I. Папство как главный объект нападок еретического коммунизма

Пример францисканского ордена показывает, как легко вражда к папству возникала среди представителей некоторых форм монастырского коммунизма. Действительно, начиная с XI в. преобразование монастырей и основание новых часто являлось как бы упреком, обличением папской власти, и этот упрек нередко принимал очень резкие формы.

Все, кто принимал к сердцу интересы неимущих, почти неизбежно восставали против папской церкви, ибо в Средние века она стояла во главе имущих классов; она обладала огромнейшими богатствами и не только духовно, но и экономически господствовала над всей социальной жизнью.

Ее господство можно, пожалуй, сравнить с господством высшего финансового мира в наш век, с господством биржи, или — позаимствуем на минуту ход идей и манеру выражаться у антисемитизма — с господством жидовства. Как теперь антисемиты объявляют все общество «ожидовившимся», так в Средние века оно «опапилось». Папство господствовало над духовной жизнью, как ныне, например, биржа господствует над прессою; и как биржа решала судьбы министерств и даже королей, как она основывала и разрушала государства — так действовало и папство.

Но господство папства так же, как ныне господство крупных финансистов, отнюдь не было общепризнанным. Биржа и папство имеют и еще одно общее свойство: они сделали своими врагами все классы общества — не только эксплуатируемых, но и эксплуататоров, которые Должны были так много отдавать высшим эксплуататорам и которые с жадностью смотрели на сокровища последних. Нет ничего ошибочнее того мнения, что повиновение папству во второй половине Средних веков было добровольным или же пассивным. В большинстве случаев ему повиновались со скрежетом зубов и при всяком удобном случае восставали против него. Большая половина Средних веков заполнена непрерывной борьбой различнейших классов и стран против папского владычества. Но пока основы для нового общественного и государственного строя еще не были установлены, папство нельзя было победить, так же как в нашем веке до сих пор не удалось победить крупных финансистов. И вся эта борьба, да и вообще всякая социальная катастрофа, всякая война, эпидемия, всякая голодовка, всякое восстание — все они служили тогда, как и сегодня, лишь для того, чтобы укрепить и увеличить богатство и могущество эксплуататора над эксплуатируемыми.

Такое положение вещей благоприятствовало распространению коммунистических идей. Но тем не менее оно не благоприятствовало развитию определенной классовой борьбы неимущих. Продолжая для большей ясности сравнение папства с высшими финансистами, можно сказать, что условия были сходны с условиями при буржуазном королевстве во Франции (1830–1848). Благодаря своему финансовому могуществу, благодаря жалкому избирательному закону и политической отсталости трудящихся классов высшие финансисты почти неограниченно господствовали в то время над Францией через короля и парламент. Против них поднялась оппозиция, состоявшая не только из крестьян и темных рабочих, но также из промышленных капиталистов и мелкой буржуазии. Борьба с общим врагом объединила их и довольно сильно затушевала классовые различия между ними. Это затруднило пробуждение классового самосознания пролетариата, не дало ему освободиться от политического руководительства мелкого мещанства и даже буржуазии, но в то же время усыпило недоверие последней к пролетариату. Она стала склонной забывать, что бедность составляет основу ее богатства, начала чувствовать сострадание к горю бедных и отверженных; она поддерживала стремление к устранению бедности, и многие из среды ее даже заигрывали с социализмом. Самые популярные французские беллетристы того времени были социалистами (напомним только имена Эжен Сю и Жорж Занд).

Затем произошла революция 1848 г. Господство haute finance было свергнуто, она была лишена своих политических привилегий. Политическая власть перешла к народу, т. е. к промышленным капиталистам, мелкой буржуазии, крестьянам и рабочим. Как только побежден был общий враг, их особенные классовые интересы и классовые противоречия более или менее ясно, но во всяком случае резко пробудились в сознании. Яснее и резче всего выразилась противоположность между буржуазией и пролетариатом. Социализм оказался не только мечтой нескольких сантиментальных литераторов.

С тех пор буржуазия направила всю свою энергию не только против всякого самостоятельного движения рабочего класса, но и против всего, что походило на социализм, и ее напуганное воображение заставляло ее видеть социализм там, где в сущности была лишь крайне скромная филантропия. В буржуазном обществе социализм бойкотировался; буржуазным социалистам предстояла дилемма: если они оставались верны социализму, то их исключали из буржуазного общества, имена их предавались забвению. Если же они желали избежать этого, то им приходилось вполне и при этом навсегда отказаться от социализма. С тех пор социализм в политике и литературе заглох, пока возраставший рабочий класс не сделался настолько силен, что собственными силами заставил общество обратить внимание на него и на себя.

Подобным же, хотя и более продолжительным, представляется процесс возникновения коммунистических движений в Средние века, причем реформация сыграла роль 1848 г. Особенно легко этот процесс можно проследить в Германии в XV и начале XVI в.

Конечно, о классовом самосознании в пролетарских движениях Средних веков можно говорить еще меньше, чем о наличности его в движениях первой половины нашего века. С одной стороны, мы даже у босяцкого пролетариата видим стремление замкнуться, закупориться в цехи и добиться особенных привилегий[107], а с другой — у коммунистов из рабочего класса, особенно у ткачей, безразличное отношение ко всяким классовым различиям. Движения пролетариата, выходящие за пределы обыкновенных цеховых разногласий, еще вполне сливаются с революционными движениями других эксплуатируемых классов, крестьян и мелких ремесленников.

Зато эта эпоха во многих отношениях гораздо более, чем первая половина нашего века, благоприятствовала пробуждению коммунистических тенденций во всем обществе.

II. Противоречие между бедностью и богатством в Средние века

Различие между бедными и богатыми в Средние века, а также в эпоху Реформации было далеко не так велико, как в современном капиталистическом обществе, но оно было яснее для всякого и выражалось ярче. Величайшие социальные различия мы видим теперь в больших городах с миллионным населением, где жилища бедных нередко находятся на большом расстоянии от жилищ богатых. В ту эпоху, о которой мы здесь говорим, местное разъединение отдельных сословий и даже отдельных отраслей ремесла было в городах гораздо резче, чем в настоящее время; города были невелики, 10–20 тыс. населения составляли уже большой город, и люди жили, тесно скучившись. К этому следует еще прибавить, что прежде жизнь велась более открыто, труд и удовольствия носили более публичный характер, радости и страдания каждого класса не составляли тайны для других. Политическая жизнь и празднества разыгрывались в публичных местах, на рынках или погостах, в церквах или открытых зданиях. Покупали и продавали на рынках, и ремеслом при малейшей возможности занимались либо на улице, либо по крайней мере при открытых дверях.

Но особенное значение имело следующее обстоятельство. В наше время капиталист считает своей главнейшей задачей накопление капитала. Современный капиталист никогда не может иметь довольно капитала; он охотно обратил бы все свои доходы на его увеличение, на расширение существующих заводов, на приобретение новых, на разорение конкурентов и т. д. И если он обладает тысячью миллионов, все–таки, чтобы обеспечить их и воспрепятствовать какому–либо конкуренту превзойти его, он будет добиваться второго миллиарда. Современный капиталист никогда не обращает всего своего дохода на собственное потребление, если, конечно, он не чудак, не бездельник и если ему вообще хватает дохода. Даже самый богатый миллионер может вести совсем простую жизнь, не теряя своего престижа. Но если он и позволяет себе какую–либо роскошь, то обнаруживает ее не публично, а в бальных и игорных залах, chambres separös, охотничьих замках и т. д. На улице миллионер показывается совершенно в таком же виде, как и вся масса его сограждан.

Совсем иным было положение вещей при системе натурального хозяйства и простого товарного производства. Тогда богатый и могущественный человек не мог превращать свой доход, в чем бы он ни заключался — в продуктах или деньгах, в акции и государственные бумаги. Он мог тратить свои доходы только на потребление или, если они были денежные, мог употреблять их для накопления драгоценных и непортящихся товаров — благородных металлов и драгоценных камней. Чем более духовные и светские князья и господа, патриции и купцы расширяли эксплуатацию, чем больше делался их доход, тем более усиливалась и роскошь, выказываемая ими. Сами они, конечно, не могли съесть свой избыток. Они содержали на него слуг и служанок, приобретали породистых лошадей и собак, одевали себя и свою свиту в драгоценные ткани, возводили великолепные замки и роскошно отделывали их. Стремление к накоплению сокровищ заставляло увеличивать роскошь. Гордые владыки Средних веков не закапывали своих сокровищ в землю, как боязливый индус; они не считали также нужным прятать их от взглядов воров и податных чиновников, как современные капиталисты. Богатство было признаком и основой их могущества: они гордо и хвастливо выставляли его на показ; их одежда, посуда, дома блистали золотом и серебром, драгоценными камнями и жемчугом. Это был золотой век, между прочим, и для искусства.

Но подобно богатству и бедность показывалась в то время совершенно открыто. Пролетариат только еще возникал; его было уже достаточно, чтобы заставить людей, глубоко мыслящих и тонко чувствующих, придумывать средства и пути для избавления мира от нужды, но недостаточно, чтобы считать его опасным для государства и общества. Таким образом, нашел себе плодотворную почву образ мыслей, который был воспринят христианством во время его возникновения, когда босяцкий пролетариат был его главным носителем, и который считал бедность не преступлением, но состоянием, особенно угодным Богу и требующим к себе внимания. По учению Евангелия, бедный был представителем Христа, ибо «что вы сделали одному из Моих меньших братьев, то вы сделали Мне» (Мф. 25:40). На практике это, конечно, мало помогало пролетариату; с представителем Христа тогда обращались совсем не по–христиански. Но в Средние века бедных не засаживали в приюты, рабочие дома, исправительные и прочие заведения, нищенство было законным правом, и ко всякому богослужению, особенно к праздничному, все — высшая роскошь и глубочайшая бедность — собирались в одном здании — в церкви.

Тогда, как и ныне, к обществу можно было применить слова Платона о двух нациях. Но в конце Средних веков две нации — богачей и бедных — были, по крайней мере, нациями соседними, они знали и понимали друг друга. В настоящее время эти нации сделались совершенно чуждыми друг другу. Когда нации буржуа приходит желание узнать что–либо о нации пролетариев, то для этой цели снаряжается особая экспедиция, как будто дело идет об исследовании Центральной Африки. Однако буржуазии последнее кажется важнее первого, исследование Африки обещает открытие новых рынков для сбыта, обещает барыш. Не удивительно также, что многие «образованные» люди лучше знают условия жизни на Черном материке, чем в пролетарских кварталах города, в котором они живут. Лишь в последнее время, благодаря увеличивающемуся значению пролетариата, исследованию его быта придают больше значения.

В Средние века имущим классам нечего было бояться пролетариата, нечего было также изучать, чтобы узнать его положение. Обозреватель повсюду встречал неприкрашенную нищету, притом в самой резкой противоположности к гордой и необузданнейшей роскоши. Не удивительно, что эта противоположность не только возмущала низшие классы, но восстановляла также лучших людей высших классов против неравенства и благоприятствовала стремлениям к уничтожению его.

III. Влияние христианской традиции

Влияние идей, возникших в данных социальных условиях, на позднейшие является таким фактором в общественном развитии, значения которого не следует умалять. Нередко они действуют, задерживая и затрудняя познание новых социальных тенденций и потребностей времени. В исходе Средних веков они имели часто обратное действие.

После бурь переселения народов и после периода варварства, следовавшего за ним, народы христианского Запада со времени Крестовых походов снова стали подниматься на ступень культуры, которая, несмотря на свою своеобразность, во многом соответствовала высоте античного и римского общества накануне его упадка и в начале его. Литература, эта сокровищница идей, оставленная римским обществом, отлично удовлетворяла потребностям всех общественных классов конца Средних веков. Возрождение античной литературы и науки чрезвычайно сильно способствовало самосознанию и самопознанию возникающих общественных классов и сделалось, таким образом, могучей пружиной общественного развития. Традиция, влияющая обыкновенно консервативно, явилась в этих условиях революционным фактором.

Каждый класс брал, разумеется, из сокровищницы идей классического мира то, что ему было полезнее всего, что наиболее соответствовало его потребностям. Буржуазия и князья воспользовались римским правом, так хорошо соответствовавшим потребностям простого товарного производства, торговли и абсолютной монархической государственной власти. Они наслаждались античной языческой литературой — литературой, проповедовавшей жизнерадостность, пожалуй, более того — наслаждение.

Пролетариату и симпатизирующим ему людям не могли нравиться ни римское право, ни классическая литература. То, что они искали, они нашли в другом продукте римского общества — в Евангелии. Коммунизм древнего христианства вполне соответствовал их потребностям. Основы высшего коммунистического производства еще не были даны, коммунизм еще не мог быть ничем иным, как известного рода уравнительным коммунизмом, наделением бедняков, нуждающихся в самом необходимом, за счет избытков богатых.

Коммунистические тенденции Средних веков не были созданы коммунистическим учением Евангелия и Деяний апостолов; но книги эти также благоприятствовали их возникновению, как римское право благоприятствовало развитию абсолютизма и буржуазии.

Таким образом, основа коммунистических тенденций оставалась христианской, религиозной; и несмотря на это, они по необходимости делались враждебными господствующей Церкви, самой богатой из богачей, давно уже объявившей требование всеобщего коммунизма диавольским лжеучением и постаравшейся извратить и затемнить коммунистическое содержание древнехристианских сочинений разными софистическими ухищрениями.

Если, с одной стороны, стремление дать обществу коммунистическую организацию неизбежно вело к еретичеству, к расколу с папской Церковью, то, с другой стороны, еретичество, т. е. борьба против этой Церкви, способствовало возникновению коммунистических идей.

Еще не наступило время, когда можно было думать, что можно вообще обойтись без Церкви. Правда, к концу Средних веков в городах возникла культура, далеко превосходившая ту, которой представительницей являлась Церковь.

В исходе Средних веков в городах вновь возникшие классы — абсолютизм со своими придворными; купцы, римские юристы, литераторы держались далеко не христианского образа мыслей, и притом чем ближе к Риму они жили, тем дальше они были от такого образа мыслей. Сама столица христианства являлась главным очагом неверия. Но для новой организации государственного управления, для светской бюрократии, могущей занять место церковных организаций, существовали лишь слабые зародыши. Церковь осталась необходимою для господствующих, т. е. именно для неверующих, классов. Главной задачей революционных классов в исходе Средних веков было не разрушить Церковь, но завоевать ее, при ее посредстве господствовать над обществом и преобразовать последнее сообразно своим интересам, подобно тому как в наше время задачей пролетариата является завоевание государства и подчинение его себе.

Чем больше исчезала в высших классах вера, тем более они заботились о спасении душ низших классов, тем внимательнее следили они за тем, чтобы последние не могли достигнуть образования, могущего расширить их горизонт дальше пределов христианского учения. И это не стоило им особенного труда, потому что социальное положение крестьян, ремесленников и пролетариев само по себе делало невозможным достижение высшего образования. Поэтому они не выходили из пределов христианских воззрений.

Папской церкви это приносило очень мало пользы, ибо не мешало возникновению больших народных движений и повело лишь к тому, что движения эти для обоснования своих требований опирались главным образом на религиозные аргументы.

Литературные произведения древнего христианства сообщали, что Христос и его ученики были бедными, требовали от своих последователей добровольной бедности, и что церковное имущество, если таковое вообще существовало, принадлежало не духовенству, а общине.

Целью всех враждебных папству классов и партий сделалось возвращение к древнему христианству, к Евангелию, восстановление «чистого слова Божия». Правда, всякая партия, смотря по интересам, которые она представляла, объясняла «чистое слово Божие» по–своему. Сходились они лишь на том, что оно требует бедности церковной иерархии. Но требует ли оно демократической организации церковной общины или даже общности имущества, в этом различные, противные папству «протестантские» направления расходились очень сильно. А так как в древнем христианстве демократическая организация и общность имущества фактически существовали, то почитатели древнего христианства вычитывали из «чистого слова Божия» что–либо противоположное лишь в тех случаях, когда бывали в этом очень заинтересованы. Поэтому сравнительно нетрудно было склонить к демократическому коммунизму всякого честного представителя имущих классов, принимавшего участие в еретическом движении и бывшего в состоянии подняться умственно выше интересов и предрассудков своего класса; особенно пока имущим классам, враждебным папству, последнее казалось могучим врагом, коммунизм же — безвредной игрой некоторых экзальтированных идеологов, и пока необходимо было соединить все оппозиционные папству силы в одном лагере. Еретический коммунизм сначала казался опасным лишь для папской эксплуатации. Поэтому имущие классы охотно терпели его, сами имея еретические наклонности, поэтому сделался возможным факт, что призыв к возвращению на путь древнего христианства вызвал коммунистические тенденции не только в кругу бедного населения, но и среди немалого числа членов имущих классов.

Приняв во внимание все эти обстоятельства, понятно, что в эпоху еретических движений, имевших целью низвержение папства, коммунистические идеи могли достигнуть силы и распространения, нисколько не соответствовавших силе, распространению и самосознанию тогдашнего пролетариата.

Но поэтому же еретические коммунистические движения обыкновенно быстро исчезали, по–видимому, бесследно, как только они, вместо того чтобы обратиться вместе с движением имущих классов исключительно против папства, делали попытку атаковать все общество имущих.

Все эти обстоятельства — недостаток классового сознания неимущих, относительно большая заинтересованность имущих, купцов, рыцарей, особенно же духовенства в коммунистических стремлениях, сильное литературное влияние коммунистических тенденций прежнего периода — древнего христианства — все это способствовало тому, что во все время возрождения коммунистических идей в XII и XIII вв., до эпохи Реформации, т. е. до XVI столетия, религиозная оболочка коммунистического движения еще сильнее скрывала его классовый характер, чем это вообще имело место в народных движениях этой эпохи.

И все–таки именно пролетариат тогда уже наложил печать на коммунистические движения. Как средневековый пролетариат отличается от пролетариата разлагающегося римского общества и от пролетариата современного, так и коммунизм, носителем которого он являлся, отличался от древнехристианского, так же как и от коммунизма XIX в. Он являлся переходной стадией от одного к другому.

Средневековой коммунизм, так же как древнехристианский и по тем же причинам, был коммунизмом средств потребления, но не средств производства, чем он существенно и отличается от современного. После всего сказанного выше нам, вероятно, нечего входить в дальнейшие объяснения по этому поводу.

Но коммунизм Средних веков и эпохи Реформации похож, кроме того, на древнехристианский своим аскетическим и мистическим характером; это коммунизм воздержания, рассчитывающий на вмешательство таинственных, сверхчеловеческих сил. В этом он также является противоположностью коммунизма XIX в.

IV. Мистика

Рассмотрим теперь последнюю черту средневекового коммунизма мистицизм.

Одной из причин его возникновения мы уже касались — именно невежества широких народных масс. Чем больше развивалось товарное производство и товарный обмен, тем бессильнее становились люди перед социальными силами, тем запутаннее и таинственнее делались социальные соотношения, тем ужаснее социальные недуги, разразившиеся над человечеством. Перед ними люди были совершенно беспомощны и бессильны; беспомощнее же и бессильнее других были низшие, эксплуатируемые слои народа.

Господствующие и стремившиеся к господству классы, особенно купцы и князья, ориентировались в новых условиях при помощи античной государственной мудрости и римского права, воскресению которых они содействовали. Низшим классам эти науки были менее доступны, чем науки для народа теперь, ибо тогда они излагались на собственных, отличных от народного языках — латинском и греческом.

Но не это еще было самой важной причиной, мешавшей науке проникать в низшие классы народа. Главной являлось то, что эти классы относились к науке враждебно, ибо она противоречила их потребностям.

Развитие науки, так же как и искусства, не может быть не зависимым от развития общества. Для успеха науки нужны не только определенныепредварительные условия, делающие возможнымнаучное исследование; должны существовать также особенныепотребности, наталкивающиена научное исследование. Потребность более глубокого исследования истинных соотношений в природе и обществе существует не во всяком обществе и не во всяком общественном классе, даже если даны необходимые предварительные условия. Класс или общество, находящиеся в упадке, всегда будут противиться уразумению действительности; они не станут пользоваться своим интеллектом для уяснения существующего порядка вещей, но воспользуются им для приобретения аргументов, могущих успокоить, утешить и обмануть их самих, не говоря уже о необходимости обманывать своих противников насчет своей силы и жизнеспособности.

Успехам науки могут содействовать лишь прогрессирующие социальные слои и целые общества. Комув действительностипринадлежит будущее, тот интересуется исследованием действительности и старается рассеять всякое заблуждение на ее счет.

Когда античное общество пришло в упадок и наука его стала падать, люди все чаще начали уходить из мира действительности, ужас которого угнетал их, в мир внечувственный, мир фантазии, мистики, который они могли воображать себе сообразно своим потребностям. Когда они отчаивались в самих себе, тогда им на помощь должна была являться сила сверхъестественных существ. На этой почве и расцвели хилиазм, вера в чудеса и мистика.

Германцы, получившие большую часть наследия Римской империи, переняли также учение христианства, выросшее в этой атмосфере, но они дали ему иное содержание. Смелые, жизнерадостные варвары не понимали мрачного, угнетенного отворачивания от действительности, боязливого искания и раскапыванья собственного внутреннего мира, отличающих мистиков древнего христианства. Они не были в состоянии научно победить христианство, но они воспринимали его так наивно–чувственно, что мистицизм переставал быть живою силою. Как и многие литературные пережитки язычества, он едва прозябал в некоторых монастырях.

Но в христианско–германском мире возникло товарное производство и товарный обмен, революционизировавшие его, и тогда снова образовалась почва для воскресения апокалипсических идей и мистицизма вообще; прежде всего это произошло в городах, в очагах прогрессирующей культуры. Мистицизм отвечал потребностям тех же слоев, которые привлекали и древнехристианский коммунизм. Первый развился вместе с последним.

Тогда будущее принадлежало не бедным и угнетенным, а богатым и могущественным, князьям и капиталистам. Они имели полное основание покровительствовать науке, ибо чем лучше понималась действительность, тем больше она говорила в пользу власть имущих. Даже там, где она не была слугою княжеского и капиталистического могущества, даже там, где она развивалась свободно, она способствовала их усилению.

Значение пролетариата тогда еще далеко не выяснилось. Чем больше бедные и угнетенные знакомились с действительностью, тем безнадежнее она должна была казаться им. Только чудо могло сразу свергнуть всех угнетателей и эксплуататоров и принести нуждающимся массам свободу и благосостояние. Но они желали этого всеми фибрами своего сердца, онидолжныбыли верить этому, чтобы не впасть в отчаяние. Они стали ненавидеть служившую их угнетателям, вновь ожившую науку, так же как и традиционную церковную веру. Они начали отворачиваться от ужасной безутешной действительности и стали погружаться в свой внутренний мир, чтобы почерпнуть в нем утешение и надежду. Аргументам действительности и науки они противопоставляли свой внутренний голос, «глас Божий», «откровение», «внутреннее просвещение», т. е. на самом деле голос своих желаний и потребностей, звучавший тем сильнее, имевший тем большее значение, чем больше мечтатель изолировался от общества, чем больше он отдалял от себя всякие помехи и чем сильнее он разгорячал свою фантазию различнейшими средствами, вызывающими экстаз, особенно же голодом и молитвами. Таким образом, мечтатели дошли до веры в чудо, сделавшейся у них настолько сильной, что они могли сообщить ее и другим людям, склонным к ней, благодаря одинаковым потребностям и желаниям.

Характерный пример такого настроения представляют сочинения Мюнцера. Мы здесь цитируем некоторые, особенно же его изложение второй главы Даниила, где говорится о сновидении царя Навуходоносора о статуе из железа и золота с глиняными ногами, разбитой камнем, о сновидении, весьма удобном для революционных толкований[108].

Мюнцер говорит здесь: язычники и турки смеются над нами, страдания Христа сделались предметом купли и продажи. Поэтому мы должны подняться из грязи, должны сделаться учениками Божьими, поставленными Им и одаренными силой для отмщения врагам Божьим. Мы должны бояться Бога, но не Его творений. Нельзя служить двум господам. Правда, ученые книжники утверждают, что Бог ныне уже не является своим возлюбленным друзьям в видениях и пророчествах; они говорят, что надо держаться Писания. Над предостережениями людей, получающих Откровение Божие, они издеваются, как иудеи издевались над Иеремией, пророчествовавшим о плене вавилонском.

Затем Мюнцер говорит о сновидении Навуходоносора. Его гадатели не умели истолковать сна. «Они были безбожными лицемерами, говорившими то, что владыки охотно слушают, подобно ученым книжникам вашего времени, охотно поедающим при дворах лакомые кусочки». Этим ученым очень льстит мысль, что они могут отличать добро от зла без наития Св. Духа. Но слово нисходит в сердце от Бога. «Поэтому святой Павел приводит Моисея и Исаию (Римл. 10) и говорит о внутреннем слове, слышанном в пропасти души чрез Откровение Божие. И человек, не понявший и не почувствовавший этого из живого свидетельства Божия (Римл. 8), не может сказать ничего разумного о Боге, если бы он даже прочел сто тысяч Библий».

«Но для того чтобы человек уразумел слово Божие и сделался восприимчивым, Бог должен лишить егоплотских страстей; и, когда вдохновение Божие входит в его сердце, он должен желать убить все плотские страсти, должен изменить их и подвергнуться воздействию Божию,ибо плотский человек не слышит того, что Бог говорит в душе(1 Коринф. 2), но Святой Дух должен указать ему на внимательное исследование истинного, чистого смысла закона (Ис. 18), иначе он сердцем слеп, выдумает себе деревянного Христа и введет самого себя в искушение… Поэтому для получения Откровения Божия человек должен отказаться от всяких забав, безбоязненно стремиться к истине (2 Коринф. 6) ичерез упражнение в этой истине должен научиться отличать истинные видения от ложных».

Избранник, желающий знать, какое видение или сон от Бога и какое — от природы или диавола, должен всею душою и сердцем, а также естественным разумом «отрешиться от всякого суетного плотского наслаждения». Удалив из своего сердца все тернии, т. е. плотские наслаждения, так что в нем останутся одни лишь хорошие растения, «человек поймет, что он во все дни живота своего есть обиталище Бога и Св. Духа».

В другом сочинении Мюнцер картинно изображает различие между искренним христианином, ищущим Откровения под бременем сомнений, забот и сильнейших душевных страданий, и самодовольным ученым книжником, проповедующим религиозный индифферентизм и смеющимся над всякой душевной борьбою.

Мюнцер говорит, что стремление к истинной вере раньше или позже прорывается у «начинающего христианина», и последний вздыхает: «Ах, я несчастный человек, куда рвется мое сердце? Моя совесть истощает мою силу, мои соки, всего меня. О, что же мне теперь делать? Я усомнился в Боге и Его творениях, и нет мне утешения. И Бог мучает меня моею совестью, неверием, отчаянием и богохульством. Извне на меня напали болезни, бедность, нищета и всякие бедствия от злых людей и т. д.; но все же мое внутреннее горе страшнее внешнего. Ах, как бы я хотел истинно верить, если бы только я знал истинный путь».

В этом горе сомневающийся обращается за советом к ученым. «И тогда ученые, которым очень трудно разинуть рот, ибо всякое их слово стоит больших денег, отвечают: «Ну, милый человек, если ты не хочешь верить, так иди к черту». — «Ах, высокоученый господин доктор, я верил бы, но неверие подавляет все мое желание верить; что мне с ним делать?» Тогда ученый отвечает: «Да о таких высоких вещах ты лучше не заботься. Верь просто и отгоняй от себя мысли. Все это фантазии; пойди к людям, веселись, и ты забудешь заботы». Видишь, возлюбленный брат, в Церкви господствовало лишь это, а не какое–либо иное утешение. Св. Петр говорит тебе, кто откормленные свиньи; это — неверные, лживые ученые каких бы то ни было сект; они жрут и пьют и проводят свою жизнь в наслаждениях, а когда им противоречат, они, как собаки, щелкают своими острыми зубами»[109].

Мюнцер одинаково сурово обращается как с плотскими наслаждениями, так и с учеными.

Новое грядущее общество представлялось Мюнцеру в хилиастическом духе — совершенным раем на земле. «Да, — восклицает он, — мы все с появлением веры, мы, плотские земные люди, сделаемся чрез вочеловечение Христа богами, и так вместе с Ним станем учениками Божьими; Он Сам будет учить нас и сделает нас богами. И даже более — мы вполне превратимся в Него, так что земная жизнь вознесется в небеса»[110].

Это образец апокалипсической мистики; с нею, впрочем, отлично уживался грубый реализм. Если верить Меланхтону, с ужасом рассказывающему об этом, Мюнцер в случае неудовлетворения Богом его жажды Откровения выражался очень непочтительно: «Он публично говорит вещи, которые страшно слушать; ему, мол, наплевать на Бога, если последний не говорит с ним, как с Авраамом и другими патриархами»[111].

Восторженный мистицизм, идущий рука об руку с аскетизмом, чужд современному пролетариату. Ныне всякий умеющий различать знамения времени видит, что, в сравнении с пролетариатом, все другие классы теряют свое социальное значение, а следовательно, падает и их политическое могущество, интеллектуальная и нравственная сила. Наука, поставившая себе задачей бескорыстное исследование истины, представляет ныне интерес только для пролетариата, один лишь этот класс заинтересован в исследовании истины.

Правда, и ныне снова расцветает мистицизм, потребность в сверхъестественном; но уже не у пролетариата, не у коммунистов — они стали философами действительности, материалистами, а среди имущих классов, чувствующих изменение условий жизни.

Однако у них нет веры и той преданности великому делу, который давали коммунистическим мистикам Средних веков силу переносить самые жестокие преследования и радостно идти навстречу смерти. Буржуазный мистицизм и суеверие нашего времени не создает уже героев и мучеников, так же как и буржуазная наука; он уже не в состоянии быть прямым, откровенным. Он охотно занимает у этой науки одежду, чтобы приобрести приличный вид, и покоряется капризам знати.

V. Аскетизм

Отличительной чертой коммунистов исхода Средних веков и эпохи Реформации, в противоположность современным, следует отметить кроме мистицизма еще ихаскетизм.

В Средние века, так же как и в эпоху упадка Рима, производство не было еще настолько развито, чтобы дать возможность всем пользоваться средствами утонченного наслаждения жизнью. Тот, кто требовал общего равенства, необходимо видел зло не только в роскоши, но и в науке и искусстве, которые часто являлись фактически лишь слугами роскоши. Но большею частью коммунисты шли еще дальше. В сравнении с подавляющей нищетой, не только распущенность и разврат, но даже всякая радость, всякое самое невинное наслаждение им казалось грехом. Примеры этого мы видели уже в цитированных выше отрывках из сочинений Мюнцера. Нетрудно привести очень много таких примеров. Меланхтон весьма возмущался этим воззрением. В упомянутой уже «Historie Thomae Münzer’s» он повествует: «И он учил, что к истинному, христианскому благочестию можно прийти следующим образом. Сначала нужно оставить явные пороки: прелюбодеяние, убийство, богохульство и проч.; потом следует закалять и изнурять тело постом, плохой одеждой, следует мало говорить, смотреть сурово, не стричь бороды. Такое ребяческое поведение он называет умерщвлением плоти и крестом, о котором говорится в Евангелии. На этом он серьезно настаивает во всех своих сочинениях». Этим мрачным пуританизмом коммунисты противостояли не только господствующим, но часто и трудящимся классам своей эпохи, еще полным естественной жизнерадостности и веселья. Коммунисты часто бывали ненавистны крестьянам и ремесленникам, считавшим их ханжами. Лишь когда Реформация в своем развитии повела к угнетению этих классов и возникновение княжеского абсолютизма сделало безнадежным всякое противодействие, лишь когда появился капиталистический способ производства и сделал главной добродетелью мелких эксплуататоров экономность, «воздержание», ибо это было средством, обещавшим скорее всех других вывести их в ряды крупных эксплуататоров, — лишь тогда пуританский дух стал пускать корни в крестьянстве и мелком мещанстве.

Но тот же самый капиталистический способ производства, который привил крестьянам и мелкому мещанству пуританизм, вытравил его у пролетария; он одновременно вливает в него безнадежность и желание подняться. Он делает безнадежными все попытки значительно улучшить свое положение индивидуальным усилием; он отнимает у него как у отдельного лица всякую надежду на лучшее будущее, ему кажется глупостью жертвовать будущему настоящим. Carpe diem — «Пользуйся минутой, не упуская ни одного представляющегося тебе случая насладиться» — вот его девиз. Положение пролетария делает его беспечным (но не беззаботным) и легкомысленным; а это, в глазах пуританского филистера, два главных смертных греха.

Но в то же время капиталистический способ производства возбуждает в пролетарии также и надежду; делая его индивидуальное будущее все более безнадежным, он выставляет будущее его класса во все более ярком свете. Надежда и уверенность растут день ото дня.

Современного пролетария возмущает не столько роскошь богатых; мы уже указывали, что последняя выступает теперь не так ярко, как пять веков тому назад. Его возмущает факт, что он терпит нужду среди избытка во всем необходимом и вследствие его. Он знает, что при наличности огромных производительных сил, созданных современным способом производства, комфортом могли бы пользоваться все.

Создавая в пролетарии, думающем лишь о собственной, индивидуальной участи, беспечность и легкомыслие, капиталистический способ производства будит высшую форму веселья и жизнерадостности в пролетариях, принимающих участие в нуждах своего класса, думающих о его объединении и чувствующих вместе с этим классом.

Насколько вообще пролетарии Средних веков были способны к самостоятельному чувствованию и мышлению, они думали и чувствовали иначе. Но как бы пуританизм их ни приближался к аскетизму христианства, особенно первых его веков, все же он отличался от него в некоторых существенных пунктах.

Характер аскетизма при его возникновении определялся, главным образом, босяцким пролетариатом. Главнейшие свойства последнего моралисты назовут, конечно, пороками —лень, грязь и тупоумие.В сущности, аскетизм доводил эти свойства босяцкого пролетариата до высшей степени. В этом он походит на индийский (браминский и буддийский) аскетизм при сходных социальных условиях.

Годы, даже целые десятилетия благочестивые мужи и жены проводили, сидя на одном месте, не двигаясь, с тупым равнодушием ко всякому внешнему воздействию, жаре, холоду, дождю и засухе, никогда не умываясь, не обрезая волос и ногтей, не прогоняя паразитов, привольно развивавшихся на них. Многие из этих святых кающихся отказывались есть, и благочестивым людям приходилось искусственно кормить их.

Пролетарии Средних веков были большею частью уже рабочими, они не могли позволить себе подобного воздержания. Они жили собственным трудом, а не благотворительностью, как анахореты; они должны были двигаться, заниматься жизнью, чтобы не умереть с голоду. С их существованием тупоумие и лень были несовместимы, и они не были еще так забиты, стояли еще слишком близко к цветущему крестьянству и ремесленникам. Менее всего это было возможно для тех, которые были способны к воспринятию живых идей. Все летописцы единогласно свидетельствуют, что именно члены таких сект Средних веков и эпохи Реформации особенно отличались от окружающих прилежанием, честностью и чистоплотностью. Из–за этих свойств их в некоторых местах охотно нанимали в качестве рабочих.

Хороший пример этого представляют анабаптисты в Моравии.Гиндели,нисколько не симпатизирующий им, пишет о них: «Между различными партиями, в Богемии спорадически, а в Моравии большими массами и многочисленными общинами, появлялисьанабаптисты.Еще до 1530 года они иммигрировали в Моравию и быстро распространились в ней, образовав более семидесяти общин. Государственная власть преследовала их то с большей, то с меньшей энергией, но они сохранились благодаря защите нескольких дворянских родов, имевших достаточно оснований защищать их…

Таким образом, Максимилиан нашел в Моравии анабаптистов, столь часто и бесполезно высылавшихся из края. Следуя привычке своего отца, он на ландтаге 1567 года сделал предложение изгнать их в течение короткого срока. Но дворянство поступило так, как оно раньше никогда не поступало. Сословие дворян и рыцарей — сословия прелатов и горожан не участвовали в этой петиции — ходатайствовало перед императором об оставлении анабаптистов на их местах жительства. И эта просьба опиралась не на соображение, что анабаптисты еще не доказанные еретики или что их обратят в истинную веру; нет, просьба основывалась на весьма уважительной причине,что анабаптисты очень полезные подданные, которых еще менее, чем евреев, можно удалить без большого материального ущерба.Католики, утраквисты, равно как и [богемские] братья склонялись перед важностью этого представленного ими самими аргумента.И действительно, анабаптисты всюду были крайне усердными, экономными, воздержанными и, кроме того, самыми искусными рабочими в Моравии»[112].

Об апокалипсических фанатиках и аскетах времен первого христианства нельзя сказать ничего подобного.

VI. Интернациональность и революционный дух средневекового коммунизма

В одном существенном пункте все три рассматриваемые здесь формы коммунизма — древнехристианский, средневековый и современный — сходятся, а именно в своей интернациональности, резко отличающей их от платоновского коммунизма, бывшего местным. Последний был рассчитан на отдельные городские общины с их областью. Но со времени возникновения христианства каждый коммунист работает для всего человечества или по крайней мере для всего интернационального культурного мира, в котором он живет. Местная ограниченность платоновского коммунизма соответствует особенностям крестьянского и ремесленного производства. Крестьянское хозяйство делает людей оседлыми, прикрепляет их к земле и требует приложения всей их рабочей силы. Бродяжничество прежних племен номадов прекращается, кругозор сельского населения суживается, интересы колокольни, ограниченность кругозора становятся особенностью крестьянина.

Не лучше судьба мелкого горожанина в Средние века: и он кроме своего ремесла большею частью занимается еще земледелием. Но даже там, где он живет исключительно ремеслом, он все–таки привязан к месту своею зависимостью от определенного местного круга клиентов, обыкновенно также в качестве домовладельца.

Капиталисты и пролетарии преодолевают это местное ограничение. Купец не ограничивается своими местными клиентами, но также (и даже преимущественно) пользуется сношениями своей родины с чужими странами. Чем крепче и легче эти сношения, тем выгоднее они для него. Поэтому купечество интернационально или, вернее сказать,интерлокально.Где его ждет прибыль, там и родина его.

Повсеместность пролетария имеет и другие причины. У него нет ничего прикрепляющего к земле; родина не дает ему ничего, чего не нашел бы он и в других местах; повсюду он встречает эксплуатацию и угнетение. Достаточно малейшей надежды улучшить свою судьбу в другом месте, чтобы он направился туда.

Но повсеместность купца совершенно иного характера, чем повсеместность пролетария. Сношения первого с чужбиной и его положение на внешнем рынке существенно зависят от могущества государства, будь это античный город или современная нация, к которой он принадлежит. Для процветания ему необходима крепкая государственная власть, особенно же большая военная сила. Поэтому где бы он ни был — за границей ли или внутри государства — в первом случае чаще, чем в последнем, он всегда патриотичен; со времен Средних веков везде, где условия благоприятствуют абсолютизму и образованию национальных государств, мы видим купца на стороне князей и шовинизма.

Совсем иное положение пролетария. Характеристической особенностью всех коммунистических сект — от древнего христианства до нашего столетия — было не только равнодушие, но прямо антипатия к участию в политике и защите страны. Анархизм является последним отзвуком этого направления. Антипатия эта исчезла лишь случайно в революционные эпохи, когда казалось, что старая государственная власть рушится и что поэтому пролетариат в состоянии овладеть ею. Тем резче подчеркивалось отвращение ко всякой политике в периоды реакции. Так после падения Табора было с богемскими братьями, после крестьянских войн с анабаптистами, после усмирения мюнстерского восстания с меннонитами, о чем мы еще поговорим ниже.

Всегда, однако, и при всевозможнейших условиях коммунисты со времен древнего христианства придавали особенное значениеинтернациональной солидарности.

За границей купец является конкурентом, противником туземцев. Он опирается не на их добрую волю, но на свою силу, вернее, на силу защищающего его государства.

Пролетарий на чужбине является борцом против той же эксплуатации и угнетения, какие он испытывал и на родине. Он может рассчитывать не на поддержку своего государства, но лишь на пролетариев той местности, где он поселился, участвующих в той же борьбе, что и он. Конечно, там, где пролетарии чувствуют себя более продавцами своей рабочей силы, нежели борцами, там они в другом пролетарии видят скорее конкурента, чем боевого товарища, и там расположение к интернациональной солидарности легко исчезает.

Но этого нельзя сказать относительно коммунистов. Они прежде всего борцы против эксплуатации, повсюду они встречают одних и тех же врагов, везде терпят одинаковые преследования. Это теснее сплачивает их. Со времен древнего христианства все люди, наблюдавшие коммунистов, считали их специальной особенностью то, что все они вместе представляли лишь одну большую семью; что иностранец, член их секты, также считался братом, как и туземец, что он всюду находил приют, где только жили члены секты. Благодаря этой особенности и бедности коммунистов (ибо всякий имущий, присоединявшийся к ним, должен был разделить свое имущество между бедными) их передовым борцам и агитаторам нетрудно было путешествовать с места на место. Они постоянно находились в пути, проявляли при этом подвижность и проходили расстояния, которые даже теперь, в век железных дорог, кажутся нам весьма почтенными. Так, например, богемские вальденсы имели постоянные сношения с южнофранцузскими.

Вследствие этого они сыграли огромнейшую роль во всех революционных движениях низших классов своего времени. Величайшим препятствием для этих движений являлась локальная ограниченность крестьян и мелкого мещанства, которая доставляла им величайшие невыгоды, в сравнении с их хорошо организованными врагами. Там же, где эта ограниченность уничтожалась, где удавалось объединить революционные движения различных местностей, там это происходило преимущественно благодаря влиянию странствующих коммунистических проповедников. Первоначальные успехи крестьянского восстания 1381 г. в Англии и таборитского движения в Богемии объясняются, главным образом, их объединяющим влиянием. В 1525 г., во время Великой немецкой крестьянской войны, они действовали в том же смысле, и особенно при этом выделялся Фома Мюнцер, но немецкий партикуляризм был слишком силен, и они не могли одолеть его. Это восстание потерпело неудачу, главным образом благодаря своей раздробленности.

Теперь мы добрались до другой важной особенности еретического коммунизма, последней, о которой мы будем здесь говорить, — до особенности, отличающей его от древнехристианского коммунизма, но сравнивающей его с современным; мы говоримо его революционном духе.

Босяк–пролетарий труслив и смирен. Не то чтобы он не ненавидел богатого; у него эта ненависть, по крайней мере, настолько же сильна, как и у пролетария трудящегося. Даже в Евангелии мы находим следы этого. Вспомним только притчу о бедном Лазаре[113].

В притче и речи нет о нравственных качествах богача и бедного. Лазарь попадает на лоно Авраамово не потому, что он был хорошим человеком, а потому, что ему худо жилось. О богатом также не сказано ничего дурного; достаточно факта, что он богат, чтоб осудить его на вечные муки в аду, которые Авраам отнюдь не может и, по–видимому, даже не хочет облегчить.

Если уж это не чистейшая классовая ненависть к богатому как к таковому, то классовой ненависти, значит, вовсе не существует.

Но притча о бедном Лазаре показывает также, что классовая ненависть босяка–пролетария выражается вмечтах.Он измышляет для богача ужаснейшие мучения и наслаждается их видом, но только мысленно. Он ненавидит богача, но знает, насколько и сам он лишний в обществе, знает, что сам он живет милостью богача, и вследствие этого пресмыкается перед ним тем трусливее и смиреннее, чем больше он его ненавидит. Резче всего это должно было выразиться в эпоху Римской империи, в обществе, где все республиканские добродетели исчезли, где ни один класс не был уверен в себе, а трусость и покорность были распространены повсюду. Не удивительно, что эти свойства вошли также в христианское общество того времени и что тогдашние христианские сочинения носят явные следы этого.

Древнехристианский коммунизм стоял в стороне от политики и был бездеятелен. Напротив, коммунизм пролетарский начиная с Средних веков естественно имеет стремление при благоприятных условиях вмешаться в политику. Он ставит себе целью диктатуру пролетариата как могущественнейшее средство для установления коммунистического общественного строя.

Поэтому для абсолютизма, зачатки которого появились в конце Средних веков, несмотря на весь его материализм, писания Нового Завета были такими же удобными орудиями, как и римское право, возникшее одновременно с ним.Этурелигию, говорили представители абсолютизма, надо сохранить длянарода.

Народ же, эксплуатируемые классы — крестьяне, мелкое мещанство и пролетарии — думали иначе. Этот народ был не похож на народ времен упадка римского общества. Вооруженный и по–мужицки упрямый народ не понимал учения, предписывавшего человеку, получившему пощечину, подставлять и другую щеку, запрещавшего самозащиту (ибо «Мне отмщение, и Аз воздам», — сказал Господь; «Поднявший меч от меча погибнет») и объявлявшего обязанностью христианина молчаливое страдание и терпение. Как только народ познакомился с Библией (католическое духовенство хорошо знало, почему оно хотело знание последней сделать своей привилегией), он стал заимствовать из Нового Завета не учение о смирении и воздержании, но только ненависть к богачам. Наиболее популярной частью Нового Завета среди еретических низших слоев народа сделался Апокалипсис — этот революционный и кровавый бред древнего христианина, который с торжеством предсказывает гибель существующего общества, гибель, сопровождаемую такими ужасами, в сравнении с которыми все действия современного анархизма кажутся весьма невинными. Но кроме Апокалипсиса еретические низшие слои народа занимались и Ветхим Заветом, носящим еще следы крестьянской демократии и призывающим не только к ненависти, но и к энергичной беспощадной борьбе с тиранами, богачами и властителями[114].

Приверженцы коммунистических сект также не избегли этого влияния. Конечно, они были слишком слабы, самое существование их слишком зависело от терпимости богатых и власть имущих для того, чтобы им могло придти в голову в мирное время насильственно уничтожить существующее общество и заменить его коммунистическим. Не будучи такими низкопоклонными и смиренными, как люмпен–пролетарии погибающего Рима, коммунисты до эпохи Реформации в общем все–таки были миролюбивы; и летописцы единогласно называют характерными их чертами, наряду с трудолюбием и чистоплотностью миролюбие их и терпимость.

Но когда наступали революционные эпохи, когда крестьяне и ремесленники начинали подниматься, тогда революционный энтузиазм охватывал и коммунистов. Тогда им (или по крайней мере части из них, ибо по этому вопросу они часто расходились) начинало казаться, что наступило время, когда Бог становится великим в малых и когда всякое чудо кажется возможным. И они кидались в революционное движение, чтобы использовать его в интересах коммунизма. А так как для них, раз они вступили на путь революции, не был возможен никакой компромисс с существующими властями, так как они не признавали возможности улучшения в рамках существующего общества, то они быстро завладевали колеблющимися и нерешительными элементами, легко становились вождями движения (как, например, табориты среди гуситов, Мюнцер и его приверженцы во время крестьянской войны в Тюрингене), придавали движению коммунистический характер, а самому коммунизму — призрак силы, которой за ним на самом деле еще не было, и тем самым заставляли всех имущих, обезумевших от злобы и страха, соединяться и уничтожать их.

Революционный дух коммунистических движений низших слоев народа в конце Средних веков является тем отличительным признаком, который резче всего отличает их от коммунизма древнего христианства, имеющего в других отношениях много общего с ними, и который яснее, чем что бы то ни было другое, показывает их родство с современными пролетарско–коммунистическими движениями.