В горах раздался первый выстрел. Карл I и Лауд сделали попытку ввести епископальное устройство и новую, похожую на католическую литургию английской государственной церкви и в Шотландии, где с 1592 г. признанной государственной церковью была пресвитерианская. Они думали сломить противодействие шотландцев постепенными, но в то же время твердыми мероприятиями, и им пришлось жестоко разочароваться. Уже в 1637 г. началось открытое восстание. Шотландцы учредили нечто вроде временного правительства, в котором были представлены четыре класса: дворянство, джентри, горожане и духовенство. В то же время был провозглашен великий народный союз национальной covenant, которой все присягнули. Не будучи в состоянии сейчас же выступить против них с военной силой, Карл должен был вступить в переговоры, которые тянулись довольно долго. Вернее было бы сказать, что Карл старался затянуть их как можно дольше, но это затягивание только дало возможность непреклонным в своих религиозных убеждениях шотландцам показать Карлу, что они не дадут обмануть себя очень хорошо знакомой им, его землякам, тактикой то угроз, то лести, то обещаний всего, чтобы впоследствии не сделать ничего[456]. Летом 1639 г. в Бервике, на границе между Англией и Шотландией, куда шотландцы вышли навстречу Карлу, собиравшемуся напасть с несколькими полками на Шотландию, был заключен мир, продолжавшийся недолго. Но так как у Карла не было никакого желания выполнить данные там обещания, то ему оставалось только собрать порядочное войско, а для этого нужно было больше денег, чем давали принудительные налоги и прочие его финансовые мероприятия. По совету своего доверенного Страффорда — так назывался возведенный в графское достоинство Вентворт, сумевший хитростью и насилием подчинить Ирландию и собрать там покорный псевдопарламент, — по совету этого–то бесстыдного насильника Карл после одиннадцатилетнего неконституционного правления, весной 1640 г., снова созвал английский парламент. Последний собрался 13 апреля 1640 г. в Лондоне; но вместо того чтобы исполнить желание короля и вотировать ему средства для борьбы с мятежными шотландцами, стоявшими уже на границе Англии (Англия и Шотландия тогда еще были отдельными королевствами), парламент объявил, что он прежде всего желает исследовать законность предпринятых Карлом за истекшие одиннадцать лет его правления фискальных мероприятий и политических преследований. Взбешенный Карл снова решил распустить парламент. 5 мая он объявил о его распущении и еще раз сделал попытку собрать деньги насильственными мерами. Делал он это под влиянием Страффорда, полагавшего, что Сити образумится, если повесить нескольких олдерменов. Но насильственные меры вызывали больше раздражения, чем приносили денег. Поведение лондонского населения и провинции становилось все более угрожающим, кое–где дело доходило до бунтов, заставивших короля перевезти свою жену, собиравшуюся рожать, в Гринвич. В довершение всего шотландцы, давно уже вступившие в соглашение с вождями оппозиции в Англии, с сильным войском перешли через границу. Королю, положение которого становилось все более критическим, теперь оставалось только уступить и созвать новый английский парламент. Посланные против шотландцев войска оказались ненадежными. Во время недолгого похода, который они называли войной епископов, они выказали больше вражды к последним и к своим собственным офицерам, чем к шотландцам. При первой же встрече с последними они бежали после первых выстрелов, и шотландцы без труда заняли четыре северных графства.

Карл сделал еще попытку натравить лордов на палату общин, но эта попытка не удалась, и осенью 1640 г. были объявлены выборы в новый парламент. Естественно, эти выборы оказались еще менее благоприятными для короля, чем предыдущие. Оппозиция основательно научилась вести агитацию во время преследований против нее. В новом парламенте едва ли можно было найти хоть двух безусловных сторонников короля, но тем более многочисленны были его решительные противники. Вожди оппозиции решили основательно использовать критическое положение, в которое попал Карл, и добиться гарантии прав парламента. Эти упрямые кальвинисты больше держались Ветхого Завета и учений Книги Самуила и пророков о монархии, чем новозаветного «воздайте кесарево кесарю». Они были настолько непатриотичны, что не беспокоили шотландцев в занятых ими графствах, пока не покончили своих собственных счетов с королем. Говорят даже, что Джон Гампден, прославленный герой «законной оппозиции», сам приглашал шотландских вождей напасть на Англию. Народные певцы воспевали шотландцев как спасителей английского народа, и нет никакого сомнения, что никто не счел бы предосудительным и дальше в случае необходимости идти против короля рука об руку с шотландцами. Впрочем, дальнейшие события показали, что было весьма благоразумно оставлять шотландцев в стране в качестве резервов. Заговоры роялистских вождей против парламента не прекращались, и сам Карл с нетерпением ждал того момента, когда ему можно будет с оружием в руках напасть на представителей своего возлюбленного народа.

Покамест, впрочем, ему приходилось только делать одну уступку за другой. Так, ему пришлось пожертвовать своим другом и советником Страффордом, который был обвинен парламентом в государственной измене, осужден[457]и 12 мая 1641 г. обезглавлен. Епископа Лауда также обвинили в государственной измене и до конца процесса — приговор был постановлен и приведен в исполнение лишь зимой 1644/1645 г. — держали в Тауэре. Карлу пришлось дать свое согласие на новый закон, согласно которому новый парламент должен был собираться не позже чем через три года после распущения старого, даже в том случае если король не хотел созывать его. Затем были изданы закон, гласивший, что парламент не может быть распущен и заседания его не могут быть отложены помимо согласия самого парламента, и законы, упразднявшие судилище «звездной палаты» и высший церковный суд и лишавшие государственный совет короля (Privy Council) права издавать приказы об арестах и отменять судебные приговоры. Лишь после всего этого в августе 1641 г. произошел роспуск шотландской армии и король решил отправиться в Шотландию, чтобы вступить в переговоры с тамошним парламентом. Но английский парламент не доверял ему и опасался новых интриг с его стороны. Поэтому отправили сопровождать короля Джона Гампдена, чтобы он следил за его действиями. Парламент отложил свои заседания на время отсутствия короля и возобновил их только в конце октября, чтобы покончить свои счеты с королем и с епископами. В то время уже был внесен в парламент и прочитан билль об исключении епископов из палаты лордов и второй билль — об упразднении епископата вообще.

Парламент, конечно, не забыл также и жертв королевских и епископских преследований. Наоборот, одним из первых его действий было освобождение Прина, Баствика, Лильбурна и других. Они вступили в Лондон при торжественном звоне колоколов, и «народ усыпал их дорогу цветами» (Бэркли «The Inner Life of Religious Societies»). Петицию Лильбурна об удовлетворении за причиненные несправедливости взялся доложить Оливер Кромвель, и речь его в защиту этой петиции была первой речью, произнесенной им в этом парламенте. 3 мая 1641 г. Лильбурн уже принимал участие в большой демонстрации лондонского населения, бурно протестовавшего против противодействия, которое король и лорды оказывали в процессе Страффорда. На следующий после этой демонстрации день Лильбурна за участие в ней пригласили предстать перед палатой лордов. Но дело, возбужденное против него по этому поводу, так же как противодействие лордов и короля, кончилось ничем. В тот же самый день парламент по предложению спикера Кромвеля объявил, что наложенное в свое время «звездной палатой» на Лильбурна наказание «было незаконно, противно гарантированным правам граждан государства; кроме того, кровожадно, постыдно, жестоко, произвольно»; затем парламент постановил вознаградить Лильбурна за незаконно причиненные ему страдания и убытки. Установление суммы вознаграждения было делом суда лордов, и прошло почти пять лет, пока последний в марте 1646 г. установил размер причитавшегося Лильбурну вознаграждения. Из этого вознаграждения в 2 тыс. фунтов стерлингов Лильбурн получил, однако, едва третью часть, да и то гораздо позже; и до поры до времени он, чтобы обеспечить свое существование, сделался пивоваром. Однако время тогда было настолько беспокойное, что он недолго мог заниматься этим делом.

В октябре 1641 г. парламент снова собрался далеко не в радужном настроении, потому что, по получавшимся из Шотландии сведениям, Карл не преминул интриговать и путем подкупов, путем разжигания личной вражды и всевозможными аналогичными средствами сумел внести несогласие в ряды «ковенантцев» и очень усилить свое влияние. Кроме того, короля обвиняли в участии в заговоре против некоторых из вождей шотландцев. Парламент хотел предупредить возможность подобных проделок в Англии, и одним из первых его действий было составление обширной записки «Grand Remonstrance», в которой в 206 параграфах перечислялись все противоконституционные мероприятия Карла с самого восшествия его на престол и требовались гарантии против возможности повторения их. Записка была принята, несмотря на несогласие меньшинства, спешившего заключить мир с королем, и после вручения последнему была распространена во множестве списков по всей стране. Затем парламент продолжал кампанию против епископов, которые, со своей стороны, объявили неконституционными все законы, принятые палатой лордов в их отсутствие. Против епископов среди лондонского населения происходили грандиозные демонстрации. Когда во время одной из таких демонстраций, устроеннойучениками,солдаты и приверженцы короля напали на ее участников, последние на следующий день, 28 декабря 1641 г., с оружием в руках двинулись на Вестминстер. В происшедшей при этом схватке впервые раздались клички —круглоголовые(для народной партии) икавалеры(для партии короля), которые впоследствии сделались обычными. В рядах первых дрался и Лильбурн — давно уже не ученик, получивший при этом очень серьезную рану.

Король снова попытался совершить государственный переворот. Ему не удалось привлечь на свою сторону предложением должности лорда казначейства Пима, вождя оппозиции «короля» Пима, дом которого был главной квартирой оппозиции. Тогда король 3 января 1642 г. велел обвинить в государственной измене Пима, Джона Гампдена и несколько других членов палаты общин, а также члена палаты лордов лорда Кимбольтона, впоследствии лорда Манчестера[458]. Однако попытка арестовать их, внезапно напав на них, не удалась. Когда король 4 января проник с солдатами в парламент, чтобы насильно овладеть своими противниками, последних, предупрежденных заранее, там уже не оказалось, и хотя короля тогда еще почтительно выслушали, все же его при уходе провожали криками протеста: «Привилегия, привилегия!» Прокламация, предписывавшая закрытие всех гаваней для предупреждения бегства обвиняемых за границу, до крайности усилила царившее в Лондоне возбуждение. Все горожане до единого стали на сторону парламента, который для вящей своей безопасности перенес свои заседания в Сити. Когда король показывался на улицах, ему вслед раздавались угрожающие крики, и однажды торговец железом бросил в коляску, в которой ехал этот сын «британского Соломона», записку со зловещими словами «Вернись в свои шатры, Израиль!» — те же самые слова, которыми некогда начался мятеж против Ровоама. Вооруженные морские солдаты, ученики и другие люди массами предлагали себя парламенту в качестве охраны. Карл чувствовал, что парламент в столице в большей безопасности, чем он сам, и поэтому покинул ее 10 января, чтобы вернуться в нее только через семь лет уже в качестве пленника.

Теперь с каждым днем становилось яснее, что конфликт должен разрешиться на поле сражения. Королева с фамильными драгоценностями перебралась на континент, чтобы заложить их или вообще каким–нибудь образом достать взаймы денег, а король, часто менявший свое местопребывание, вербовал в это время по всей стране солдат. Парламентская партия, с своей стороны, также собирала деньги и вербовала войско, над которым был назначен главнокомандующим граф Эссекс. Конницей командовал граф Бедфорд. В этой–то коннице Кромвель служил командиром эскадрона. Лильбурн также предложил парламенту свои услуги, и так как он, как «джентльмен», владел оружием, то ему дали какой–то низший офицерский чин в одном из пехотных полков. Флот весь целиком перешел на сторону парламента, а лондонская милиция также была все время наготове.

Вербовка солдат и всевозможные переговоры тянулись всю весну и лето, но осенью дело дошло до открытого столкновения. Первая серьезная стычка между войском короля, состоявшим из опытных солдат, и войском народа кончилась поражением последнего. Но уже при второй их встрече, в сражении возле Брентфорда у Лондона (13–15 ноября 1642 г.), народному войску удалось отбить атаку кавалеров и принудить короля отступить со своими приверженцами в Оксфорд. Лильбурн, уже принимавший участие в упомянутом выше несчастном сражении при Эджгиле и получивший там рану, при Брентфорде также выказал большое мужество, но был побит и взят в плен королевскими войсками. В Оксфорде его судили за государственную измену и приговорили к смерти. Но угроза парламента расстрелять в случае его казни пленных кавалеров спасла его от смерти. Зато он пробыл в плену почти целый год и должен был выносить очень дурное обращение. Он был освобожден только в сентябре 1643 г. в обмен на пленных роялистов, и то лишь после того как парламент пригрозил королю, приказавшему казнить Лильбурна, жестоко отомстить за его смерть. Отказавшись от предложенной ему должности с содержанием в 1 тыс. фунтов стерлингов, Лильбурн примкнул к организовавшейся как раз в это время армии восточных графств. Здесь ему, по рекомендации Кромвеля, очень много сделавшего для организации этой армии, дали патент майора в коннице.

Кромвель принимал участие в сражении при Эджгиле и далее отличился в нем, но после сражения, кончившегося, как мы уже говорили, неудачно, он сказал своему двоюродному брату Гампдену, что с войском, состоявшим большею частью из старых подмастерьев бочаров и городских учеников[459], никогда нельзя будет победить «армию людей чести», что для этого нужны люди, защищающие еще более высокий принцип, религиозные люди. Зима 1642/1643 г. ушла на попытки реорганизации. За это время образовались союзы объединившихся графств, которые должны были заняться в своих областях вербовкой и обучением войск. Однако только ассоциациявосточныхграфств (Норфольк, Суффольк, Эссекс и т. д.), душою которой был Кромвель, обнаружила прочность. Родина лоллардизма дала ядро парламентского войска, впоследствии «железные ряды» (Ironsides) Кромвеля[460].

К этому отделу армии принадлежал теперь и Лильбурн; он при различных обстоятельствах так отличился, что в мае 1644 г. был назначен подполковником драгун, находившихся под командой лорда Манчестера. В начале июня того же года он в стычке при Векфильде был ранен пулей в плечо, но уже 2 июля снова принял участие в битве, а именно в знаменитом сражении при Марстонмуре, кончившемся победой парламентских войск.

В это время как в самом парламенте, так и в парламентском войске резче стал обозначаться малозаметный до тех пор антагонизм между пресвитерианами и индепендентами. Генералы, принадлежавшие к первым, стали вести войну спустя рукава; на это у них было много причин: между прочим, они все еще надеялись вступить в компромисс с королем. Манчестер так явно намеренно упустил случай использовать выгоды, которые предоставляла ему победа 27 октября 1644 г. при Ньюбери, что Кромвель, который сумел приобрести большое значение в армии, отправился в Лондон и обвинил его в измене, причем ссылался, главным образом, на свидетельство Лильбурна. Но вместо того чтобы настаивать на суде над Манчестером, Кромвель успокоился, выжив его из армии. Он при помощи своих друзей провел в парламент так называемый билльо самоотречении,на основании которого ни один член той и другой палаты парламента не мог в то же время занимать место предводителя в армии.

После этого Эссекс, Манчестер и некоторые другие отказались от своих должностей, но для самого Кромвеля было сделано исключение. Хотя он был членом парламента, его на известный срок, который, однако, постоянно возобновлялся, назначили генерал–лейтенантом вновь организованной (New Model) армии, которой командовал храбрый генерал Т. Ферфакс. Армии трудно было обойтись без Кромвеля, тем более что король готовился нанести ей новый удар.

Все эти действия Кромвеля Лильбурн считал кривыми путями, которые ему, фанатику законности, были особенно ненавистны; Кромвель же казался ему просто карьеристом, который воспользовался им (Лильбурном) лишь для того, чтобы избавиться от неудобного начальника. Поэтому он отказался занять место в новойобразцовойармии, из которой вытеснялись все ненадежные элементы[461], вернулся к гражданской жизни и прежде всего занялся защитой религиозной свободы от пресвитериан.

Как все политически более радикальные элементы, он за это время успел отвернуться от пресвитериан и примкнуть к индепендентам. Для пресвитериан не существовало религиозной свободы, кроме свободыихрелигии. Терпимость по отношению к другим сектам считалась у них величайшей ересью, «первейшим средством диавола». Шотландцы, с которыми парламент 25 сентября 1643 г., когда король усиленно притеснял его, заключил торжественный союз взаимности «The Solemn League and Covenant» и которые пришли после этого на помощь с 21 тыс. войска, особенно считали религиозную свободу «убийством душ». Среди писем Кромвеля есть одно от 10 марта 1643 г., адресованное шотландцу, служившему тогда уже в английском войске, генерал–майору Крауфорду. В этом письме Кромвель энергично заступается за уволенного Крауфордом офицера. Там, между прочим, говорится:

«Но «этот человек анабаптист». Уверены ли вы в этом? Но положим даже, что он анабаптист; неужели же это делает его неспособным служить обществу?.. Милостивый государь, когда государство выбирает себе на службу людей, оно не заботится об их взглядах; ему достаточно, если они хотят добросовестно служить ему»(Carlyle.Cromwell’s Letters and Speeches, письмо № 15).

В настоящее время это кажется общим местом, хотя далеко еще не имеет места повсюду. Тогда такие взгляды были так необычны, что лорд Манчестер воспользовался этим письмом как оружием против Кромвеля, желая обвинить последнего перед парламентом, в котором пресвитериане тогда составляли большинство, в покровительстве сектантству. В самом деле, в войске Кромвеля была масса сектантов всех оттенков — от самых яростных верующих в Библию до чуть ли не атеистических рационалистов. Сектанты составляли цвет войска, они были в нем самым храбрым, самоотверженным идемократичнымэлементом, но именно поэтому–то они впоследствии доставили столько хлопот диктатору Кромвелю, который, впрочем, тогда стал относиться к революционным сектантам уже совершенно иначе; но до поры до времени они поддерживали Кромвеля, а Кромвель — их.

Парламент охотно уничтожил бы сектантов, но у него не было возможности сделать это. Поэтому увещевания шотландского парламента, убеждавшего английский парламент положить конец безобразиям в армии, не имели успеха[462]. Кромвель же, со своей стороны, в своих письмах с поля сражения постоянно заступается за сектантов, служащих у него в войске. «Сударь, они вполне благонадежны. Именем Бога заклинаю вас не лишать их бодрости», — писал он спикеру парламента после сражения при Назеби, в котором Карл был разбит наголову. После взятия Бристоля он писал тому же лицу: «Пресвитериане и индепенденты, все они здесь в своих верованиях и молитвах одушевлены одним и тем же духом; они одинаково приветствуют друг друга, живут здесь в мире в согласии и не носят различных названий. Жаль, что в иных местах дело обстоит иначе» (письма от 14 июня и 14 сентября 1645 г.).

В других местах «дело действительно обстояло иначе». Не будучи в состоянии превратиться из преследуемых в преследователей в той мере, в какой этого требовало их учение, пресвитериане делали в Лондоне все от них зависящее, чтобы посылать проклятия против сектантов с кафедры и в памфлетах. В заседавшем с 1643 г. в Вестминстере «великом собрании богословов»[463], которые должны были совещаться об общем для Шотландии и Англии церковном устройстве, — в этом собрании, где громадное большинство составляли пресвитериане, также раздавались страстные проклятия по адресу «отвратительного, достойного проклятья учения о свободе совести».

«Терпимость сделала бы из этого королевства хаос, Вавилон, второйАмстердам,Содом и Египет, — говорится в послании собрания парламенту. — Как первородный грех является первым грехом, носящим в себе семя и зародыш всех грехов, так терпимость чревата всеми ошибками и всяким злом… Вся наша душа негодует, и мы могли бы утонуть в своих слезах, проливаемых при мысли о том, какими продолжительными и тяжелыми трудами это королевство в течение многих лет добивалось благословенного плода —основательной и чистойреформации. И вот теперь в конце концов после всех этих трудов, страданий и ожиданий истинная и основательная реформация подвергается опасности быть задушенной до появления на свет какой–то беззаконной терпимостью, которая стремится осуществиться раньше ее».

Было бы совершенно ошибочно слышать в этих словах только голос ограниченных фанатиков. В этих словах слышится голосимущегогородского населения — купечество Сити держалось большею частьюпресвитерианства, —тот же голос, который в настоящее время говорит, что религия должна быть сохранена в народе. В эпоху, когда самые радикальные социальные теории обнаруживались преимущественно в религиозной оболочке, в интересах существующего строя было, конечно, не сохранение религии вообще, а только сохранение определеннойформы ее,а для зарождавшейся тогда буржуазии самой удобной религией было пресвитерианское пуританство[464]. «Индепендент» было покамест еще не определенным понятием, а собирательным именем, под которым подразумевалось весьма многое, по тем или иным причинам отвергавшее религиозный абсолютизм, духовную центральную власть, подобно тому как на известной ступени политического развития понятие «либерализм», а впоследствии понятие «радикализм» были собирательными именами тенденций, сходившихся только на отрицании, а вообще носивших в себе зародыш самых глубоких разногласий. Мы уже в следующей главе будем говорить ополитическомрасколе среди индепендентов. Как велики были различия врелигиозно–социальномотношении, явствует из того, что в числеиндепендентских сектпри случае упоминались секты с ярко выраженными коммунистическими тенденциями, как, например,анабаптистыи находившиеся под влиянием анабаптистских ученийфамилисты.(Уже самое название их показывает, что это было нечто вроде союза для осуществления братства людей, возникшего в Мюнстере и через Голландию проникшего в Англию.) Затем приверженцыпятого царства[465],о котором мы еще будем говорить ниже; далее еще более близкие к анархизмуантиномисты(противники всяких писаных религиозных и нравственных законов, исходившие из того положения, чтовнутреннеепросвещение духом Евангелия — вполне достаточное руководство вовсехдействиях, и приходившие к весьма радикальным выводам), и крайние представители этого направлениярантеры[466]которых обыкновенно изображают приверженцами свободной любви и тому подобных ужасов, а также и другие секты.

Давать подробное описание всех сект той эпохи мне кажется излишним; о тех, которые играли какую бы то ни было роль в рассматриваемую нами эпоху, мы будем говорить при удобном случае. Здесь же достаточно будет констатировать существование и широкое распространение в народе хилиастических, т. е. ожидающих наступления тысячелетнего Царствия Божия, сект[467]. Проклятия пресвитериан были направлены преимущественно противэтихименно сект. Против них же раздавались анафемы лондонского специально–пресвитерианского собора «Sion College’a», и им же пресвитерианское церковное светило Т. Эдвардс посвятил в 1646 г. целую книгу доносов, которой он дал характерное заглавие «Гангрена». Многие из сект, как, например, антиномисты, исходили из тех же догматических основных понятий, как и пресвитериане, но практическое применение их было иное, а впрактике–тои заключалось все дело.

Мысль, что радисобственностине следует трогать централизованную государственную церковь, совершенно определенно и без обиняков была высказана тогдапоэтом,известным своими изящными стихами и еще более изящными изменами,Эдмундом Уоллером.27 мая 1641 г. в палате общин началось обсуждение предложения об отмене епископального устройства церкви. По этому поводу Уоллер, племянник Джона Гампдена и тогда еще сторонник парламентской партии, выразился, что было бы очень благоразумно обрезать когти и сбить рога епископату и что в этом отношении еще можно, пожалуй, пойти несколько дальше, но что полная отмена епископата все–такиоченьрискованная мера. Именно то обстоятельство, что против епископата восстают массы, заставляет его, как говорил он, относиться к епископату благосклонно.

«Ибо я вижу в нем защитный вал или укрепление и говорю себе: если этот вал будет занят народом и последнему откроется тайна, что мы ни в чем не можем отказать ему, когда он выставляет требования всей массой, то на следующий раз нам так же трудно будет защищать свое имущество против народа, как было трудно защитить его против прерогатив короны. Если они [народные массы] численностью своих рук или подаваемых ими петиций добьются введения равенства в церковных делах, то следующим их требованием будет, пожалуй, Lex Agraria [закон о разделении земли], требование такого же равенства всветских делах».Уоллер указывает на историю Древнего Рима, где одновременно с преобладанием масс начался упадок республики. Legem rogare (просить о законе), как говорит Уоллер, быстро превратилось в Legem ferre (делать закон), а когда легионы поняли, что они могут сделать диктатором кого им вздумается, они совершенно лишили сенат голоса. Возражают, что епископат представляет собой не то, что указано в Священном Писании, он [Уоллер] не оспаривает этого,однако:

«Однако я уверен, что когда требуют равного распределения земли и имущества, для доказательства справедливости этого требования приводится столько же цитат из Библии, сколько теперь приводится против духовенства и церковных доходов. Что же касается злоупотреблений, то в противовес приводимым в «Ремонстранции» рассказам о том, что терпел тот или иной бедняк от епископов, вам могут привести тысячи примеров таких же бедных людей, жестоко потерпевших от лэндлордов, тысячи рассказов о светских имуществах, которые употреблялись во вред другим и в ущерб своим собственникам». Поэтому, по мнению Уоллера, палата должна успокоить взволнованные умы решением реформировать, но отнюдь не упразднить епископат. (См. биографию Уоллера в книге Самуила Джонсона «Lifes of the Poets».) Как видно, мудрость современных консервативных государственных деятелей, пользующихся для охраны критикуемых учреждений то красным призраком, то рассказами о злоупотреблениях в других учреждениях, уже очень стара. Кстати, Эдмунд Уоллер похоронен в Виконсфильде, где находится могила другого, не менее талантливого перебежчика, Эдмунда Верка. Дизраэли — родственный обоим политический и литературный гений — заставил дать себе дворянский патент с именем той же местности[468].

Вернемся теперь к изложению событий.

В январе 1645 г. Лильбурн опубликовал открытое письмо, в котором он защищал сектантов и горячо нападал на тиранию духа у пресвитериан. Письмо это было ответом на памфлет его прежнего учителя и предшественника Прина[469], который исполнен был пресвитерианского духа преследования. Это письмо, по настоянию Прина, было объявлено парламентом «шутовским, клеветническим и революционным». Против Лильбурна за это письмо возбудили уголовное преследование, а когда он в другом памфлете вздумал критиковать это преследование, его самого по постановлению парламента арестовали в июле 1645 г. В парламенте и среди купечества Сити пресвитериане составляли большинство, но зато в широкой массе лондонских граждан Лильбурн, между прочим, горячо восстававший против еще продолжавшейся продажи монополий крупным купцам, был слишком популярен, чтобы с ним можно было обращаться по произволу. Депутация граждан напомнила парламенту заслуги Лильбурна в «борьбе против тирании прелатов и придворных паразитов». Парламент обещал, что Лильбурна будут судить по всей справедливости, и назначил для его содержания до постановления приговора 100 фунтов стерлингов. Депутация, однако, не удовлетворилась этим, и кое–кто из наиболее горячих сторонников Лильбурна замышляли, по–видимому, нападение на тюрьму, в которой он содержался. Узнав об этом замысле, Лильбурн решительно отверг его. В октябре, когда должно было разбираться дело Лильбурна, парламент вследствие постоянно поступавших к нему петиций, приняв в соображение продолжительное предварительное заключение, велел освободить его. Палата находилась не в особенно приятном положении. Правда, короля нечего уже было бояться. После битвы при Нэзби он потерял уже всякую надежду на победу оружием и снова вступил в переговоры. Но войско Кромвеля состояло почти исключительно из индепендентов; значительная часть лондонского населения была на их стороне, и если бы не удалось обуздать этот неудобный беспокойный элемент, требовавший реформ от «корня до вершины» (root and branch), то плоды побед могли бы быть потеряны. На индепендентов все чаще стали посматривать как на врагов.

Поэтому Лильбурн недолго наслаждался своей свободой. Насчет его отношения к парламентскому большинству не могло быть никакого сомнения. За несколько дней до освобождения он опубликовал против этого большинства две очень резкие статьи, самое заглавие которых уже показывает, каково их содержание и заключающаяся в них тенденция. Первая статья носила название «Защита природных прав Англии против всякой произвольной узурпации, королевской, парламентской и всякой другой, под какой бы маской она ни обнаруживалась, с добавлением различных щекотливых вопросов, замечаний и жалоб народа и объяснения, что теперешние мероприятия нашего парламента прямо противоречат основным принципам, оправдывавшим вначале его действия против короля». Общее заглавие второй статьи следующее: «Достойная сожаления тирания Англии — последствие произвола, жестокости и роскоши парламента, жадности, честолюбия и непостоянства священников, глупости, беспечности и трусости народа». Получив свободу, Лильбурн сделался постоянным посетителем собраний лондонских индепендентов, а на этих собраниях постоянной темой разговоров тогда уже служил аристократический характер нижней палаты. Прошу теперь читателя вспомнить, что говорилось во 2–й главе о составе нижней палаты и об ее избирателях. В смысле последнего положение дел как в деревне, так и в городе значительно ухудшилось; теперь, когда избирательное право приобрело уже известное значение, люди, лишенные его не столько по первоначальному смыслу закона, сколько по традиции, чувствовали себя обойденными. Ибо в городах избирательное право распространялось только на членов корпораций, иногда даже на одних только старшин корпораций, а в деревнях — на меньшинство собственников. Большие несообразности получались также в отношении величины представляемых городов и местечек; отставшие в своем развитии или пришедшие в упадок города и местечки имели такое же представительство, как крупные торговые и промышленные центры.

В это самое время суд лордов постановил, что суд «звездной палаты» над Лильбурном был незаконный и что Лильбурн должен быть вознагражден за причиненную несправедливость. Вероятно, ввиду этого он в ту же зиму женился и стал жить самостоятельно. Но уже 14 апреля 1646 г. его снова арестовали. Лильбурн, и не только он один, обвинил пресвитерианского офицера, полковника Эдуарда Кинга в том, что он своею преступной и намеренной медлительностью дал возможность королевским войскам занять некоторые укрепленные места. Но Кинг имел большие связи в парламенте, так что против него не удалось возбудить судебное преследование, и он сам обвинил Лильбурна в злонамеренной клевете и добился того, что его подвергли предварительному заключению.

Это дело разрослось для Лильбурна в целый ряд процессов и преследований, о которых мы скажем здесь лишь самое необходимое. Лильбурн делал судебным властям и парламенту заявления, в которых доказывал незаконность принятых против него мер и требовал их отмены; но в одном из этих заявлений, которое он выпустил в виде памфлета под заглавием «Оправдание правого человека», он упоминал о предательстве экс–генерала лорда Манчестера. Последний сделался между тем спикером палаты лордов; поэтому Лильбурн вместо требуемой им защиты закона получил приглашение отвечать перед лордами за свои нападки. Его несколько раз призывали к допросу в палате лордов, но он упорно отказывался отвечать им и тем более становиться перед ними на колени, ибо, по его убеждению, он не подлежал их юрисдиции в уголовных делах; он несколько раз жаловался на них как на «превышающих свои права и самовольно присваивающих себе права судей», обращаясь при этом к своим «компетентным, законным и справедливым судьям, заседающим в парламенте представителей общин Англии». Но прежде чем последние пришли к какому–нибудь решению, лорды 10 июля приговорили Лильбурна к уплате денежного штрафа в 2 тыс. фунтов стерлингов, к лишению права занимать когда–либо какую бы то ни было должностьи к семилетнему заключению в Тауэре.На обращение с ним в Тауэре ему, в общем, не приходилось жаловаться; в этом отношении по крайней мере новое правительство выгодно отличалось от старого. Но зато тюремные служащие подвергали заключенных вопиющей эксплуатации.

Лильбурна, однако, даже и в тюрьме нельзя было заставить замолчать. Он и его друзья непрестанно осаждали палату общин просьбами и требованиями восстановить его в правах и в конце 1647 г. добились–таки его освобождения под залог. Он воспользовался своей свободой для всевозможных видов агитации и, между прочим, посещал местности, где были расположены известные части войск, в которых у него были Друзья. Ниже мы увидим, что его туда привлекло. Настроенный против него враждебно священник донес, что он принимал участие и говорил на митинге, на котором было решено распространить 30 тыс. экземпляров написанного несомненно самим Лильбурном летучего листка, озаглавленного следующим образом: «Серьезная петиция многих свободнорожденных граждан этой нации». Благодаря этому доносу Лильбурну объявили, что он потерял право на снисхождение и ему пришлось вернуться в Тауэр.

Эта петиция является одним из самых замечательных документов английской революции. Вообще следует сказать, что составление петиции и агитация в их пользу были одним из главнейших средств пропаганды в революционную эпоху, и в петициях отразилась значительная часть истории этой революции. В названной здесь петиции Лильбурн, повторяя употреблявшееся им уже раньше в другом памфлете выражение, называет палату общинвысшим авторитетом нации.Такое провозглашение суверенности выборного народного представительства казалось тогда настолько дерзким, что парламент 29 мая 94 голосами против 86 постановил сжечь этот памфлет рукой палача, потому что он подвергает сомнению справедливость существующего государственного устройства. Впрочем, этот памфлет «подвергал сомнению» еще очень многое другое:десятину, торговые монополиии другие злоупотребления, а также всюорганизацию судебного дела.Недостатки последней в памфлете подвергаются резкой критике, причем энергично требуется коренная реформа как судопроизводства, так и самих судебных установлений.

Друзья и приверженцы Лильбурна среди лондонского населения, со своей стороны, также не бездействовали. Они подавали одну за другой петиции относительно его, и наконец, когда 1 августа 1648 г. снова «десять тысяч лондонских граждан, мужчин и женщин» подали петицию, прося освободить Лильбурна или подвергнуть его законному суду, они добились того, что обе палаты пришли к соглашению между собою, освободили Лильбурна и отменили наложенный на него штраф. Следует, однако, оговориться, что такая уступчивость по отношению к «народной воле» имела свои особые причины.