Миссис Шелби уехала. Элиза, стоя у веранды, грустным взглядом следила за удаляющейся коляской, как вдруг чья-то рука легла на ее плечо. Элиза обернулась, и радостная улыбка осветила ее прекрасные глаза.

— Это ты, Джордж? Как ты меня испугал!.. Как я рада тебя видеть! Госпожа уехала на весь вечер, и я свободна; пойдем в мою комнату.

Говоря это, она провела его в хорошенькую комнатку, выходившую на веранду: там она обыкновенно работала, не­подалеку от своей госпожи.

— Как я рада!.. Но отчего ты не улыбаешься? Почему не взглянешь на нашего Гарри? Посмотри, как он вырос!

Ребенок робко смотрел на отца, прижимаясь к матери.

— Не правда ли, как он мил? — спросила Элиза, отки­дывая его густые кудри и целуя его.

— Напрасно он родился на свет Божий, — с горечью ответил Джордж, — и самому мне лучше бы не родиться.

Удивленная и испуганная, Элиза опустилась на стул, по­ложила голову на плечо мужа и залилась слезами.

— Элиза, моя дорогая, жестоко с моей стороны говорить так с тобою! Бедное дитя! — нежно произнес он. — Зачем только встретились мы с тобой! Без меня ты могла бы быть счастливой.

— Джордж, Джордж, зачем говоришь ты такие вещи? Случилось ли что-нибудь ужасное, или должно случиться? Ведь мы были вполне счастливы до сих пор!

— Да, мы были счастливы, дорогая.

И, поставив ребенка между своих коленей, он долго смо­трел в его большие черные глаза и, гладя рукой его длинные кудри, продолжал:

— Как он похож на тебя, Элиза, а ты самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, и лучшая, о какой я мог думать. Но — увы! — зачем нам суждено было встретиться!

— Джордж, можно ли говорить так!

— Да, Элиза, кругом одно горе, горе и горе! Жизнь моя хуже, чем жизнь червяка. Я как будто совсем не живу. Я не­счастный горемыка, без всякой надежды. Заставить тебя раз­делить мое бедствие — вот все, что я могу для тебя сделать. К чему после этого трудиться, учиться, стараться чего-ни­будь достигнуть? Зачем жить? Я хотел бы умереть!

— О, мой милый Джордж, ты не должен говорить так! Я знаю, что ты страдал, потеряв место на фабрике, и что твой хозяин суров; но будь терпелив, умоляю тебя: как знать… Быть может…

— Терпелив, — сказал он, прерывая ее, — разве я не был терпелив? Разве я сказал хоть одно слово, когда он взял меня без всякой причины с фабрики, где все хорошо относи­лись ко мне? Я честно отдавал ему каждый цент моего зара­ботка, и все говорили, что я хороший работник.

— Да, все это ужасно, — сказала Элиза, — но ведь он твой хозяин.

— Мой хозяин!.. Да по какому праву он мой хозяин? Вот это я хочу знать. Какие у него на меня права? Разве я не такой же человек, как и он? Да я лучше его; я в делах понимаю больше его; я лучше распоряжаюсь, чем он; я читаю и пишу лучше его! Я ничем ему не обязан; всему этому я выучился сам, без него, вопреки ему; и по какому праву он пользуется теперь мною, как животным? По какому праву он отнимает у меня занятие, к которому я способен более, чем он, и заставляет меня исполнять работу лошади?.. Он хочет унизить меня и для этого поручает мне самую тяжелую, грязную и унизительную работу.

— Джордж, ты пугаешь меня; ты никогда так не говорил. Я боюсь, что ты сделаешь что-нибудь ужасное. Я понимаю твои чувства; но будь осторожен, умоляю тебя, ради меня, ради Гарри.

— Я был осторожен, я был терпелив; но положение ухуд­шается с каждым днем. Он пользуется каждым случаем, что­бы оскорблять и унижать меня. Я думал, что после оконча­ния работы найду несколько свободных минут для чтения и образования. Но чем более я работаю для него, тем более он наваливает на меня труда. Хотя я ничего не говорю, он ду­мает, что я одержим бесом; он говорит, что хочет выгнать его из меня; но лучше бы он поостерегся! Не сегодня-завтра бес этот выйдет таким способом, что ему не поздоровится…

— Боже мой, что только с нами будет! — горестно вос­кликнула Элиза.

— Вчера, например, я накладывал камни в тележку, а сын его вертелся около, размахивая хлыстом так близко от головы лошади, что та испугалась. Я, как можно вежливее, просил его перестать, но он не унимался. Я снова стал просить, а он от­ветил мне ударами. Тогда я попробовал схватить его за руки, а он стал кричать и побежал жаловаться отцу, что я его прибил. Тот пришел в бешенство и сказал, что покажет мне, кто мой хозяин. Он привязал меня к дереву, нарезал прутьев, дал их своему мальчишке и велел бить меня, пока тот не устанет. Он так и сделал. Но я ему это припомню когда-нибудь.

Лицо молодого человека потемнело, и глаза засверкали так, что жена его задрожала.

— Кто сделал этого человека моим хозяином? Вот что хотел бы я знать! — воскликнул он.

— Но мне всегда казалось, — грустно сказала Эли­за, — что я должна повиноваться моему господину и госпо­же, что без этого я не была бы христианкой.

— Для тебя это понятно; они воспитали тебя, как свою дочь, кормили, одевали, ласкали, учили; они имеют на тебя некоторые права. Но меня — били, оскорбляли и не заботи­лись обо мне. Чем я обязан моему хозяину? Я выкупил себя сто раз своей работой; я не хочу более оставаться в таком положении. Не хочу! — воскликнул он энергичным и угро­жающим тоном.

Взволнованная Элиза молчала. Никогда еще она не видела мужа в таком раздражении, и ее кроткая натура как бы сги­балась, подобно тростинке, под порывом этого буйного гнева.

— Помнишь, ты подарила мне маленькую собачку Кар­ло? После моего отъезда это бедное животное было моим единственным утешением: она спала со мной ночью, ходила за мной днем и смотрела на меня так, как будто понимала меня. Что же? — на днях, когда я кормил ее отбросами из кухни, хозяин увидел это. Он закричал, что я кормлю собаку за его счет и что если каждый негр захочет держать собаку, то состояния его не хватит. Вслед затем он велел мне привя­зать ей камень на идею и бросить в пруд.

— Но ведь ты этого не сделал, Джордж, не правда ли?

— Я этого не сделал, но он сделал. Он с сыном бросили в воду мою собачку и кидали в нее камнями до тех пор, пока она не утонула. Бедняжка смотрела на меня так жалостно, как будто удивлялась, отчего я не спасаю ее. Меня били кнутом за то, что я не хотел утопить ее сам. Пусть!.. Хозяин узнает, что я не из тех, которых приручают хлыстом, и… час мой настанет, если он не образумится.

— Что ты думаешь делать? О, Джордж, не сделай чего-нибудь дурного, по крайней мере. Положись на Бога, посту­пай хорошо, и Он освободит тебя.

— Я не такой христианин, как ты, Элиза. Сердце мое переполнено горечью; я не моду верить в добро…

— Джордж! Мы должны верить! Моя госпожа говорит, что в то время, когда нам кажется, что все идет против нас, мы должны быть уверены, что Бог все делает к лучшему.

— Это легко говорить тому, кто ничего не делает, а толь­ко лежит на диване да катается в коляске. На моем месте твоя госпожа заговорила бы иначе. Несмотря на все желание поступать хорошо, я чувствую, что сердце мое возмутилось. Я больше не владею собой. Ты сама не могла бы перенести это; ты испытала бы то же, что и я, если бы знала все; но ты еще не знаешь всего.

— Что же нам угрожает?

Сейчас я тебе скажу. Несколько времени тому назад хозяин объявил, что с его стороны было безумием разрешить мне жениться на тебе, что он ненавидит Шелби и всю их компанию, потому что они горды и считают себя выше его, что это ты сделала меня честолюбивым, что он не позволит мне сюда приходить и что я должен взять жену и сидеть на месте. Сперва он только бранился и грозил мне, но вчера объявил, что я должен взять Мину и поселиться с нею в хижине — иначе он продаст меня на Юг[2].

— Как! Но ведь нас обвенчал священник, все равно как белых? — простодушно сказала Элиза.

— Разве ты не знаешь, что раб не может жениться? Такого нет закона в этой стране. Я не могу считать тебя своей женой, если этому человеку вздумается разлучить нас. Вот почему я жалею, что встретил тебя и что вообще родился на свет. Было бы лучше для нас обоих и для этого бедного ребенка, если бы он никогда не родился. С ним может случиться то же самое.

— Но наш господин так добр!

— Да, но он может умереть — и ребенка продадут Бог знает кому. Можно ли радоваться, что он так красив, весел и мил? Элиза, каждое из качеств твоего сына будет мечом, который пронзит твою душу; слишком дорого будет стоить сберечь его.

Сердце Элизы сжалось при этих словах. Ей вспомнился бывший у них утром негроторговец; она побледнела, и дыха­ние ее замерло. Охваченная внезапным опасением, она искала глазами своего ребенка, который, устав от серьезного разго­вора родителей, ушел из комнаты и весело бегал по веранде, сидя верхом на палке мистера Шелби. Она хотела было со­общить свои опасения мужу, но удержалась.

«Нет, нет, бедный друг, — думала она, — ему и без того тяжело, нет, не надо ему говорить этого. Да оно и не правда; госпожа никогда не обманывает нас».

— Итак, Элиза, дитя мое, — мрачно сказал ей муж, — будь мужественна и прощай, я ухожу.

— Уходишь, Джордж? Куда же?

— В Канаду, — ответил он, выпрямляясь, — а оттуда я вас выкуплю; это единственная надежда, какая нам оста­лась. Твой хозяин добр; он не откажет продать вас, тебя и ребенка. Может быть, Бог нам поможет.

— А если тебя поймают?

— Меня не поймают, Элиза; я — умру. Я буду свободен или мертв.

— Но ты не лишишь себя жизни?

— В этом нет надобности; они убьют меня сами. Они не позволят мне спуститься живым вниз по реке.

— Джордж, из любви ко мне, будь осторожен! Не делай ничего дурного. Не налагай рук ни на себя ни на кого другого. Тебя довели до крайности, я знаю, но будь осторожен и благоразумен. Если уж ты решил бежать, беги, но проси Бога помочь тебе.

— Вот мой план, Элиза: хозяин вздумал прислать меня сюда с запиской к мистеру Симзу, который живет в миле отсюда. Он наверно ожидал, что я зайду сюда к тебе расска­зать, что со мною было: ему приятно, что это огорчит «от­родье Шелби», как он выражается. Я вернусь домой совер­шенно спокойно, понимаешь, как ни в чем не бывало. Некоторые приготовления у меня уже сделаны; есть люди, которые мне помогут, и на этой же неделе я убегу. Молись за меня, Элиза, может быть, Бог услышит тебя.

— Молись и ты, Джордж, положись на Него, и Он со­хранит тебя от всякого зла.

— А теперь прощай, — сказал Джордж, сжимая руки Элизы и глядя ей в глаза.

Наступило долгое молчание, затем последние слова, ры­дания, горькие слезы; так могут прощаться те, у кого надежда свидеться когда-нибудь так же прочна, как паутина.

И супруги расстались.