к науке, «Утопия» все–таки подчиняет женщину мужчине; она прикрепляет каждого к известному ремеслу, хотя допускает известные исключения; в ней встречаются даже принудительные работы.

С другой стороны, многие из позднейших социалистических систем, особенно новейшие, блещут всевозможными, более богатыми и сложными учреждениями, но как бы великолепны и как бы современны ни были эти социальные построения, основы их те же, что и у «Утопии».Дальше этого социализм до первой половины XIX столетия не пошел.Во многих позднейших системах встречаются даже шаги назад; так, например, иные отказываются от государственной основы и строят социализм на коммунальных, или товарищеских, началах.

Еще в одном существенном отношении «Утопия» может считаться прообразом для социализма до указанного выше времени, а именно в черте, получившей даже название от нее — вутопизме.

Мы видели, что Мор был противником народных движений; таковым он являлся не только как государственный деятель и гуманист, но также и как коммунист. Коммунистические народные движения были ненавистны ему, между прочим, и движение анабаптистов. Вот что он писал Иоганну Кохлеусу: «Германия производит теперь ежедневно больше чудовищ, чем когда–либо производила Африка.Что может быть чудовищнее анабаптистов?».

Отвращение к народным движениям составляет особенность большинства позднейших социалистов — даже в нашем столетии, даже в то время, когда уже начало развиваться могучее рабочее движение, когда дело демократии было уже далеко не так безнадежно, как в начале XVI столетия. Но эти социалисты смотрели на общество не как на развивающийся организм, но как на часовой механизм, который, сохраняя раз преданную ему форму, действует всегда одинаково. Они не сравнивали пролетариата своей эпохи с пролетариатом, существовавшим пятьдесят, сто лет раньше, поэтому и не видели, что он идет вперед, что это прогрессирующий класс и что ему принадлежит будущее. Они сравнивали пролетариат с имущими классами своей эпохи и находили, что последние настолько превосходят первый, что всякое самостоятельное движение пролетариата неизбежно должно казаться безнадежным и что только высшие классы могут создать силу, которая осуществит социализм.

По Мору, коммунизм в Утопии вводится просвещенным правителем. Впоследствии кредит просвещенного деспотизма был сильно подорван и надежды стали возлагаться на буржуазную филантропию, на просвещенных миллионеров и на магические формулы, применение которых сразу должно было установить новый общественный строй. Классовая борьба пролетариата не пользовалась популярностью; она не только казалась безнадежной, но даже нарушала расчеты социалистов, отталкивая тех буржуазных филантропов, которых социалисты желали привлечь в качестве сторонников.

Кроме убеждения, будто рабочий класс не способен сам освободить себя, у утопизма была еще одна особенность — стремление к подробному изображению будущего общества. Это стремление было вполне естественно и неизбежно. Утопизм рассчитывает не на энтузиазм тех, кому нечего терять, кроме цепей, а на энтузиазм и филантропию тех, кому в существующем обществе живется хорошо, ктосвоимположением доволен. Для того чтобы возбудить чувство человеколюбия, нужно картинно изобразить нужду, о распространенности которой большинство состоятельных людей не имеют никакого представления, и резко оттенить все вообще существующие недостатки. Эта именно критическая сторона обыкновенно представляет самую блестящую и захватывающую часть сочинений утопистов. Но ее недостаточно для того, чтобы довести человеколюбие до энтузиазма, который является необходимым условием для проведения такой громадной задачи, как осуществление коммунизма. Для этого нужно убедительное доказательство, что идеальное общество в самом деле стоит трудов благородных людей. Чем пластичнее и нагляднее изображение этого общества, тем больше его пропагандистское влияние в кругах имущих.

Еще несколько лет тому назад мы на примере романа Беллами «Looking backwards» видели, как велико может быть влияние такого наглядного описания, как велик, но как бессилен и непрочен в то же время энтузиазм, возбуждаемый утопизмом. Теперь уже никто не думает больше об утопии американца.

Кроме расчета на пропагандистское значение есть еще и другое обстоятельство, заставляющее утопистов изображать «государство будущего», и оно имеет решающее значение.

Потребность в коммунизме возникает всюду, где имеется находящийся в безвыходном положении массовый пролетариат. Смотря по характеру последнего, смотря по тому, трудящийся ли это пролетариат или люмпен–пролетариат, развивается также и характер соответствующего его потребностям коммунизма. Последний является коммунизмом либо на средства потребления, либо на средства производства. Но появление находящегося в безвыходном положении массового пролетариата и возникновение потребности в коммунизме отнюдь не совпадают с появлением необходимых для его осуществления условий.

Пока коммунизм не является неизбежным конечным результатом более или менее близкого развития общества, есть толькоодинвозможный путь к его осуществлению — выработка возможно широкого плана нового общественного строя и приобретение необходимых для его осуществления средств. Общество представляется подобным зданию, форма которого зависит от произвола архитектора, но к постройке которого нельзя приступить, прежде чем будут кончены необходимые планы и расчеты. Этот взгляд представляет собой характерную черту утопизма.

Последний все более и более терял почву благодаря экономическому и политическому развитию 30–х и 40–х гг. XIX в., но вполне сознательно, последовательно и окончательно он был уничтожен только Марксом и Энгельсом, которые своим коммунистическим манифестом 1847 г. положили начало новой эпохе социализма.

Говорить о них подробнее здесь не место, об этом будет речь в другой части нашего труда. Мы хотели только указать на то, что до основания научного социализма Марксом и Энгельсом, т. е. в течениетрехсот лет с лишним,социалистические идеи не выходили за пределы, намеченные Мором.

Сочинение, которое буржуазным историкам кажется шуткой или забавой, сделалось поворотным пунктом в истории человеческой мысли; в истории социализма им началась эпоха, обнимающая несколько столетий; оно дало форму социализма, непосредственно предшествовавшую той его форме, в которой он завоюет весь мир.

Только сопоставив значение этого сочинения с экономической отсталостью его эпохи и с трудностью понять социальные явления, можно вполне оценить важную роль первого социалиста в современном смысле.

Томас Мор не только одна из самых симпатичных и бескорыстных, из самых сильных и смелых, но также и одна из самых гениальных личностей в истории человечества.

К. Каутский