— Вот когда для вас, Мари, начинаются золотые дни, — сказал Сен-Клер, сидя за завтраком, через несколько дней после прибытия мисс Офелии. — На­ша практичная и деловая кузина из Новой Англии возьмет всю тяжесть забот на свои плечи и даст вам возможность отдохнуть и вновь сделаться молодой и прекрасной. Не при­ступить ли вам к торжественной передаче ей ключей?

— Она приехала очень кстати, — ответила Мари, томно склоняя голову на руку, — но она скоро откроет, что насто­ящие невольницы здесь — это хозяйки.

— О, конечно, и я не сомневаюсь, что она откроет в то же время массу других полезных истин.

— Говорят, будто мы держим невольников для нашего удобства, — продолжала Мари, — на самом же деле, если бы речь шла об удобстве, мы должны были бы сразу отпус­тить их.

Ева с недоумением устремила на мать свои большие, серь­езные глаза и просто сказала:

— Так зачем же мы их держим, мама?

— Право, я не могу сказать; должно быть, для нашего мучения. Они положительно отравляют мое существование; им, главным образом, я обязана своим нездоровьем, я уверена в этом; и наши — хуже всех!

— Полно, Мари, вы не в духе сегодня, — сказал Сен-Клер, — вы сами знаете, что это неправда: Мамми — лучшее существо в мире! Что вы делали бы без нее?

— Она лучше всех их; но все же и она эгоистка, ужасная эгоистка! Это — порок всей этой расы.

— Эгоизм — ужасный порок! — с ударением сказал Сен-Клер.

— Разве не эгоистично с ее стороны, — прибавила Мари, — так крепко спать ночью, хотя она знает, что мое здоровье каждую минуту требует тысячи мелких услуг? И, несмотря на это, мне стоит невероятных усилий разбудить ее. Сегодня мне гораздо хуже, и это от усилий, какие я делала, чтобы разбудить ее ночью.

— Разве она не сидела у вас в течение нескольких ночей, мама? — спросила Ева.

— Откуда ты знаешь это? — едко сказала мать. — Она, вероятно, жаловалась?

— Она не жаловалась, но рассказывала, как вы страдали несколько ночей подряд.

— Почему Джейн или Роза не сменят ее на некоторое время, чтобы ночь или две она могла отдохнуть?

— Как можете вы предлагать это? — воскликнула Мари. — Право, Сен-Клер, вы не думаете о том, что говорите. Я так нервна, что дыхание может раздражать меня, и посто­ронний человек доведет меня до припадка! Если бы Мамми была действительно ко мне привязана, она, конечно, просы­палась бы быстрее. Я слышала, что бывают такие преданные слуги, но я никогда не знала этого счастья.

И Мари вздохнула.

Мисс Офелия слушала этот разговор с серьезным и внимательным видом. Ее крепко сжатые губы указывали на решение исследовать почву прежде, чем высказать свое мнение.

— У Мамми, правда, есть некоторые достоинства; она кротка и почтительна, но в глубине души эгоистка. Она никогда не перестает, например, думать о своем муже и ныть о нем. Когда я вышла замуж и переехала сюда, она, разумеется, должна была следовать за мной, а ее муж, кузнец, был не­обходим моему отцу. Мне тогда же казалось, что им лучше отказаться друг от друга, потому что никогда более не придется жить вместе. Мне следовало бы настоять, чтобы Мамми вышла за другого, но я была молода, снисходительна и не сделала этого. Я предупреждала ее, что она вряд ли увидит еще своего мужа более одного-двух раз в жизни, так как воздух в имении моего отца вреден для моего здоровья и я не могу ездить туда. Я советовала ей взять другого мужа, но она этого не хотела. В некоторых отношениях она упряма до такой степени, что никто не может даже представить себе этого, кроме меня.

— У нее есть дети? — спросила мисс Офелия.

— Да, двое.

— Должно быть, ей тяжела разлука с ними?

— Само собою разумеется, я не могла их взять с собой. Я не вынесла бы около себя этих маленьких пачкунов, кото­рые, кроме того, отнимали бы у нее слишком много времени, но мне кажется, что у нее осталось какое-то озлобление от этого. Она отказывается вновь выйти замуж, отлично зная, что мое слабое здоровье не позволяет мне обойтись без нее, и она завтра же вернулась бы к мужу, если бы смогла это сделать. Вот до чего доходит эгоизм даже лучших из негров.

— Безотрадно думать об этом, — сухо сказал Сен-Клер.

— Мисс Офелия бросила на него пронизывающий взгляд и заметила, как румянец скрытого негодования покрыл его ще­ки, а на губах появилась саркастическая усмешка.

— А между тем я всегда баловала ее, — продолжала Мари. — Пусть ваши свободные служанки Севера заглянут в ее шкаф: у нее есть шелковые и кисейные платья и даже одно из батиста. Я иногда проводила несколько часов, укра­шая ее чепчик, чтобы она могла идти на праздник. Что же касается дурного обращения — то она совсем не знает, что это такое; она и высечена-то была всего раз или два за всю жизнь. Каждое утро она пьет крепкий кофе или чай с белым сахаром; разумеется, это — страшное баловство, но ведь Сен-Клер желает, чтобы и в кухне пользовались всеми удоб­ствами, и наши люди делают, что хотят. В самом деле, они ужасно распущены; но их эгоизм, как мне кажется, является плодом нашего снисхождения. Я просто устала повторять это Сен-Клеру.

— И я устал, — возразил Сен-Клер, принимаясь за газету.

— Ева, прелестная Ева, стоя слушала мать, с характерным для нее выражением глубокой и мечтательной серьезности. Она мягко подошла к ее стулу и обняла за шею.

— Что ты, Ева? Что с тобой? — спросила Мари.

— Мама, можно мне поухаживать за тобой хотя одну ночь? Только одну! Я наверно не буду раздражать твои нервы; и не засну; ведь я часто не сплю по ночам и думаю.

— Какой вздор, дитя мое! Ты, право, странный ребенок!

— Так можно, мама? Я думаю, — робко прибавила она, — что Мамми нездоровится: она мне говорила, что у нее болит голова все это время.

— Это просто одна из причуд Мамми; все они на один лад: чуть у них немного заболит голова или палец — сейчас целая история. Я никогда этому не потакаю, никогда. У меня свои взгляды на это, — сказала она, обращаясь к мисс Офелии, — и вы увидите, как они необходимы. Если вы позволите слугам жаловаться на малейшую неприятность и на вся­кую боль, у вас будет с ними слишком много хлопот. Вот я ни на что не жалуюсь, и никто не знает, как я страдаю! Но терпение — это мой долг, и я ему подчиняюсь.

Круглые глаза мисс Офелии выразили такое неподдельное удивление, что Сен-Клер громко расхохотался.

— Сен-Клер всегда смеется при малейшем намеке на мое слабое здоровье, — сказала Мари с видом мученицы. — Дай только Бог, чтобы ему не пришлось в этом раскаиваться!

И она приложила платок к глазам.

Наступило неловкое молчание. Наконец Сен-Клер встал, взглянул на часы и сказал, что ему нужно идти. Ева выскользнула вслед за ним, а мисс Офелия осталась с глазу на глаз с кузиной.

— Вот каков Сен-Клер! — воскликнула Мари, с отчаянным жестом отрывая платок от глаз, как только исчез виновник ее гнева. — Он никогда не понимал и не поймет, сколько я выстрадала за последние годы. Если бы я была одной из тех женщин, которые жалуются и хнычут из-за каждой безделицы, было бы понятно, что я ему наскучила. Мужчины не любят, когда женщины постоянно говорят о своих болезнях; но я молчала, все переносила безропотно, и Сен-Клер не верит больше моим страданиям.

Мисс Офелия совершенно не знала, что ей сказать.

Пока она придумывала ответ, Мари отерла слезы, опра­вила свой туалет, как горлица после дождя, и начала болтовню о хозяйстве: о шкафах, кладовых, белье и других предме­тах, которые мисс Офелия, по общему соглашению, должна была принять на свое попечение. При этом она давала столько мелочных указаний и советов, что менее практичная и деловая голова, чем у мисс Офелии, была бы совершении спутана и сбита с толку.

— Теперь, — сказала Мари, — мы, кажется, обо всем переговорили, и, когда вновь начнется моя мигрень, вы будете в состоянии делать все без моей помощи. Мне остается только поговорить с вами об Еве: за ней нужен присмотр.

— По-моему, она очень добрая девочка, — сказала мисс Офелия, — я никогда не видела ребенка лучше ее.

— Ева очень странный ребенок, уверяю вас… В ней есть совершенно оригинальные черты… Она нисколько не похожа на меня, ничуть! — И Мари вздохнула, как будто в этом была серьезная причина для сожаления.

«И слава Богу!» — подумала мисс Офелия, но благора­зумно не высказала этого.

— Она всегда любила общество прислуги, — продолжала Мари. — Для некоторых детей это даже полезно. Я всегда играла с маленькими неграми моего отца, и это не принесло мне никакого вреда; но Ева с каждым встречным обращается, как с равным. Это — странное свойство, от которого я не могла отучить ее, а Сен-Клер поощряет это. Впрочем, Сен-Клер снисходителен ко всем в доме, кроме своей жены.

Мисс Офелия опять смутилась и молчала.

— Ведь иначе нельзя иметь дела с прислугой, как поста­вить ее возможно ниже и держать в таком положении. Мне казалось это естественным с самого детства. Ева же одна может избаловать прислугу целого дома, и я совсем не знаю, как она будет в свое время хозяйничать. Я считаю, что надо быть доброй к невольникам, и всегда была к ним добра, но надо, чтобы они знали свое место, а вот этого-то Ева и не умеет. Она совершенно не понимает, какое место должны занимать невольники. Вы слышали, как она предлагала ухаживать за мной ночью, чтобы Мамми могла спать? Это дает вам понятие о том, что может сделать эта девочка, если за ней не будет присмотра.

— Но, я полагаю, — отрывисто сказала мисс Офелия, — вы смотрите на ваших слуг, как на людей, и даете им отдых, когда они устают?!

— Само собой разумеется, я очень забочусь о том, чтобы у них было все необходимое, поскольку это не выводит их из колеи… Мамми может найти время выспаться, я ей не препятствую… Это ведь самое сонливое создание, какое я когда-либо видела: за шитьем, стоя или сидя — ей всегда хочется спать. Не может быть и речи о том, что она спит мало. Но обращение с прислугой, как с экзотическими цветами или китайскими вазами, положительно смешно! — сказала Мари, томно погружаясь в широкую мягкую кушетку и поднося к носу изящный граненый флакон с нюхательной солью.

— Ведь я, дорогая Офелия, — продолжала она слабым голосом, подобным последнему дыханию умирающего жасмина или чему-нибудь столь же воздушному, — я редко говорю о себе… Это не в моих привычках… Это даже неприятно для меня. По правде сказать, у меня нет даже сил для этого… Но в некоторых вещах мы расходимся с Сен-Клером… Он некогда не понимал и не ценил меня… Я думаю, что в этом заключается причина моего нездоровья… У Сен-Клера хоро­шие намерения, я склонна этому верить… но мужчины, по природе, такие эгоисты и так невнимательны к женщинам… по крайней мере, таково мое впечатление…

Мисс Офелия, достаточно наделенная осторожностью, свойственной жителям Новой Англии, питала особенный ужас к вмешательству в семейные истории и сразу почуяла опасность с этой стороны. Она приняла безучастный вид и, вынув из кармана вязанье аршина в полтора длиною — верное средство против козней, расставляемых лентяям дьяво­лом, — принялась энергично вязать, стиснув губы с таким выражением, точно хотела сказать: «Это совершенно бесполезно. Вы не заставите меня говорить. Я не вмешиваюсь и ваши дела».

На самом деле, она выражала сочувствие не более каменного льва. Но Мари не обращала на это внимания. Она ви­дела перед собою человека, с которым могла разговаривать, считала своим долгом говорить — и этого было вполне достаточно. Понюхав еще раз из флакона для подкрепления сил, она продолжала:

— Надо вам сказать, что, выйдя замуж за Сен-Клера, я принесла ему не только деньги, но и невольников, с которы­ми, по закону, я могу поступать, как хочу. У Сен-Клера свое состояние и свои невольники, и я ничего не имею против того, чтобы он управлял ими по-своему; но он вмешивается во все; вообще у него дикие, странные понятия и в особенности о способе обращения с неграми. Иногда кажется, как будто их интересы стоят выше меня и даже его самого, и он позволяет им доставлять нам всевозможные беспокойства, а сам не ше­вельнет пальцем. В некоторых отношениях Сен-Клер меня пугает, хотя он и кажется очень добродушным. По его мне­нию, в этом доме, за исключением его или меня, никто не может ударить прислуги; он так стоит за это, что даже я не могу перечить ему. Посмотрите же, к чему это ведет? Сен-Клер не поднимет руки, хоть сядь ему на голову, что же касается меня… было бы жестоко, чтобы и я принуждала себя к тому же! Ведь вы знаете, что эти невольники не более, как взрослые дети!

— Я ничего этого не знаю и благодарю за это Бога, — коротко ответила мисс Офелия.

— Но вы это узнаете и испытаете на себе, если остане­тесь здесь. Вам еще неизвестно, какой это глупый, неради­вый, бестолковый и неблагодарный сброд негодяев!

Мари всегда чувствовала прилив сил, когда касалась этого предмета; и теперь она широко раскрыла глаза, по-видимому, совершенно забыв о своей слабости.

— Вы не знаете, какие ежедневные, ежечасные испыта­ния они доставляют хозяйке дома во всем и везде. Но жаловаться на них Сен-Клеру бесполезно. Он говорит самые странные вещи: что мы сами сделали их такими и должны выносить это, что недостатки их происходят от нас, что жестоко было бы обвинять и наказывать их за нашу вину и что на их месте мы делали бы то же самое, как будто можно делать такие сравнения!

— А разве вы не верите, что Бог сотворил их так же, как и вас? — спросила мисс Офелия.

— Конечно, нет! Вот, право, странные мысли! Ведь это низшая раса!

— Итак, вы не верите, что у них бессмертная душа? — спросила мисс Офелия с возрастающим негодованием.

— О! В этом никто не сомневается! — ответила, зевая, Мари. — Но ставить их на одну доску с нами в каком бы то ни было отношении — невозможно… Сен-Клер полагает, что держать Мамми вдали от ее мужа — то же самое, что разлучить меня с ним. Возможно ли делать подобные сопоставления? Может ли Мамми чувствовать то же, что и я? В этом есть громадная разница, а Сен-Клер как будто ее не замечает. Неужели Мамми может любить своих грязных ребятишек так же, как я люблю Еву? Сен-Клер серьезно пытался меня убедить, что, несмотря на мое слабое здоровье и беспрестанные страдания, мой долг — отпустить ее к мужу и взять кого-нибудь на ее место. Ну, этого даже я не могла вынести. Я ставлю себе за правило терпеть все молча: такова грустная участь женщины, и я подчиняюсь ей. На этот раз однако я решительно возмутилась, и он больше не касался этого вопроса. Но я замечала нередко по его взглядам и многим мелочам, что он остался при своем мнении, и это меня мучит и раздражает.

Мисс Офелия как будто боялась высказать свое мнение и так быстро стала работать спицами, что Мари поняла бы многое, если б только была способна понимать.

— Вы теперь видите, какие обязанности принимаете на себя: в доме никакого порядка, слуги делают все, что хотят, и не имеют другого контроля, кроме меня, при моем слабом здоровье… Я иногда пускаю в дело хлыст, но это слишком утомляет меня… Если бы Сен-Клер делал, как другие…

— Что же именно?

— Посылал бы их в тюрьму или в другое место, где их секут. Это — единственное средство. Если бы я не была таким несчастным, слабым существом, я управляла бы домом вдвое энергичнее Сен-Клера!

— А как же Сен-Клер справляется с ними, если никогда не бьет их?

— Мужчины сами по себе внушают больше уважения, а кроме того, вы когда-нибудь смотрели хорошенько в его глаза? В них — что-то совсем особенное; когда он говорит ре­шительно, он мечет молнии, я сама боюсь… Слуги отлично знают тогда, что надо повиноваться. Я могу сколько угодно их бранить, сердиться — и ничего не достигну… между тем как один взгляд Сен-Клера делает с ними все, что ему угодно. Ах, относительно него нечего беспокоиться, но дело в том, что он не думает обо мне… Впрочем, когда вы возьметесь за дело, вы скоро убедитесь, что без строгости ничего не до­стигнете. Они так злы, так хитры, так ленивы!

— Опять старая песня, — сказал Сен-Клер, входя в комнату. — Какой ужасный ответ дадут эти грешники на том свете, особенно за лень! Вы понимаете, кузина, что лень их просто не извинительна ввиду примера, какой подаем им мы с Мари, — проговорил он, вытягиваясь во весь рост на ку­шетке против жены.

— Право, вы слишком злы, Сен-Клер, — сказала Мари.

— Неужели? Я думал, что говорю умно, даже слишком умно для меня: я только старался поддержать вас, Мари.

— Вы отлично знаете, что это неправда.

— Значит, я ошибся. Благодарю вас, моя дорогая, за то, что вы мне это указали.

— Вы просто хотите раздражать меня! — сказала Мари.

— Послушайте, Мари, жара страшная, а у меня была ссора с Адольфом, которая сильно меня утомила. Будьте же милы и позвольте бедному смертному насладиться вашей улыбкой.

— Что же у вас было с Адольфом? — спросила Мари. — Наглость этого субъекта совершенно для меня невыносима. Будь у меня неограниченная власть над ним, я живо бы его сократила.

— То, что вы говорите, дорогая моя, носит печать проницательности и свойственного вам благоразумия; что же касается Адольфа, то дело вот в чем: он так долго изучал мои изящ­ные манеры и высший тон, что наконец стал смешивать себя со мною, и я должен был указать ему на это заблуждение.

— Каким образом? — спросила Мари.

— Ну, дал ему ясно понять, что мне хотелось бы сохранить некоторые из моих костюмов для моего личного употребления. Кроме того, я ограничил его расточительное употребление моего одеколона и имел жестокость оставить ему только одну дюжину батистовых платков. Адольф возмутился и вынудил меня принять отеческий тон, чтобы смирить его.

— О, Сен-Клер! Научитесь ли вы когда-нибудь обра­щаться с вашими слугами? Эта ужасная снисходительность! — воскликнула Мари.

— Да что же дурного в том, что бедный чудак хочет походить на своего хозяина? Если я его так плохо воспитал, что он смотрит на одеколон и на батистовые платки, как на высшее благо, почему мне не дать их ему?

— А почему же вы не воспитали его лучше? — резко и решительно спросила мисс Офелия.

— Это слишком скучно. Лень, кузина, лень — вот что больше всего губит души… Если бы не лень, я сам был бы ангелом. Я начинаю думать, что лень и есть то, что ваш старый доктор в Вермонте обыкновенно называл сущностью нравственного зла. Право, страшно подумать об этом.

— Какая ужасная ответственность лежит на вас, рабовладельцах! Я ни за что на свете не приняла бы ее на себя. Вы должны давать образование вашим невольникам и обращаться с ними, как с разумными существами, имеющими бессмертную душу… Вы, конечно, ответите за них перед судом Божиим… Вот мое убеждение!.. — воскликнула добрая мисс, изливая наконец негодование, копившееся в ней с самого утра.

— Ну, ну, — сказал Сен-Клер оживленно, поднима­ясь, — вы далеко еще не знаете нас!

И, сев за пианино, он принялся небрежно наигрывать веселые вещицы. У Сен-Клера был настоящий музыкальный талант, твердое и блестящее туше, а пальцы его летали по клавишам с быстротою, легкостью и уверенностью птицы. Он играл пьесу за пьесой с видом человека, пытающегося привести себя в хорошее расположение духа. Наконец, закрыв инструмент, он встал.

— Ну, кузина, — сказал он весело, — вы дали нам отличный урок и исполнили вашу обязанность. Теперь я еще лучшего мнения о вас. Я не сомневаюсь, что это — истина, настоящая жемчужина, брошенная мне вами; но она так прямо попала мне в лицо, что я не сразу оценил ее.

— Что касается меня, я не вижу никакой пользы в таких разговорах, — сказала Мари. — Мне бы очень хотелось знать, есть ли на свете люди, которые делают для невольников больше, чем мы? Но это не приносит им пользы — они становятся только хуже. Я выбилась из сил и охрипла, говоря им о долге. Они могут свободно ходить в церковь, хотя я не вижу в этом никакой пользы, они понимают в проповеди не больше свиней; чего же вам еще? Но, как я уже говорила, это — низшая раса и останется такой всегда, что бы вы ни делали… Вы можете пробовать, что угодно, и никогда ничего не достигнете. Вы видите, кузина Офелия, я делала опыты, а вы — нет; я родилась и выросла среди них и хорошо знаю, что говорю.

Мисс Офелия находила, что уже сказала достаточно, и ничего не ответила. Сен-Клер принялся что-то насвистывать.

— Вы доставите мне большое удовольствие, Сен-Клер, если перестанете свистеть; это усиливает мою головную боль.

— Тысяча извинений! — сказал Сен-Клер. — Нет ли еще чего-нибудь, что мне не следует делать?

— Мне хотелось бы, чтобы вы хоть немного сочувствовали моим страданиям: вы совсем не жалеете меня.

— Дорогой ангел-обвинитель! — воскликнул Сен-Клер.

— Зачем вы говорите со мной таким тоном?

— Как же вы хотите, чтобы с вами говорили? Приказывайте, все будет исполнено!

Звонкий, веселый смех донесся со двора через шелковые занавески веранды. Сен-Клер вышел на веранду и, приподняв занавес, также рассмеялся.

— Что там такое? — спросила, подходя, мисс Офелия.

На дворе, на маленькой дерновой скамейке, сидел Том; в каждой петлице его куртки было по ветке жасмина, и Ева, громко хохоча, обвивала его шею гирляндой из роз. Сделав это, она, как птичка, вспорхнула к нему на колени, продолжая смеяться.

— Ах, Том! Какой ты смешной теперь!

Том улыбался сдержанной, доброй улыбкой и, казалось, радовался не меньше своей маленькой хозяйки. Заметив господина, он сконфуженно взглянул на него, как бы извиняясь.

— Как вы можете позволять ей это? — сказала мисс Офелия.

— А почему же нет? — спросил Сен-Клер.

— Не знаю, но мне это кажется ужасным….

— Вы не находите ничего дурного в том, когда ребенок гладит большую собаку, даже если она черной масти; но от ласк мыслящего существа, которое чувствует и обладает бессмертной душой, вы приходите в ужас, признайтесь, кузина! Я знаю предубеждения многих северян, хотя не вижу никакой заслуги в том, что этого нет у нас; привычка делать то, что должна была бы сделать религия, сглаживает чувство личного предубеждения. Мне много раз приходилось замечать во время моих поездок по Северу, насколько ваше отвращение к неграм сильнее нашего. Вы избегаете их, как жабы или змеи, и в то же время негодуете, слыша о дурном обращении с ними. Вам хотелось бы, чтобы всех их переселили в Африку, подальше от вашего зрения и обоняния, и чтобы один или два миссионера, посланные туда, самоотверженно приняли на себя их нравственное развитие… разве не так?

— В ваших словах есть доля правды, — сказала мисс Офелия с задумчивым видом.

— Что бы делали бедные и униженные, если бы не было детей? — продолжал Сен-Клер, облокачиваясь на перила и наблюдая за Евой, которая убегала, уводя за собой Тома, — Ребенок — это единственный истинный демократ. Том для Евы герой; она в восторге от его рассказов; его песни и гимны для нее лучше оперы; его карманы, наполненные безделушками, — алмазные копи, а сам он — самый замечательный Том из всех чернокожих. Ребенок — это одна из тех роз Эдема, которые Бог роняет на пути бедных и угнетенных, потому что другие розы редко им достаются.

— Удивительное дело, кузен, — сказала мисс Офелия, — когда вы так говорите, вас можно принять за профессора богословия.

— За профессора богословия? — переспросил Сен-Клер.

— Да, за профессора богословия.

— Вовсе нет! Я не только не профессор в том смысле, как это понимаете вы, но, что еще хуже, я даже не исполняю на практике велений религии.

— Почему же вы так хорошо говорите?

— Нет ничего легче, как говорить. Кажется, у Шекспира кто-то признается: «Мне легче направить двадцать человек на путь истинный, чем быть самому одним из двадцати последователей моих собственных наставлений». Во всяком деле необходимо разделение труда: мое дело говорить, ваше, кузина — действовать.

***

В положении Тома не было в это время ничего такого, на что он мог бы пожаловаться. Привязанность к нему маленькой Евы — инстинктивная признательность и доброта чистой души — побудила ее просить отца, чтобы Том всегда был при ней и сопровождал ее на прогулках или в поездках. Тому приказано было бросать все и находиться при мисс Еве, когда ей это нужно, и читатели легко могут себе представить, насколько по душе была ему эта обязанность. Он был всегда хорошо одет, так как Сен-Клер особенно следил за этим. Его служба по конюшне не требовала от него никаких работ и заключалась только в ежедневном наблюдении за своим помощником. Мари Сен-Клер заявила, что не может слышать запаха конюшни от тех, кто находится около нее, и не допустит услуживать ей того, кто ей неприятен, так как ее нервная система совершенно не приспособлена к подобным испытани­ям. Одного дуновения скверного запаха достаточно, по ее словам, чтобы ее печальная земная роль была сыграна и ее земные страдания прекратились навсегда. Поэтому Том, в хорошо вычищенном суконном платье, блестящей фетровой шляпе, сверкающих сапогах, безукоризненном белье, со своим серьезным и добродушным черным лицом, имел настолько почтенный вид, что смело мог быть епископом Карфагенским, живи он в другое время.

Кроме того, он жил в прекрасном доме — преимущество, к которому негры неравнодушны, и наслаждался спокойной радостью, птичками, цветами, фонтанами, благоуханиями, светом и красотой двора, шелковыми занавесками, картинами, люстрами, статуэтками и позолотой, делавшими для него гостиные чем-то вроде дворца Аладдина.

Если когда-нибудь в Африке будет жить высшая, образованная раса, — ведь и для нее наступит время играть роль в великой драме человеческого прогресса, — в ней пробудится такая пышная и величественная жизнь, о какой едва ли мечтали народы холодного Севера. В этой далекой, таинственной стране золота, драгоценных камней, пряностей, колыхающихся пальм, чудесных цветов, сказочного плодородия — возникнут новые формы искусства, неслыханного великолепия, и черная раса, освободившись от презрения и угнетения, в котором она находится, покажет нам, быть может, последние и неведомые до сего времени проявления человеческой жизни. Без сомнения, она сохранит при этом свое добродушие, свою сердечную покорность, склонность опи­раться на высший разум и надеяться на высшую силу, свое детское простодушие, привязчивость и незлобивость; может быть, она создаст высшую форму истинно христианской жизни. Быть может, Бог, наказующий тех, кого Он любит, избрал несчастную Африку горнилом испытаний, чтобы поставить ее выше всех в Своем будущем Царстве, когда все другие народы после различных испытаний падут: ибо первые будут последними, и последние — первыми[18].

Думала ли это Мари Сен-Клер в одно воскресное утро, когда она, роскошно одетая, стояла на веранде, застегивая на своей изящной ручке бриллиантовый браслет? Весьма вероятно, что думала. Но если и нет, то она думала о чем-нибудь другом в том же роде; Мари покровительствовала полезным учреждениям и в эту самую минуту, во всем своем блеске, в бриллиантах, шелку и кружевах, отправлялась с величайшим благочестием в модную церковь. Мари поставила себе за правило быть благочестивой по воскресеньям. Она стояла легкая, элегантная, воздушная, с гибкими движениями, окруженная, точно облаком, кружевным шарфом. Изящная и грациозная, она чувствовала себя очень доброй. Мисс Офелия, стоя рядом с ней, представляла собою полную противоположность. Не то, чтобы ее шелковое платье, ее шаль и носовой платок были хуже, но во всей ее фигуре было что-то резкое, угловатое, деревянное; это так же резко бросалось в глаза, как и грация ее элегантной соседки.

— Где же Ева? — спросила Мари.

— Она остановилась на лестнице сказать что-то Мамми.

Что же Ева говорила Мамми на лестнице? Послушайте, читатель, ее слова, которых не слышит Мари.

— Милая Мамми, у тебя, должно быть, ужасно болит голова.

— Благослови вас Бог, мисс Ева, у меня с некоторого времени всегда болит голова, но вы не думайте об этом.

— Я хочу, чтобы ты пошла прогуляться, Мамми, — продолжала девочка, обнимая ее, — возьми мой флакончик с нюхательной солью.

— Как, ваш прелестный золотой флакон с бриллиантами! Нет, мисс, я не могу, этого нельзя!

— Почему же? Тебе он нужен, а я не знаю, что с ним делать; мама всегда нюхает его от головной боли. Это тебе поможет. Ну, возьми же его, сделай мне удовольствие.

— Что за милая девочка! — сказала Мамми в то время, как Ева сунула ей под косынку флакон и, поцеловав ее, побежала вниз к матери.

— Что ты там делала?

— Я дала мой флакон Мамми, чтобы она взяла его с собой в церковь.

— Как, Ева! — воскликнула Мари, топнув от нетерпения ногой. — Ты дала свой золотой флакон Мамми? Выучишься ли ты когда-нибудь приличиям? Поди, возьми его сейчас же назад.

Ева печально стояла со сконфуженным видом.

— Оставьте девочку в покое, Мари; пусть она делает, что хочет, — сказал, появляясь, Сен-Клер.

— Но вы же хотите, чтобы она выучилась вести себя в обществе? — возразила Мари.

— Право, не знаю! Но она лучше найдет дорогу на небо, чем мы с вами.

— О, папа! Не говори так, — сказала Ева, нежно дотрагиваясь до его локтя, — это огорчает маму.

— Ну что же, кузен, вы готовы? — спросила мисс Офелия, быстро поворачиваясь к Сен-Клеру.

— Я не поеду, благодарю вас.

— Мне хотелось бы, чтобы Сен-Клер бывал в церкви, — сказала Мари, — но у него совершенно нет религиозного чувства. Право, это становится совсем неприличным.

— Знаю, — сказал Сен-Клер. — Мне кажется, что дамы ходят в церковь, чтобы учиться держать себя в свете, и ваше благочестие прикрывает наше приличие. Если бы я и пошел в церковь, то в ту, куда ходит Мамми, там, по крайней мере, не заснешь.

— Как? К этим крикунам методистам! Какой ужас! — воскликнула Мари.

— Все-таки лучше ваших приличий, Мари. Это решительно выше того, что можно требовать от человека. Разве тебе хочется ехать туда, Ева? Оставайся-ка дома; ты поиг­раешь со мной.

— Благодарю, папа, я лучше пойду в церковь.

— Разве там не скучно?

— Да, иногда скучно и хочется спать, но я стараюсь не заснуть.

— Зачем же ты ходишь туда?

— Видишь ли, папа, — сказала она шепотом, — тетя говорила, что это приятно Богу. Он дает нам все, что у нас есть; отчего же нам не сделать это для Него? Да и не так уж там скучно!

— Милое, доброе сердечко, — сказал Сен-Клер, целуя дочь, — ты хорошая девочка, поезжай и помолись за меня.

— О, я всегда это делаю! — сказала она, вскакивая вэкипаж вслед за матерью.

Стоя на крыльце, Сен-Клер посылал ей поцелуи, пока экипаж не скрылся. Крупные слезы стояли в его глазах.

«О, Евангелина, — думал он, — как идет к тебе твое имя! Ты послана мне Самим Богом!»

Он думал об этом с минуту, потом закурил сигару и стал читать «Пикайюн»[19], забыв о своей маленькой дочке. Разве другие поступают лучше?

— Видишь ли, Евангелина, — говорила ей мать, — хорошо быть доброй к прислуге, но неприлично обращаться с нею, как с родными или людьми нашего круга. Например, если бы Мамми была больна, ведь ты не уложила бы ее в свою постель?

— Вероятно, я сделала бы это, мама, тогда мне было бы удобнее ухаживать за ней, и кроме того, знаешь, моя постель лучше ее.

Мари пришла в отчаяние от такого ответа.

— Что мне делать, чтобы эта девочка понимала меня? — сказала она.

— Ничего, — значительно ответила мисс Офелия.

На минуту Ева, казалось, была огорчена и смущена, но, к счастью, в этом возрасте впечатления быстро сглаживаются, и спустя несколько минут она весело смеялась, выглядывая из окна кареты.

***

— Ну, что же вы слышали сегодня в церкви? — спросил Сен-Клер, когда они уселись за обеденным столом.

— О, доктор X. произнес великолепную проповедь, — сказала Мари. — Эту проповедь надо было бы выслушать вам. Он вполне выразил мои мнения.

— Должно быть, это было очень поучительно. Тема об­ширная…

— Я имею в виду мои взгляды на общество и тому подобное, — пояснила Мари. — Он говорил на текст: «Все сотворенное Им прекрасно во благовремении»[20]и доказал, что все деления и различия в обществе установлены Богом, что, естественно, должны быть высшие и низшие, чтобы одни рождались господами, другие — слугами, и так далее. Он очень хорошо применил это к доводам противников невольничества, ясно доказал, что на нашей стороне Библия, и очень убедительно отстаивал все наши учреждения. Очень жаль, что вы его не слышали.

— Мне это вовсе не нужно, — сказал Сен-Клер. — Если бы меня спросили, как я смотрю на рабство, я сказал бы ясно и твердо: «Мы сами создали рабство и хотим поддерживать его для нашего удобства и для наших выгод. Это — истиная правда». К тому же, собственно говоря, сводятся и церковные проповеди; я думаю, это понятно всем и каждому.

— Как непочтительно относитесь вы к церкви, Огюстен, — сказала Мари. — Возмутительно даже слушать вас!

— Возмутительно? Но ведь это правда! Почему бы вашим проповедникам не пойти дальше и не доказывать, как хорошо выпить лишний стакан вина или засидеться до утра за картами, что часто бывает у наших молодых людей: приятно услышать, что и это установлено Богом.

— А сами вы считаете рабство справедливым или нет? — спросила мисс Офелия.

— Ах, эта ужасная прямолинейность Новой Англии! — весело произнес Сен-Клер. — Если я отвечу на этот вопрос, вы зададите мне полдюжины других, еще более трудных. Я вовсе не хочу быть откровенным. Сам я не прочь бросить камень в чужой огород, но не люблю доставлять этого удовольствия другим.

— Вот он всегда так, — сказала Мари — вы ничего oт него не добьетесь, потому что он всегда говорит уклончиво, как вы слышали сейчас.

— Религия! — воскликнул Сен-Клер голосом, заставившим обеих дам взглянуть на него. — Религия! Да разве она может склоняться и вертеться во все стороны, подниматься и опускаться, прилаживаясь ко всем изгибам эгоистичного светского общества? Разве религия может быть менее требовательной, менее великодушной, менее справедливой, менее снисходительной к людям, чем даже моя нечестивая, суетная и ослепленная натура? Нет! Когда я ищу религию, я ищу чего-либо стоящего выше меня, а не на одном уровне!

— Значит, вы не верите, что Библия оправдывает рабство? — спросила мисс Офелия.

— Библия была книгой моей матери, — ответил Сен-Клер, — с нею она жила и умерла, и мне было бы очень горько думать, что она действительно оправдывает рабство. Это было бы все равно, как если бы меня стали уверять, что моя мать пила водку, жевала табак и бранилась, с целью заставить меня делать то же самое. Это не могло бы oправдать меня перед самим собою и только уничтожило бы мое уважение к ее памяти; а ведь это — большое утешение, когда у человека есть кто-нибудь, кого он может уважать. Одним словом, — продолжал он, вдруг снова принимая веселый тон, — я только прошу, чтобы каждую вещь ставили на свое место. Общественная жизнь и в Европе, и в Америке осно­ванна на принципах, не способных выдержать критики с точки зрения строгой нравственности. Всем известно, что люди стремятся не к абсолютному и справедливому, а лишь к тому, чтобы делать все, как другие. Так, когда кто-нибудь откровенно говорит, что рабство необходимо, что мы без него не можем обойтись, что мы впадем в нищету, если оно будет уничтожено, и что поэтому мы должны его поддерживать, это будет сильным, ясным и вполне определенным мнением. Оно почтенно потому, что правдиво, и, если мы посмотрим кругом, большинство людей окажется на его стороне. Но если говорящий начнет при этом вытягивать лицо, вздыхать и приводить тексты из Священного Писания, я склонен думать, что он ничего не стоит.

— Вы слишком безжалостны, Сен-Клер, — сказала Мари.

— Предположим, — продолжал он, — что почему-нибудь цена на хлопок в один прекрасный день внезапно упадет и невольники потеряют всякую ценность. Разве мы не услышим вскоре нового толкования смысла Священного Писания? Какой поток света озарил бы всю церковь и как быстро стало бы всем ясно, что Библия и здравый смысл порицают рабство!

— Как бы то ни было, — сказала Мари, укладываясь на кушетке, — я благословляю Бога за то, что родилась в стране, где существует невольничество. Я считаю рабство справедливым; я чувствую, что это должно быть так, и, во всяком случае, уверена, что не могла бы обойтись без невольников.

— А ты как думаешь, милочка? — спросил отец Еву, которая входила в эту минуту с цветком в руке.

— О чем, папа?

— Как бы ты лучше хотела жить: так, как живет твой дядя в Вермонте, или иметь полный дом слуг, как у нас?

— О, конечно, у нас жить приятнее, — сказала Ева.

— Почему же? — спросил Сен-Клер, гладя ее по голове.

— Потому что у нас больше людей, которых можно любить, — сказала Ева, смотря на него серьезно.

— Это совершенно на нее похоже, — произнесла Мари. — Она всегда скажет что-нибудь странное…

— Разве это странная мысль, папа? — спросила Ева шепотом, садясь к нему на колени.

— Да, пожалуй, для тех людей, среди которых мы живем, милочка, — сказал Сен-Клер. — Но где же была моя маленькая Ева, когда мы обедали?

— Я была в комнате Тома и слушала, как он поет, а тетя Дина принесла мне туда обед.

— Слушала, как поет Том?

— Да, он поет так хорошо о Новом Иерусалиме, о светлых ангелах и о земле Ханаанской!

— Я уверен, что это лучше оперы? Не правда ли?

— О, да, и он научит меня этим песням.

— Уроки пения!.. Ну, твое образование началось!

— Да, он мне поет; я читаю ему Библию, а он мне ее объясняет…

— Вот прекрасная выдумка! — воскликнула Мари, смеясь.

— Том вовсе неплохо толкует Библию; уверяю вас, у него природная склонность к религии. Сегодня рано утром мне нужны были лошади, я зашел в его комнатку над конюшней и услышал, как он проповедует самому себе. Право, я давно уже не слышал ничего более умилительного, чем эта молитва; чисто апостольское усердие.

— Он, быть может, заметил, что вы его слушаете; я знаю эти уловки.

— В таком случае он плохой политик, так как высказывал Богу свое мнение обо мне с полной откровенностью. Том, по-видимому, находит, что мне во многом следует исправиться, и усердно молится о моем обращении.

— Надеюсь, вы примете это к сердцу, — сказала мисс Офелия.

— Вы, кажется, разделяете мнение Тома… — заметил Сен-Клер. — Может быть, я и в самом деле исправлюсь. Как ты думаешь, Ева?