По странной причине разговоры о привидениях происходили в это время среди невольников Легри чаще обыкновенного. Негры шепотом передавали друг другу, что ночью слышались шаги на лестнице чердака и даже во всем доме. Напрасно двери сеней запирали на ключ, — привидение или носило второй ключ в кармане, или, пользуясь привилегией, присвоенной всем привидениям с незапамятных времен, проходило через замочную скважину и прогуливалось с безумной смелостью.

Относительно внешнего вида привидения мнения расходились, благодаря очень распространенной привычке у негров, да и у белых также — закрывать в подобных случаях глаза, прятать голову под подушки, юбки или другие предметы, имеющиеся под руками. Всем известно, что, когда телесные глаза перестают действовать, духовные очи делаются более живыми и проницательными. В силу этой особенности, портреты привидения были очень разнообразны, и каждый клялся в истине того, о чем говорил. Но, как это часто бывает с портретами, они не имели никакого сходства между собою, кроме общей характерной черты всех духов — белой простыни. Эти бедные люди не имели представления о древней истории и не знали, что Шекспир освятил этот костюм своим авторитетом, рассказывая, как

…мертвец, саваном покрытый,

На римских улицах стонал и голосил.

Поэтому все их догадки относительно привидения представляют собою поразительный факт в учении о духах, и мы рекомендуем его вниманию всех медиумов вообще.

Как бы там ни было, мы знаем из верного источника, что в часы, предназначенные для привидений, высокая фигура в белой простыне прогуливалась по усадьбе Легри, проходила через дверь, скользила мимо дома, исчезала и появлялась снова, поднимаясь по роковой лестнице чердака. Утром же входные двери оказывались запертыми на ключ так же крепко, как обыкновенно.

Невозможно, чтобы Легри не слышал ничего о рассказах, передававшихся шепотом; а усилия, с которыми старались все скрыть от него, увеличивали впечатление. Он пил водки больше обыкновенного, высоко задирал голову, а днем громче ругался; однако он спал дурно, и сновидения его были отнюдь не из приятных. В ночь после смерти Тома он поехал в соседний город и отчаянно там напился. Вернувшись поздно совершенно измученным, он тщательно запер дверь своей комнаты, вынул ключ и лег спать.

Но, какие бы усилия ни делал порочный человек, чтобы заглушить свою совесть, она всегда находится у него в тревожном и тяжком состоянии. Кто знает размеры и границы этого сверхъестественного влияния? Кто знает все эти ужасные «быть может», этот трепет и содрогание, которые человек не в силах заглушить, как не может продлить своего земного бытия далее известного предела. Безумец тот, кто запирается на ключ от привидений, нося в собственной груди призрак, с которым ему страшно остаться наедине, голос которого, как бы он ни старался заглушить его, продолжает раздаваться, как трубный звук последнего суда.

Но Легри все–таки повернул ключ в замке и заставил дверь стулом. У изголовья постели он поставил ночник и рядом положил пистолеты. Осмотрев задвижки окон, он поклялся с ругательством, что не боится ни дьявола, ни ангелов, и улегся спать.

Он быстро уснул, потому что был утомлен, и спал крепко. Но какая–то тень носилась над ним во сне; чувство ужаса, предчувствие чего–то страшного, висевшего над ним, охватывало его. Сначала ему казалось, что это был саван его матери; но это была Касси, она приподнимала саван и показывалась ему. Он слышал неясный шум, крики и стоны, и вместе с тем знал, что он спит, и старался проснуться. Наконец он наполовину пришел в себя. Он был уверен, что нечто вошло в его комнату и дверь отворялась понемногу, но не мог пошевелиться. Наконец он обернулся и задрожал, дверь была открыта, и какая–то рука потушила ночник…

В тусклом свете неясной луны он увидел, как что–то белое скользило мимо него. Он слышал легкий шелест савана. Призрак неподвижно стоял возле его постели; холодная рука дотрагивалась до него, и голос произнес три раза тихим, страшным шепотом: «Приди! Приди! Приди!» И пока он лежал, обливаясь холодным потом, неизвестно как и куда привидение исчезло. Он вскочил с постели и бросился к двери. Она была заперта на ключ. Легри потерял сознание.

С того времени Легри начал беспросыпно пьянствовать. Он оставил всякую осторожность и предусмотрительность и пил без удержу, с каким–то исступлением.

Вскоре по окрестностям пошли слухи, что он болен, при смерти. Излишества развили в нем ужасную болезнь, которая уже в этой жизни является как бы тенью будущего возмездия. Никто не мог долго оставаться с больным: он кричал, выл и рассказывал о видениях, от которых у окружающих стыла кровь в жилах. На смертном одре он видел возле себя белую фигуру, суровую, неумолимую, которая повторяла: «Приди! Приди! Приди!»

По странному стечению обстоятельств, на утро после той ночи, когда призрак явился Легри, оказалось, что дверь дома открыта, и некоторые из невольников уверяли, что видели, как два белых призрака скользили вдоль аллеи и затем направились к большой дороге.

Перед самым восходом солнца Касси и Эммелина остановились у небольшой рощи близ города.

Касси была одета вся в черном, по обычаю испанских креолок; густая вышитая вуаль, спускавшаяся со шляпы, скрывала ее лицо. Они условились, что Касси будет выдавать себя за знатную даму–креолку, а Эммелина — за ее служанку.

Вращавшаяся с детства среди лучшего общества, Касси по своему языку, манерам и внешности вполне соответствовала принятой на себя роли; остатков ее некогда роскошного гардероба и нескольких золотых украшений было достаточно для успеха предприятия.

В предместье города, заметив лавку с дорожными вещами, она купила себе прекрасный чемодан и попросила продавца прислать его к ней на дом. Сопровождаемая мальчиком, который вез ее чемодан на тачке, и Эммелиной, шедшей за ней с дорожным мешком и различными свертками, она вошла в маленькую гостиницу как знатная дама.

Первым, кого она увидела по своем прибытии, был Джордж Шелби.

Через слуховое окно на чердаке Касси заметила молодого человека, когда он уносил тело Тома; с тайной радостью она наблюдала за его столкновением с Легри. Затем из подслушанных разговоров, во время своих ночных прогулок под видом привидения, она узнала, кто он был и в каких отношениях находился с Томом. Узнав, что он ожидает вместе с ней прибытия парохода, она ободрилась и сразу почувствовала себя спокойнее.

Изящный вид и манеры Касси и деньги, которыми она щедро расплачивалась, не возбуждали у прислуги гостиницы ни малейшего подозрения на ее счет. Люди обыкновенно тех, кто хорошо платит, ни в чем не подозревают. Касси это прекрасно знала, когда запасалась деньгами.

Вечером к пристани подошел пароход; Джордж Шелби с вежливостью, свойственной всем кентуккийцам, помог Касси войти на пароход и постарался достать ей хорошую каюту.

В течение всего путешествия по Красной реке Касси, под предлогом нездоровья, не выходила из своей каюты, пользуясь услугами своей преданной служанки.

Когда достигли Миссисипи и Джордж узнал, что иностранка намерена также подняться вверх по реке, он любезно предложил удержать для нее каюту на пароходе, на котором он предполагал ехать. При этом он искренне жалел об ее нездоровье и всячески старался помочь ей.

Итак, наши путники благополучно перебрались на превосходный пароход «Цинциннати», весело плывя вверх по реке.

Здоровье Касси значительно поправилось. Она оставалась на палубе, сидела за общим столом и обратила на себя внимание публики, как дама, которая в свое время была очень хороша собой.

Когда Джордж увидел ее в первый раз, он был поражен ее неопределенным и смутным сходством с кем–то хорошо ему знакомым; такие случаи иногда бывают и останавливают внимание помимо воли; он не мог удержаться, чтобы не смотреть на нее, и постоянно следил за ней глазами. Сидя за столом или у дверей своей каюты, она повсюду встречала взгляд молодого человека, который переставал смотреть на нее только тогда, когда она давала ему понять, что такое внимание ее утомляет.

Касси стала тревожиться. Ей пришло в голову, что он что–то подозревает. Наконец она решила вполне открыться ему и довериться благородству его характера.

Джордж был готов искренне сочувствовать каждому, убежавшему с плантации Легри. Он не мог без возмущения думать и говорить о плантаторе. С мужественным презрением к опасности, свойственным его возрасту и положению, он уверил Касси, что будет защищать ее и ее товарку, как только может.

Соседняя с Касси каюта была занята француженкой, мадам де Ту, которая ехала с прелестной девочкой лет двенадцати. Эта дама, узнав из разговора, что Джордж из Кентукки, по–видимому, очень желала с ним познакомиться. В этом ей помогла ее хорошенькая дочка, прелестная игрушка, которая разгоняла скуку двухнедельного путешествия на пароходе. Джордж часто сидел возле дверей ее каюты, и Касси, сидя на палубе, могла слышать их разговор.

Мадам де Ту расспрашивала Джорджа о Кентукки, где, по ее словам, она провела детство. Он узнал, что она жила по соседству с его собственной плантацией, и ее расспросы и сведения о многих людях и делах этой местности очень его удивляли.

— Не знаете ли вы некоего мистера Гарриса по соседству с вами? — спросила его однажды мадам де Ту.

— Да, там есть старик Гаррис; его имение недалеко от нас, — ответил Джордж. — Но мы не поддерживаем с ним знакомства.

— Кажется, у него много невольников, — заметила мадам де Ту; по тону ее слов можно было подумать, что этот вопрос интересует ее больше, чем она хочет показать.

— Да, сударыня, — несколько удивленно ответил Джордж.

— Не слышали ли вы… быть может, вы знаете… у него был когда–то мулат по имени Джордж?

— О, конечно, Джордж Гаррис — я его хорошо знаю; он женат на горничной моей матери, но он давно уже бежал в Канаду.

— Бежал? — с живостью сказала мадам де Ту. — Слава Богу!

Джордж с удивлением поглядел на нее, но ничего не сказал. Мадам де Ту закрыла лицо руками и расплакалась.

— Это — мой брат, — пояснила она.

— Сударыня! — вскричал Джордж с изумлением.

— Да, — сказала мадам де Ту, гордо поднимая голову и отирая слезы, — да, мистер Шелби, Джордж Гаррис — мой брат!

— Никак не думал этого! — пробормотал Джордж, отодвигая стул, чтобы лучше рассмотреть свою собеседницу.

— Он был еще ребенком, когда меня продали на Юг. Меня купил добрый и великодушный человек. Он увез меня в Вест–Индию, дал мне свободу и женился на мне. Недавно он умер, и я возвращаюсь теперь в Кентукки с целью разыскать и выкупить моего брата.

— Он рассказывал о своей сестре Эмили, проданной на Юг…

— В самом деле?! Так вот — это я; скажите мне что–нибудь о моем…

— Это — красивый молодой человек, — ответил Джордж, — несмотря на унизительное ярмо рабства, выделяющийся умом и честностью. Я знаю хорошо все это потому, что он взял жену из нашей семьи.

— А что за женщина его жена? — оживленно спросила мадам де Ту.

— Это настоящее сокровище, — сказал Джордж, — молодая девушка, красивая, добрая, умная и благочестивая. Моя мать воспитала ее и заботилась о ней почти как о родной дочери. Она умеет прекрасно читать, писать, вышивать и шить, восхитительно поет.

— Она родилась в вашем доме?

— Нет, отец мой купил ее в одну из своих поездок в Новый Орлеан, чтобы подарить матери. Ей было тогда лет восемь или девять. Отец никогда не хотел признаться, сколько он заплатил за нее, но недавно, пересматривая его старые бумаги, мы нашли купчую. Он заплатил за нее сумму невероятную, без сомнения, ради ее необыкновенной красоты.

Джордж сидел спиной к Касси и не заметил того напряженного внимания, с каким она слушала этот рассказ. При последних словах она дотронулась до его руки и, бледная от волнения, спросила:

— Вы не знаете, у кого ваш отец купил ее?

— Некто по имени Симмонс был, кажется, всего более заинтересован в этом деле, по крайней мере, я видел это имя в купчей.

— О, Боже мой! — воскликнула Касси и без чувств упала на пол.

Пораженные этим случаем и не понимавшие, в чем дело, Джордж и мадам де Ту хлопотали около Касси; поднялась обычная в таких случаях суматоха: Джордж впопыхах опрокинул кувшин с водой и разбил два стакана, а все дамы, бывшие в общей зале, узнав, что кто–то упал в обморок, собрались толпой к дверям каюты, препятствуя таким образом доступу свежего воздуха; в общем, все обошлось благополучно.

Когда бедная Касси пришла в себя, она отвернулась лицом к стене и рыдала, как ребенок.

Быть может, матери, вы могли бы сказать, о чем она думала? Быть может, вы этого еще не знаете? Как бы там ни было, теперь она почувствовала уверенность, что Бог сжалился над нею и что она снова увидит свою дочь, как это действительно случилось через несколько месяцев после того, как… Но мы забегаем вперед.