Когда Альваро Нунец завоевал в 1536 г. Парагвай, его население состояло из нескольких диких племен, отличавшихся одно от другого, главным образом, языком. Наиболее многочисленное из них племя гуаранисов населяло очень обширное пространство, граничившее на севере с Гвианой, на юге с истоком р. Рио де ла Плата и простиравшееся на восток от Атлантического океана до Анд. Гуаранисы населяли Бразилию, и среди них жило еще несколько племен. Азара замечает, что «можно путешествовать по всей Бразилии, достигнуть Парагвая, Буэнос–Айреса и подняться в Перу, зная только один язык гуаранисов».

Племя гуаранисов состояло из бесчисленного множества мелких кланов, рассеянных по всему обширному пространству. Многие кланы жили в деревнях, расположенных на краю лесов и по берегам рек. Их члены добывали себе пропитание охотой и рыбной ловлей, собиранием меда диких пчел, встречавшегося в лесах в изобилии, и первобытным земледелием. Они сеяли маниок, из которого приготовляли кассаву, возделывали маис и собирали жатву дважды в год, как уверяет Шарльвуа; разводили кур, гусей, уток, попугаев, свиней и собак. Оружием им служила трехгранная палица по названию «макана, лук», который вследствие его шестифутовой длины и громадной упругости дерева, из которого он был сделан, приходилось натягивать, втыкая один его конец в землю; они с большой силой метали четырехфутовые дротики и бодоги, глиняные шарики величиной с орех, которые они обжигали на огне и носили в сетке. На расстоянии тридцати метров они разбивали таким шариком человеческую кость и убивали птицу на лету. Азара, проживший в девственных лесах Бразилии и Парагвая с 1781 по 1801 г., встречал забитые и вырождающиеся племена дикарей, которых преследовали и травили испанцы и португальцы. Он не особенно высокого мнения о гуаранисах, живущих на полной свободе в лесах, и уверяет, будто их умственное развитие настолько низко, что они даже не умеют считать дальше четырех. Шарльвуа, наоборот, утверждает, что они умеют считать до двадцати; все, что было больше этого числа, они просто называли «много»[612]. Азара называл язык гуаранисов бедным, гортанным и неблагозвучным; Монтайя, один из первых парагвайских миссионеров, в совершенстве владевший этим языком, говорил, наоборот, «что он может соперничать с наиболее богатыми европейскими языками гармоничностью прекрасных и благозвучных слов и изумительной меткостью выражений: каждое обозначение дает точное определение и образ понятия». Гуаранисы страстно любили ораторское искусство. Наиболее красноречивый из воинов всегда мог быть уверен, что его мнение восторжествует.

Азара говорит о встречавшихся ему гуаранисах, что они боязливы. Даже в числе десяти человек они не решались выступить против одного мужчины другого дикого индейского племени. Демерсэй подтверждает это мнение, уверяя, что они из страха перед преследовавшими их м’баями, которых они очень боялись, не разводили ни собак, ни кур, чтобы лай или кудахтанье последних не выдавали их присутствия. В противоположность этому миссионеры XVIII в. восхваляют мужество гуаранисов, которым они очень ловко пользовались. Если бы они действительно были и до покорения страны испанцами и португальцами так трусливы, как их описывают Азара и Демерсэй, то они не могли бы распространиться по такому обширному пространству земли и отстаивать свое существование в борьбе со множеством живших между ними племен, храбрость которых не отрицает ни один путешественник. Нравственное вырождение, характеризующее цивилизованных или возвратившихся снова в первобытное состояние гуаранисов, говорит отнюдь не в пользу цивилизаторской деятельности испанских и португальских завоевателей.

Несомненно установлено, что ко времени завоевания Парагвая гуаранисы были наиболее развитым племенем, населявшим страну. Многие роды вели оседлую жизнь и занимались первобытным земледелием. Такое относительно высокое социальное развитие позволило принудить их к труду и поработить. Поэтому–то португальцы и могли превратить своих пленных гуаранисов в рабов. М’баи, напротив, охотнее шли на гибель и уничтожение, чем покорялись игу рабского труда. В течение нескольких лет португальцам удалось превратить в рабов всех бразильских гуаранисов. В такой же короткий срок испанцы собрали всех гуаранисов Парагвая в сорока пуэбло (населенных местах) и заставили их исполнять домашние и сельскохозяйственные работы «в то время как, — говорит Азара, — никто не мог покорить и собрать в поселения остальные племена». Даже дикари использовали эту трудоспособность гуаранисов. М’баи, считавшие себя за «храбрейшую нацию в мире, а также за самую благородную, великодушную и честную, когда дело шло о том, чтобы сдержать данное слово» и основательно презиравшие европейцев, обрабатывали свои поля руками гуаранисов. «Конечно, это рабство не было чересчур тяжелым, — замечает Азара, — гуаранисы подвергаются ему добровольно и возвращаются на свободу, когда им захочется. М’бая никогда не приказывают своим слугам; никогда они не употребляют по отношению к ним повелительного или недоброжелательного тона… Они полагаются на их добрую волю, довольствуются тем, что те делают по собственному почину, и делят с ними все, что имеют… Я сам видел, как дрожавший от холода м’бая предоставил своему рабу одеяло, которое тот у него взял, и даже ничем не выразил того, что он сам хотел бы воспользоваться одеялом… Ни один военнопленный не желает покинуть м’баев, хотя всем пленным грозит рабство, даже испанские женщины, из которых многие попали в плен уже взрослыми и имея детей».

Мягкому и послушному племени гуаранисов суждено было узнать в христианских «миссиях» гораздо более жестокое рабство. Но все же обращение испанцев и иезуитов с парагвайскими гуаранисами было еще мягким в сравнении с действиями португальцев в Бразилии.

Христианские цивилизаторы успокаивали свою нежную совесть тем соображением, что индейцы «gentes sin razon» (люди без разума) и являются промежуточной ступенью между человеком и животным. В докладе испанскому двору епископ Санта–Марты Франциско Ортиц говорит, что «из долголетнего опыта сношений с краснокожими он вынес впечатление, что они глупые создания, неспособные понять христианское учение и следовать его предписаниям». Благодаря энергии и самоотверженности Лас Казаса папа Павел III в своей булле в 1538 г. в Риме собрал собор для вторичного разбора вопроса: люди индейцы или нет. Мнения присутствовавших разделились, но все же большинство благосклонно решило, что у индейцев достаточно ума для того, чтобы они могли участвовать в святых таинствах Церкви. Но так как ко времени смерти Иисуса Христа Господь еще не имел даже и понятия о существовании Америки, которую Колумб открыл лишь спустя пятнадцать веков, то он и не мог послать туда апостола, чтобы обратить в христианство туземные народности. Положение было чрезвычайно затруднительным!.. Выйти из него помогло предположение, что святой Фома из Индии прибыл в Америку, где якобы еще доныне заметно много следов его апостольской деятельности. После того как Церковь произнесла свое авторитетное решение, испанский двор приложил самые похвальный усилия, желая, чтобы с индейцами не обращались, как с вьючными животными, и чтобы их не уничтожали, как это уже случилось с перуанскими дикарями. Католическая церковь в немалой степени ответственна за бесчеловечную жестокость «конкистадоров» (испанских завоевателей Америки); она как бы оправдывала эту жестокость, долго колеблясь признать человеческое достоинство индейцев.

Завоеватели Парагвая и побережья Рио де ла Платы не избивали дикарей, а подвергали их мягкому рабству. Они постановили, что всякое индейское племя, напавшее на испанский лагерь или нанесшее ему какой–либо вред, осуждается на рабство. Все его члены становились пожизненными крепостными победителей и образовывали «comendaria de yanaconas», т. е. становились особого рода рабами, прикованными к определенному месту и обязанными оказывать своим господам личные услуги. Но комендарии (комтурии, ленные области) испанцев существенно отличаются от португальских тем, что в них запрещалось продавать индейцев, истязать их и даже прогонять их за их дурное поведение или болезнь и старость. Господин «янаконов» обязывался кормить, одевать и беречь своих рабов, наставлять их в христианской религии, обучать их ремеслам. Отсюда видно, что испанское правительство намеревалось цивилизовать индейцев и в то же время предоставить известные выгоды их цивилизаторам. Особые инспекторы ежегодно посещали комтурии, выслушивали жалобы индейцев и наблюдали за исполнением королевских предписаний и декретов.

Если дикари не хотели добровольно избрать себе определенное место для поселения и признать верховное господство испанцев, их силой заставляли основать где–нибудь в пределах их собственной страны пуэбло, организованное по образцу европейских. Кацик, военный вождь клана, назначался «corregidor’oм», т. е. высшим чиновником; алькалд (бургомистр, глава общины) и остальные члены «cabilde» (общинного совета) назначались на свои должности по избранию. Индейцы, поселившиеся в пуэбло, становились «mitayos» (то же самое слово, что и французское «metayer» — полу арендаторы) — полу крепостными, которые работали на своих господ только два месяца в году, а в остальное время были свободны и не обязаны были выполнять никаких услуг. Женщины, молодые люди моложе 18 лет и лица старше пятидесяти, так же как кацик, его старший сын и члены «cabilde», не несли никакой трудовой повинности. Комтурии «янаконов» и «митайос» отдавались испанцам, которых хотели вознаградить за услуги, оказанные короне или колонии. Они являлись подобием «бенефиций» (ленов), которыми феодальные военачальники и князья наделяли своих верных дружинников.

Дон Мартинец де Ирала, который во второй половине XVII в. был наместником Парагвая, хотел заслужить особенное благоволение испанской короны, желавшей, чтобы цивилизация дикарей, т. е. их расселение в пуэбло, порядок которых был организован по европейскому образцу, пошла ускоренным темпом. Поэтому он очень остроумно решил предоставить каждому желающему право на собственный риск и страх основывать новые поселения или привлекать еще свободных индейцев в уже основанные. Труд туземцев, которых данное лицо поселило в колонии на собственный счет, принадлежал ему пожизненно, но после его смерти жители поселения получали свободу и обязывались только вносить определенную подать в государственную казну. Тогда испанцы начали настоящую погоню за дикарями, подобно португальцам и «мамулукосам» из Сан–Паоло; эти последние представляли сброд европейских бандитов всех национальностей и метисов, которые устроили и укрепили на скале неприступное разбойничье гнездо, откуда производили нападения на окрестности, похищали индейцев, мужчин и детей продавали, а часть женщин оставляли себе в качестве наложниц. Дикари скрывались от преследования в леса, чтобы избавиться от жестоких цивилизаторов, и последним, несмотря на самые большие усилия, удалось основать в Парагвае всего–навсего около сорока пуэбло, население которых удерживалось в повиновении только при помощи террора и часто производило восстания. Дикари пользовались каждым удобным случаем для того, чтобы скрыться в леса, и энергично защищали там свою возвращенную свободу.

Иезуиты явились в Парагвай в конце XVI столетия, как раз в то время, когда охота за дикарями находилась в полном расцвете. Они сделались защитниками индейцев. Открыто и прямо они критиковали деятельность испанцев, обвиняли их в том, что они не подчиняются повелениям короны и смотрят на индейцев в комтуриях как на рабов, которых они лишают свободы, обременяют работой, разоряют и истязают. Свои обвинения они довели до сведения испанского короля, исповедником которого всегда был иезуит. Они описали ему варварство, применяемое по отношению к дикарям, которые лишены всякого религиозного наставления, бесстыдные нравы европейцев, жестокость и гнет их господства, разорявшего индейцев и гнавшего их на восстание или к побегу. Они заявили, что произведенные насилия тормозят обращение дикарей в христианство, что индейцам самое словоиспанцывнушает ужас и что они скорее готовы подвергнуться уничтожению, чем поселиться в пуэбло под господством колониального правительства. Иезуиты предложили свои услуги, обещая кротостью и убеждением обратить индейцев в христианство и приучить их к оседлому образу жизни в деревнях.

Такое мужественное заступничество за туземцев навлекло на иезуитов всеобщую ненависть и вражду европейских поселенцев. Они запретили иезуитам вход в деревни, отказывали им в пропитании даже в самой крайней нужде. Миссионеры Общества Иисуса, изучившие язык гуаранисов — чего до них не сделал еще ни один католический священник, — отправились в леса и жили среди индейцев, которые знали, с каким доброжелательством «отцы» отнеслись к их участи. Как друзей, принимали их дикари, которые обычно избегали всех европейцев и убивали даже своих соплеменников, служивших переводчиками у испанцев. Первые два миссионера — Мазета и Катальдино — жили в лесах с гуаранисами и советовали им объединиться, чтобы стать силой, способной противостоять преследованиям и защищать свободу. Названные миссионеры употребили все усилия, чтобы заслужить доверие и симпатию краснокожих. Зная их пристрастие к музыке, они с пением ездили в челноке по рекам, а индейцы сопровождали их вдоль берега или плыли вслед за их пирогой. Собрав таким путем значительное число туземцев, миссионеры причаливали к берегу и объясняли своим спутникам истины христианской религии — так говорится по крайней мере в «поучительных посланиях». Более вероятно, однако, что они говорили гуаранисам о том гнете и преследованиях, которым последние подвергались; о счастье, которое их ждет под попечительным руководством «отцов» — иезуитов и о тех чудесах, которые умеют совершать миссионеры. «Вера, — говорит Шарльвуа, — воскресила в этих варварских странах те чудеса, о которых гласит предание про Амфиона и Орфея».

Миссионеры постарались подарками и обещаниями привлечь на свою сторону вождей и кациков кланов и внушить им благоговейный страх перед своей таинственной силой. Шарльвуа с необыкновенной наивностью рассказывает, что один кацик, принявший крещение, но отказавшийся исполнить приказания и наставления обоих «отцов» — иезуитов и вновь вернувший к себе своих жен, был примерно наказан. «Он сгорел живым в своем шалаше и научил своим примером новообращенных христиан, что на небе есть всемогущий, гневный Бог и что нельзя безнаказанно преступать поучения, которые от Его Имени преподают Его слуги». Вероятно, эта дословно цитированная здесь фраза была произнесена иезуитами Мазета и Катальдино по поводу самого происшествия. Чтобы устрашить индейцев, они, вероятно, напоили и умертвили несчастного кацика, чтобы затем изжарить его ради большей славы Всевышнего. Все–таки очень уж сомнительно, чтобы сильный, ловкий дикарь не мог выбраться из маленького горящего шалаша. Декан Кордовского собора не без основания мог утверждать, что иезуиты действуют в духе и смысле Нового Завета. В лесах Нового Света они приготовили второе издание чуда, при помощи которого св. Петр наказал Ананию и жену его Сапфиру, которые за то, что «солгали Святому Духу и утаили от общества верующих часть цены своего имущества», были поражены гневом Господним, т. е. попросту убиты. «Так что верующими и всеми слышавшими об этом овладел сильный страх», — присовокупляет, подобно Шарльвуа, и автор «Деяний апостольских».

Общество Иисуса побеждало все препятствия, которые испанцы ему ставили в колониях. Франциско Альфоро, наместник Парагвая, опубликовал в 1612 г. от имени короля указ, которым строго воспрещалось охотиться за дикарями и поселять их в пуэбло, и объявил, что в дальнейшем комтурии никому не будут раздаваться. Но уже за два года до этого иезуиты сделались господами положения и положили начало своему государству тем, что во множестве комтурий заменили светских владетелей и чиновников и приступили к преобразованию поселений.