Современники Кромвеля передали нам его образ в очень искаженном виде, но исторические исследования XIX в. очистили его от многих искажений. В настоящее время дунбарский победитель является для нас уже не коварным двуязычным интриганом, не «великим обманщиком», ради одного своего честолюбия топчущим сегодня то, что он вчера, казалось, почитал, каким его считали многие из его соратников. Книга Гардинера уничтожила последние сомнения в этом отношении и дала ключ к пониманию таких превращений Кромвеля, которые до сих пор считались необъяснимыми. Гардинер яснее, чем кто бы то ни было другой, анализировал различные факторы, влияния и обстоятельства, определявшие действия Кромвеля; точнее, чем кто бы то ни было другой, установил их хронологическую связь; и вот почти в каждом данном случае «обман» Кромвеля оказывается оппортунизмом, который, по крайней мере с субъективной точки зрения, вполне может быть оправдан. Но выигрывая как человек и государственный деятель, Кромвель теряет как революционер. Великий полководец был великим государственным деятелем потому, что являлся в то же время великим оппортунистом, но по этой же самой причине он оказался плохим революционером. В тот период, когда борьба с устарелыми формами власти стала приближаться к революционной развязке, Кромвель часто выказывал нерешительность и малодушие, делал решительные шаги лишь под воздействием других элементов и почти всегда являлся только вершителем, а вовсе не подготовителем событий, каким считали его современники. В революционную во всех отношениях эпоху с 1646 по 1648 г. Кромвель в понимании необходимых политических мероприятий, в способности быстро ориентироваться при изменившихся условиях отставал от других, особенно от левеллеров, которые велики были именно в том, в чем он был слаб. В эту эпоху все больше и больше выступали на первый план плебейски–радикальные элементы армии и буржуазии, именно они указывали путь революции. Левеллеры в народе и простые рядовые–агитаторы в армии первые поняли необходимость энергичного противодействия контрреволюционным элементам парламента, и они же раньше других пришли к сознанию, что ни один плод их побед не будет обеспеченным, пока революция будет признавать традиционную безответственность короля, пока она будет обращаться с ним, как с военнопленным, а не как с государственным преступником. В то время когда Кромвель еще пытается выторговать у Карла I незначительные уступки, левеллеры и их друзья давно поняли, что революция против этого монарха нуждается в «Аоде»[529].

Но среди самих левеллеров по демократическому инстинкту и, даже более того, по замечательному политическому чутью (по крайней мере постольку, поскольку дело касается демократии) особенно выдается Джон Лильбурн. В цитированном нами в нашем Введении месте Массон говорит, что, по его мнению, Лильбурн был «ослом»; это верно лишь постольку, поскольку Лильбурн был политический доктринер и как таковой отличался односторонностью. Однако этот доктринер понимает иные вещи изумительно ясно и не раз был прав, когда расходился во взглядах с государственными деятелями. Так, например, он уже в 1646 г., когда еще никто из политических вождей и не думал о нападках на палату лордов, писал: «Всякая законодательная власть по самому существу своему совершенно произвольна, и дарование какому бы то ни было классу людей права пожизненно и свободно распоряжаться — величайшее рабство (ввиду испорченности и корыстолюбия всех, даже самых хороших людей). Однако притязания лордов не ограничиваются тем, чтобы воплощать собою всю жизнь произвольно распоряжающуюся власть, они хотят передать эту власть по наследству своим сыновьям, хотя бы последние были негодяями или глупцами, и это рабство — наигоршее» (A whip for the present house of Lords). Только три года спустя гранды армии и парламент пришли к заключению, что Лильбурн прав, и упразднили палату лордов. Мы видели также выше, что Лильбурн в своей боязни перед произволом и возможным злоупотреблением властью не останавливался даже перед нападками на парламент и энергично противодействовал попытке установить военную диктатуру, хотя сам находился в постоянных сношениях с демократическими элементами армии. А вот еще один пример: «Если уж мыдолжныиметь короля, — говорит Лильбурн в «Agreement’e» издания 1 марта 1649 г., — то я предпочел бы принца[530]всякому другому человеку в мире, потому что он может сослаться на свое большое якобы право. Конечно, если б он явился с вооруженными силами, с помощью иностранцев, то одна эта попытка, очевидно, лишила бы его всего, ибо она сплотила бы разрозненные теперь элементы, которыевсе, как один, обратились бы против него.Но если б он явился при помощи англичан на основании договора (by contract) об изложенных здесь принципах (Agreement’a), легко осуществимого, то народ скоро убедился бы, что это выгодно, ибо, благодаря тому что король находится в мирных отношениях с чужими нациями и не имеет соперников королевского рода, можно распустить армию, гарнизоны и флот, за исключением гарнизонов пяти военных портов… Если же теперешняя армия провозгласит королем мнимого святого Оливера или кого–нибудь другого, то с начала до конца будут происходить постоянные убийства и войны. Да, и к этому присоединится необходимость содержать никогда не распускающееся постоянное войско, при котором народ является безусловным рабом».

«Невозможно считать человека, написавшего эти строки, простым крикуном», — говорит Гардинер; и он прав. К тому же именно цитированное место дает Лильбурну не особенно благоприятную характеристику, ибо в этом месте он настолько увлекается идеологией, что считает возможным добросовестное отношение принца к своей подписи под «народным договором». Но зато он верно предсказал, что военной диктатурой борьба не кончится, и верно охарактеризовал опасности такой диктатуры. С другой стороны, он, как политик, далеко превосходил приверженцев пятого царства, которые рабски придерживались формы республики.

Считаем нелишним привести здесь еще несколько суждений о Лильбурне.

«Лильбурну страх был так мало знаком, что он во всякое время был готов вступить в борьбу, несмотря ни на какие неблагоприятные обстоятельства»(BissetA. Omitted Chapters of the History of England, I, стр. 145).

«Он [Лильбурн] от природы был одарен непоколебимым мужеством и острым умом. Он не боялся никаких последствий, и никогда никакое насилие не могло поколебать его решимости в настойчивости… Это был человек знатного происхождения и пылкого темперамента, к тому же одаренный необыкновенными способностями(Godwin W.History of the Commonwealth).

И совсем недавно профессор Ч. Г. Фирт в «Dictionary of National Biography» в конце длинной статьи о Лильбурне писал:

«Политическое значение Лильбурна легко объяснимо. Во время революции, когда другие спорили о правах короля и парламента, он постоянно говорил о правах народа. Его непоколебимое мужество и красноречие сделали его кумиром массы народа. С «Учреждениями» Кока в Руках Лильбурн мог бросить вызов любой судебной палате. Он был готов бороться против всякого злоупотребления, что бы ему это ни стоило, но присущее ему страстное самомнение делало его опасным приверженцем партии, и он постоянно жертвовал общественными интересами ради собственной, личной жажды мщения. Было бы несправедливостью не признавать, что он чувствовал искреннее сострадание ко всем бедным и угнетенным; даже будучи в изгнании, он обратил внимание на страдания английских военнопленных и употребил все влияние, какое ему удалось сохранить на родине, для того, чтобы улучшить их положение. В своей полемике он был легкомысленным, безмерно мстительным и мало заботился о справедливости своих обвинений. Он нападал поочередно на все установленные авторитеты — на лордов, на чинов палаты общин, на государственный совет и совет офицеров — и поочередно спорил со всеми своими союзниками».

В биографической статье о Лильбурне, опубликованной в 1657 г., ему посвящается следующая эпитафия:

«Is John departed and is Lilburne gone!

Farewell to Lilburne, and farewell to John;

But lay John here, lay Lilburne here about,

For if they ever meet they will fall outl»[531].

Это мнение не вполне справедливо. На упрек в пристрастии к спорам Лильбурн в своем уже упомянутом выше защитительном сочинении, написанном в 1653 г., имел полное право ответить ссылкой на тот факт, что все его процессы и конфликты происходили из–за важных вопросов, касающихся общего блага и законов. Лильбурн действительно, как уже было сказано выше, был идеальным «борцом за право», а так как он к тому же отличался вспыльчивостью, то неизбежно попадал из одного конфликта в другой. По свидетельству многих специалистов, он вообще мог бы сделаться выдающимся адвокатом, если бы только пожелал этого. Но подобно тому как он, несмотря на свои военные способности, был самым решительным противником военной диктатуры, так он был самым отъявленным врагом профессиональных юристов, несмотря на свои познания в области права, а может быть, именно благодаря им.

Тот факт, что ни разу не было речи о распре между Лильбурном и настоящими его единомышленниками, которые, наоборот, до последней минуты очень любили его и выступали на его защиту, говорит не в пользу тех, кто приписывает Лильбурну чрезмерную страсть к спорам. Он был вспыльчив, но охотно сознавался в своих заблуждениях. Подметив раньше, чем кто бы то ни было другой, честолюбие Кромвеля и заклеймив его склонность к политическим уверткам, Лильбурн все–таки был готов сложить оружие, «если бы только Кромвель выказал намерение вести демократическую политику» — демократическую в том смысле, в каком понимал это Лильбурн. Но это вовсе не входило в планы Кромвеля, типичного представителя имущих классов, и если он пользовался радикальной терминологией, то придавал ей всегда совсем иной смысл, чем Лильбурн. Благодаря этому он должен был казаться последнему политическим жонглером даже тогда, когда он не играл (juggler) словами, а когда его мероприятия просто не соответствовали основанным на его же собственных словах ожиданиям Лильбурна.

Время тогда было беспокойное, и всякий, кто, подобно Лильбурну, решительно стоял на стороне народа — крестьян, ремесленников, рабочих и т. д., — неминуемодолженбыл «нападать поочередно на все установленные авторитеты». Смешно видеть в этом доказательство «самомнения» Лильбурна. Позиция, занятая им по отношению к «установленным авторитетам» и к Кромвелю, обусловливалась его политическими убеждениями, и такую же позицию занимали во время буржуазных революций все наиболее замечательные защитники интересов народа. Лильбурна можно назвать демагогом в том же смысле, в каком демагогами называют Марата, Дэмулена, О’Коннеля; и среди людей, подобных им, он занимал далеко не последнее место. Он был блестящим оратором, одинаково искусно и смело владевшим как мечом, так и пером. Хотя некоторые соратники, быть может, и превосходили его глубиною познаний — его познания были тоже далеко не малыми — или социальным радикализмом, все же ни в одном из них не соединялось столько блестящих качеств народного агитатора, как в Лильбурне, которого даже Юм называет «необузданнейшим, но зато прямодушнейшим и мужественнейшим из всех людей». Со свойственным идеологу непоколебимым пристрастием к правоверности и законности Лильбурн соединял решимость опытного революционера и здравый смысл политика–практика.

Этому отнюдь не противоречит тот факт, что Лильбурн не всегда верно оценивал действия Кромвеля. Он был представителем иного класса, иных принципов, чем Кромвель, и он был бы плохим представителем их, если бы прикладывал к поступкам сильных мира сего иную мерку, чем ту, которая могла быть приложена к ним с точки зрения представляемых им принципов. Партийный боец не может и не должен относиться к людям и обстоятельствам с объективностью, свойственной историку. Впрочем, демократические партии вообще никогда не отличались уменьем вести большую политику. Кромвель, со своей стороны, и душою, и телом был представителем имущих классов, и как таковой являлся неумелым и даже прямо ограниченным именно в тех вопросах, в которых Лильбурн мог бы считаться авторитетом. В существовавшем тогда делении общества на дворянство, буржуазию и рабочее население, в различиях в правовом положении этих классов Кромвель видел ненарушимый «естественный» миропорядок.

«Различие между дворянином, джентльменом и йоменом (крестьянином и ремесленником) представляет собою важный и значительный интерес для нации. Разве естественный (!) строй (Magistracy) нации не попирался с насмешкою и презрением людьми, исповедующими уравнительные (levelling) принципы? Разве все эти принципы не имели целью принизить всех к одному уровню? Сознательно или бессознательно было стремление осуществить эти принципы на практике по отношению к собственности и прибылям? Была ли у них, во всяком случае, иная цель, кроме цели поставить арендатора в такое же хорошее положение, как и лэндлорда? По–моему, это, если бы даже и было достигнуто, продолжалось бы недолго. Люди, проповедующие этот принцип, скоро сами сделались бы ярыми защитниками собственности и прибылей, как только бы достигли своей цели. Я привожу только один этот пример, хотя их много. Что такая проповедь грозила получить широкое распространение и в самом деле была сильно распространена, не подлежит сомнению, ибо она всем бедным людям кажется райской вестью, а всем дурным, конечно, не может быть неприятна». Так говорил Кромвель в своей речи от 4 сентября 1654 г. при открытии заседания первого парламента, созванного после провозглашения его протектората. В речи, произнесенной 22 января 1655 г. при распущении этого парламента, Кромвель снова указывает на опасность, которая угрожает со стороны левеллеров, и говорит:

«Доставляет известное удовлетворение, когда общество, осужденное на гибель, погибает благодаря людям, а не благодаря существам, мало отличающимся от животных, когда общество, осужденное страдать, страдает от богатых людей, а не от бедных, которые, по словам Соломона, обрушиваясь на что–нибудь, не оставляют ничего за собою и подобны смывающему все проливному дождю».

Из этих слов «его величества» — так Лильбурн окрестил Кромвеля еще за год до совершенного последним государственного переворота — явствует, что Кромвель держался буржуазных убеждений, и кроме того, что движение левеллеров в 1655 г. еще не совсем замерло. Конечно, Кромвель, мастер производить впечатление в парламенте, преувеличивал; опасность со стороны левеллеров грозила скорее лично ему самому, нежели государству и обществу. С 1654 г. покушения на жизнь «лорда–протектора» быстро следовали одно за другим, и все они почти без исключения производились бывшими левеллерами или последователями родственных им радикальных сект при поддержке роялистов, которые иногда даже оплачивали покушения. Самыми замечательными из них былипокушения Сексби и Зиндеркомба.

Эдуард Сексби, с которым мы познакомились в одной из предыдущих глав, где он фигурировал в качестве «агитатора» армии и доверенного Лильбурна, был, несомненно, очень даровитым и чрезвычайно энергичным человеком. Он начал службу простым рядовым и постепенно достиг чина полковника. Благодаря главным образом его усилиям состоялось весною 1647 г. свидание в Ньюмаркете–Гите, на котором армия обязалась поддерживать демократию. В состоявшихся осенью того же года в Путнее совещаниях между штабом Кромвеля и агитаторами Сексби явился представителем радикального направления. Когда обсуждался вопрос обизбирательном праве,Сексби указал на многие тысячи солдат, которые, будучи такими же бедными, как он сам, рисковали жизнью ради «прирожденных прав и привилегий, принадлежащих им как англичанам». «Почему же теперь, — говорил он, — понадобилось лишать их прирожденных прав из–за того, что у них нет земельной собственности? Я со своей стороны никому не уступлю своих прирожденных прав»[532].

Очень интересна его критика политической тактики, которой до тех пор держалась администрация армии: «Мы всем хотели угодить, и это, конечно, было хорошо, но как только мы обнаруживали свое хотение на практике, тотчас же оказывалось, что мы всех восстановляем против себя. Мы пытались заслужить одобрение короля, но мне кажется, что не сумеем добиться его, пока не решимся сами себе перерезать горло. Мы поддерживали дом, который оказывается построенным из гнилых бревен, — я разумею здесь парламент, представляющий собою собрание гнилых членов». Кромвель и Айртон в то время еще верили в соглашение, но вскоре должны были убедиться, что Сексби верно охарактеризовал как парламент, так и короля. В 1648 г. Сексби передал Кромвелю упомянутое письмо Лильбурна, в котором последний предлагает примирение[533]; в первые годы существования республики он оставался на службе у нее; но со времени провозглашения протектората, со времени незаконного изгнания Лильбурна и преследования других республиканцев Сексби, подобно многим другим левеллерам и республиканцам, стал считать устранение «всемогущественного деспота» и «предателя» Кромвеля необходимым условием достижения желанного политического идеала. Таким образом, Сексби и другие, убежденность которых также не подлежит ни малейшему сомнению, пришли в такое настроение, что даже союз с роялистами, испанцами и т. п. против Кромвеля, даже принятие финансовой поддержки от них против последнего[534]стали казаться им средствами, вполне оправдывающимися их великой целью. Что касается союза с испанцами, то в этом отношении левеллерам показал пример «Божией милостью» наследственный король, а Карл Стюарт также уже в начале 1654 г., преисполненный сознанием своего «Божией милостью» права, выпустил прокламацию, в которой тому, кто «…при помощи меча, пистолета или яда устранит… подлого, низкого негодяя Кромвеля», было обещано 500 фунтов стерлингов годового дохода, чин полковника и другие почести. Обещание было скреплено «словом христианского короля» (!). Хотя это обещание было очень заманчиво для «смелых людей, очутившихся в стесненном положении» (Карлейль),все же до сих пор никто еще не сумел заслужить обещанного, потому что Кромвель никогда не выезжал без хорошей охраны, да и вообще постоянно заботился о целости своей особы. Теперь за дело взялись разочарованные и озлобленные левеллеры, они не боялись рисковать ради его успеха жизнью. Денег, собранных Сексби, не хватило для организации большого восстания, оставалось только устроить покушение; некоторые из товарищей Сексби на время присоединились к гвардии Кромвеля, чтобы иметь возможность приблизиться к нему во время его прогулок в Гайд–парке, но им не удалось сделать это ни разу, и наконец, один из них, Майльс Зиндеркомб, предложил устроить дело иначе. Сексби дал ему для этой цели 1600 фунтов стерлингов, а сам снова отправился за границу для сбора денег.

Майльс Зиндеркомб, подобно Сексби, поступил в парламентскую армию молодым, восторженным человеком. В 1649 г. он уже в звании капрала принимал участие в восстании левеллеров за «Agreement», был арестован в Берфорде и несомненно разделил бы участь других арестованных капралов, если бы ему не удалось спастись бегством накануне казни. Он отправился в Шотландию, в стоявшую там парламентскую или же теперь уже республиканскую армию, быстро дослужился до казначея и в 1654 г. принимал участие в попытке заменить командующего генерала Монка, которого республиканцы и левеллеры в армии, как оказалось впоследствии вполне справедливо, считали ненадежным республиканцем, полковником Робертом Овертоном. Когда заговор был открыт, Монк отрешил Зиндеркомба от должности, и последний вернулся в Лондон, где вступил в сношения с Сексби и другими заговорщиками. Когда Сексби уехал на континент, Зиндеркомб намеревался лишить Кромвеля жизни при помощи взрывчатого снаряда особого устройства. Для этой цели он нанял дом в Гоммерсмите, близ Лондона. Этот дом выходит окнами на улицу, по которой Кромвель проезжал на пути из Гамптон–Курта в Уайтгилль. Однако опыты Зиндеркомба были неудачны, поэтому он отказался от своего плана и решил поджечь Уайтгилль, где Кромвель жил зимою, а затем во время переполоха схватить «тирана» при помощи известного числа сильных людей. Ему удалось завербовать сто человек и приготовить для них сотню быстрых лошадей. 8 января 1657 г. в половине двенадцатого ночи, благодаря запаху гари, была найдена корзина, наполненная горючими веществами, которых было «достаточно для того, чтобы прорвать каменную стену», и соединенная с горящим фитилем. Вечером накануне возле Уайтгалля видели Зиндеркомба и одного из его сообщников. Стража немедленно доложила о своей находке. Был снят допрос со всех часовых, гвардейцев и т. д. Один из гвардейцев, осведомленный о заговоре, сознался во всем; возможно, что он с самого начала хотел предать Зиндеркомба. Последнего, несмотря на яростное сопротивление, арестовали и посадили в Тауэр; 9 февраля высший суд приговорил его к смертной казни за государственную измену. Казнь была назначена на 14 февраля 1657 г., но Зиндеркомб ночью накануне казни отравился ядом, который ему подсунула при прощании сестра. «Он принадлежал к отвратительной секте спящих душ (soul–sleepers), которые думают, что вместе со смертью засыпает и душа», — говорится о Зиндеркомбе в дневном рапорте. «Умирая, он сказал, что не заботится о своей душе». Мы знаем, кто были «спящие души» — так называли себя приверженцы материалистической теории Ричарда Овертона. (Ср.:Массон,1. с. V, стр. 120.) В памфлете, написанном озлобленным противником Кромвеля и появившемся после смерти Зиндеркомба, последний в самых восторженных выражениях ставится на одну доску с лучшими борцами за свободу в древности. «Он был мужествен, как римлянин», — говорится о нем, между прочим, в этом памфлете.

Этот памфлет, озаглавленный «Умерщвлять — не значит убивать» (Killing по murder), возбудил при своем появлении величайшую сенсацию. Его брали нарасхват, и нельзя было купить его дешевле, чем за пять шиллингов. Уже самое заглавие показывает, что он заключает в себе совет предпринимать покушения — само собою разумеется, на Кромвеля. Он написан чрезвычайно сильно, и ему удалось прежде всего окончательно испортить Кромвелю удовольствие наслаждаться достигнутой им беспримерной властью. Всемогущему протектору приходилось принимать все больше мер предосторожности при выездах в экипаже и верхом. Кто был автором памфлета, резкого по тону и чрезвычайно хорошо написанного, — вопрос спорный. После Реставрации полковник Титус, покинувший Кромвеля и перешедший к Стюартам, выдавал за автора памфлета себя; однако показание этого возведенного в звание камергера «лакея»(Карлейль)не внушает особенного доверия, ибо он желал добиться только материальных выгод и с этой целью признавался в авторстве. Еще раньше признал себя автором Сексби, который между тем умолкнул навсегда; достойный, несмотря на всю свою горечь и резкость, язык памфлета, а также заключающиеся в нем теплые слова, посвященные памяти Зиндеркомба, дают возможность думать, что памфлет написан скорее одним из единомышленников последнего. Единственное обстоятельство, заставляющее нас сомневаться в достоверности показания Сексби, заключается в том, что последний признал себя автором памфлета, сидя в Тауэре, и при таких условиях, которые давали возможность предполагать, что признание было вынужденным.

Вскоре после смерти Зиндеркомба Сексби тайно вернулся в Лондон, вероятно, для того, чтобы вновь организовать раздробленные силы заговорщиков. В это время появился памфлет «Killing no murder», а в июле Сексби снова сделал попытку, переодевшись, сесть на корабль, отплывавший в Нидерланды. Несмотря на то что он отрастил длинную бороду и переоделся, правительственные чиновники узнали и арестовали его, а затем препроводили в Тауэр. Там он, по свидетельству наместника сэра Джона Баркстида и других лиц, признался, что получал от уполномоченных и союзников Карла Стюарта деньги для организации покушений, что он был инициатором покушения Зиндеркомба и автором сочинения «Killing по murder». (Ср.:Cobbet.State Trials, том V, стр. 844, 845 и 852 и след.) Вскоре после этого Сексби будто бы впал в безумие. Он умер уже в январе 1658 г.

Если признание не было вынуждено у Сексби пытками, а его скорая смерть дает полное основание предполагать, что пыткам его подвергали, то его показания, во всяком случае, заслуживают больше доверия, нежели показания негодяя Титуса. Наконец, возможно также, что выставленное на памфлете имя не было, как думали до сих пор, псевдонимом, но подлинным именем автора. Левеллер Вильям Аллен действительно существовал и — это особенно важно в данном случае — стоял в близких отношениях к Сексби. Замечательно, что до сих пор никто не упоминал о следующем факте: в апреле 1647 г. три агитатора: Вильям Аллен, Эдвард Сексби и Томас Шеппард — подали генералам Кромвелю, Ферфаксу и Скиппону от имени всех своих товарищей отнюдь не неприятное генералам заявление, в котором очень определенно было выражено недоверие армии к парламенту. Скиппон говорил об этом в парламенте; тогда последний подверг подателей заявления допросу, и благодаря этому только существование агитаторов сделалось известным широким кругам. Дело кончилось большими демонстрациями в Нью–Маркете и Тритплое–Гите, последовавшим вскоре после этого занятием Лондона армией и очисткой парламента от одиннадцати враждебных армий пресвитериан. Словом, Вильям Аллен и Сексби были в числе первых агитаторов. Поэтому вполне возможно, что Аллен в 1657 г. был еще жив и писал против Кромвеля[535]. Если же его к тому времени уже не было в живых, то выбрать его имя псевдонимом опять–таки скорее всего мог его старый товарищ Сексби[536].

«Killing no murder» появился как раз в то время, когда парламент предложил Кромвелю изменить конституцию и принять королевский титул (так наз. «humble Petition and Advice» — Adresse). После довольно продолжительных размышлений Кромвель отказался от королевского титула; хотя армия тогда была очень покорна ему, все же она воспротивилась принятию королевского титула. Однако еще раньше, чем Кромвель пришел к этому или иному решению, некоторые буржуазные элементы вместе с некоторыми военными, вышедшими из армии, попытались произвести в Лондоне республиканское восстание: приверженцы «пятого царствия» — теперь бы их назвали теоретическими республиканцами — условились со своими единомышленниками собраться 9 апреля в Майльэнде, в одном из предместий Лондона, с запасом оружия и снарядов и призвать народ на защиту окрепшего Царствия Божия. При этом заговорщики рассчитывали на симпатии, которыми республиканские идеи пользовались среди населения, в армии и среди многих отставных офицеров. Но они не приняли в расчет бдительности Кромвеля и его шпионов. Когда главари заговора утром в назначенный день явились на условленное место, они нашли там уже конницу Кромвеля; она арестовала около двадцати человек и конфисковала привезенные ими прокламации, листки и знамя, на котором был изображен дремлющий лев — «лев племени Иуды» — с девизом «Кто разбудит его?». В следующие дни были арестованы еще некоторые лица, заподозренные в тайной поддержке заговора, и «пятое царствие оказалось сидящим под замком». До процесса дело не доходило. Большинство арестованных на время были посажены в Тауэр, остальных разместили по разным крепостям и замкам[537].

После первого предприятия Веннера, вслед за распущением третьего парламента времен протектората (февраль 1658 г.) в мае 1658 г. была сделана попытка роялистского восстания, во главе которого стоял пресвитерианский священник д–р Гьюит. Но и в этом случае слуги Кромвеля оказались более ловкими, чем заговорщики. «Анархистское» движение левеллеров, анабаптистов, приверженцев пятого царствия и т. д., направленное против новой конституции, также было подавлено в зародыше. Зато Кромвель тоже погиб 30 августа того же 1658 г. от злокачественной перемежающейся лихорадки. Вечная борьба, постоянные душевные волнения преждевременно истощили его организм.

Последующие события показали, как мало могла подвинуть смерть Кромвеля то дело, за которое боролись левеллеры. Иные лица, иные группы имущих классов борются между собою за господство, о народе ничего больше не слышно[538]. Наконец, после недолгого существования воскрешенного «долгого» парламента последовала Реставрация Стюартов генералом Монком в 1660 г. Восторженно приветствуемый, Карл II вступил в Лондон. У Англии снова появился король. Да еще какой король! Бесхарактерное, беспутное существо, не обладающее ни одним из положительных качеств Кромвеля, обыкновенный бабник и расточитель, в царствование которого достигло полного расцвета именно то, против чего так часто восставали левеллеры, — раздаривание государственных земель, угнетение и вытеснение крестьян лэндлордами. Дворяне–землевладельцы стряхивают с себя последние остатки феодальных повинностей и зато вотируют для короля определенное содержание, которое в виде косвенных налогов падает всей тяжестью на бесправную массу народа. «Достославная» революция вигов 1688 г., заменившая династию Стюартов династией Оранцев, вместо облегчения принесла сельскому населению только ухудшение его положения. Государственные земли совсем упраздняются, а разграбление общинных земель приобретает печать законности благодаря знаменитым «Enclosures Acts» (законы об огораживании), изданным парламентом, самодержавие которого при реформированном избирательном праве означает не что иное, как самодержавие класса эксплуататоров. «Около 1750 г. leomanry уже не существует, а в последние десятилетия XVIII столетия исчез всякий след общинного землевладения земледельцев» (Маркс.Капитал, т. I, стр. 611).

Не улучшила Реставрация также и положения городских рабочих. Вспомним, что говорится об этом во второй главе устами Торольда Роджерса. Крестьяне, рабочие и ремесленники надолго остались политически бесправными, и если рабочим по временам удавалось облегчить свое экономическое положение, то они добивались этого не благодаря законодательству, а скорее вопреки ему. Сколько–нибудь значительного движения против абсолютной отныне политической власти крупных эксплуататоров не обнаруживалось среди низших классов ни в XVII, ни в XVIII столетии. Вместе с левеллерами были раздавлены передовые политические борцы низших слоев народа, оппозиционный дух обнаруживается только в форме религиозных сект, и даже внутри сект, переживших Реставрацию, происходит переворот. Они все более и более утрачивают свой революционный характер, приобретают этический оттенок и постепенно все делаются более или менее «респектабельными».

Индепенденты умеренного направления — «джентльмены» в политическом смысле — примыкают к вигам, движению которых наиболее богатые джентльмены оказывают весьма существенную денежную поддержку, когда дело в 1688 г. доходит до устранения династии Стюартов. В конце XVII в. умеренные индепенденты представляли собою настолько значительную финансовую силу, что Карл II не осмеливался трогать их церкви и бывал рад, когда ему удавалось занять у них денег. Индепенденты были учредителями британского банка. Прикрываясь этими влиятельными элементами, могли, однако, существовать также и индепендентские конгрегации, сохранившие известный оттенок традиционного радикализма; и доныне еще конгрегационалисты — так называются все вообще индепенденты — поставляют известный контингент борцов политически–радикальных движений.

Часть более опозиционных элементов индепендентства эпохи революции сливается с остатками баптистского движения и образуетбаптистские общины.В настоящее время нелегко проследить возникновение последних и конец анабаптизма. Но так как с самого начала существовали различные течения среди анабаптистов, умеренные и радикальные, буржуазные и коммунистические, так как все они долгое время были известны под одним общим названием — именно анабаптизма, то исследование их происхождения было бы даже бесцельным. Если теперь респектабельные баптисты претендуют на то, что их общины ведут свое происхождение от индепендентизма, представляют собою отпрыски его, то спорить с ними не стоит, тем более что связь индепендентизма с анабаптизмом не подлежит никакому сомнению. Дело в том, что в рассматриваемую нами эпоху сектантское движение было очень интенсивным: одна секта превращалась в другую, названия их постоянно меняли свое значение. Даже между отдельными группами приверженцев пятого царствия существовали весьма важные различия. Баптисты в свою очередь также распадаются на множество толков, но все они, так же как и основанная в середине XVIII столетия секта методистов (веслейанцев), вербуют своих членов в рядах трудящихся классов. До самого последнего времени эти секты то слегка поддерживали, то смягчали — «этизировали» — оппозиционные тенденции трудящихся классов, являясь то центрами оппозиции, то в некотором роде предохранительными клапанами — на пользу буржуазных классов.

Во всяком случае, надо признать, что современные английские баптисты происходят не откоммунистическиханабаптистов. Когда революция уже была закончена и подготовлялась Реставрация, анабаптисты–коммунисты нашли пристанище не в баптистских и анабаптистских общинах, а в сектеквакеров.Эта секта — дитя второго периода революции, периода разочарования — отразила в себе в соответственной форме самые радикальные этические и социальные тенденции революции. Мы видели, что Лильбурн и Винстэнли после крушения всех своих стремлений примкнули к квакерам. Потому ли они это сделали, что отказались от своих идеалов? Вовсе нет. Они только усомнились в правильности избранного ими пути. Они пришли к тому выводу, к которому при подобных поражениях приходят все, — политика не есть подходящее средство для того, чтобы увлечь массы, поэтому надо начинать сморали,надо проповедовать новую мораль. А мораль квакеров, несомненно, носит коммунистический характер. Первые квакеры были далеко не безвредными религиозными фанатиками, стремящимися только углубить религиозные идеи. Наоборот, религиозная оболочка у них только прикрывает собой коммунистические или сродные коммунизму тенденции. Лишь постепенно и здесь то, что первоначально служило лишь формой, оболочкой, превращается в сущность, лишь постепенно «друзья», приверженцы «света» из преследуемых пропагандистов, опасных для государства идей, превращаются в настоящих, примерных буржуа. Когда Лильбурн примкнул к ним, все они или, по крайней мере, многие из них были отказавшимися, правда, от насильственных средств, но все же пропагандистами социальных реформ, «этическими» социалистами своей эпохи. Первой личностью, представляющею известный интерес для истории социализма после Реставрации, является квакер Джон Беллере, игравший в истории социализма немаловажную роль.

По этой, а также и по многим другим причинам мы посвятим квакерам отдельную главу. Зато мы можем не касаться здесь всех остальных сект революционной эпохи. Смотря по характеру своих основных догматов, приверженцы этих сект примкнули либо к буржуазным движениям, либо к реставрированной государственной церкви, либо, наконец, к квакерам. К последним, например, несомненно примкнули многие антиномисты, фамилисты и рантеры; относительно радикальной группы баптистов точно установлено, что они присоединились к движению квакеров.

В XVIII столетии, благодаря непрестанным торговым войнам и гигантскому росту английских колониальных владений, поглощавшим массу наиболее деятельных элементов народа, как политическое, так и социальное реформационное движение, в общем, осталось бесплодным. Занятая накоплением буржуазия относилась совершенно спокойно к тому, что от ее имени правил не только король, но также обновленная и дополненная сыновьями мэтрес и т. п. аристократия. Она относилась спокойно также к избирательной системе, лишавшей избирательного права даже значительную часть имущей буржуазии. Отдельные голоса, восстававшие против этой системы, были бессильны чего–либо достигнуть. Лишь после окончания Наполеоновских войн возникло более энергичное движение в пользу реформ, после того как в 1832 г. избирательное право было распространено на мелкую буржуазию; от этого движения отделились пролетарские элементы, образовавшие чартистскую партию, которая в XIX столетии начала с того, чем кончили в середине XVII в. левеллеры. Чартисты — несомненно, наследники левеллеров. Их народная хартия сообразно совершившемуся в это время экономическому развитию требует прямого избирательного права для всех взрослых мужчин, но во всех остальных пунктах она не радикальнее народного договора левеллеров, который Карлейль насмешливо называет преждевременной «Бентам–Сийесовой конституцией», но который автор его Лильбурн с гораздо большим правом назвал «законной основой народной свободы». И подобно тому как чартисты происходили от левеллеров, так великий английский утопист XIX в.Роберт Оуэнпроисходил прямо от «истинных левеллеров». Он сам ссылается на Джона Беллерса как на своего предшественника, а ниже мы увидим, что Джон Беллере в свою очередь опирается на Джерарда Винстэнли.