Однажды утром, когда мисс Офелия была занята домашними хлопотами, она услышала снизу голос Сен-Клера:

— Сойдите на минуту, кузина, я хочу что-то показать вам.

— Что такое? — спросила мисс Офелия, спускаясь с лестницы с шитьем в руках.

— Вот что я приобрел для вас, посмотрите, — сказал Сен-Клер и с этими словами выдвинул перед собою малень­кую негритянку лет восьми или девяти.

— Это был один из самых черных образцов африканской расы; ее круглые и блестящие, как стеклянные бусы, глаза быстро перебегали с одного предмета на другой; полуоткры­тый от удивления рот, при виде великолепия гостиной нового господина, показывал белый, блестящий ряд зубов; ее шер­стяные волосы, заплетенные в тоненькие косички, торчали во все стороны. Выражение лица представляло любопытную смесь проницательности и хитрости, прикрывавшихся, точно вуалем, печальной серьезностью и торжественностью. На ней было грязное и разорванное платье, сделанное из самого грубого холста; она стояла прямо, скромно сложив руки на груди. В общем, в ее лице было что-то странное, демоническое или «языческое», как впоследствии говорила мисс Офелия, что внушало глубокий ужас этой доброй женщине.

— Ради Бога, Огюстен, зачем вы привели ее сюда? — обратилась она к Сен-Клеру.

— Чтобы вы занялись ее воспитанием и направили ее на истинный путь. Она мне показалась весьма забавным образчиком вороньей породы… Сюда, Топси! — прибавил он, сви­стнув, как будто звал собаку. — Спой нам песню и покажи, как ты пляшешь.

Каким-то злобным весельем сверкнули глаза негритянки, и звонким, пронзительным голосом запела она странную негритянскую мелодию. Отбивая такт руками и ногами, она быстро кружилась по зале, хлопая руками и постукивая ко­ленями друг о друга, она как бы соблюдала нечто вроде ди­кого и фантастического ритма, извлекая при этом некоторые из тех своеобразных звуков, какими отличается африканская музыка. Затем она сделала один или два прыжка и, испустив протяжный звук, столь же странный и резкий, как свист локомотива, остановилась, сложив руки у пояса, с кротким, тор­жественным и благочестивым видом, которому можно было бы поверить, если бы не хитрые взгляды, искоса бросаемые ею вокруг себя.

Мисс Офелия молчала, ошеломленная от удивления. Сен-Клер, посмеиваясь, смотрел на нее. Наконец, он снова обратился к девочке:

— Топси, вот твоя новая госпожа. Я отдаю тебя ей; смотри, веди себя хорошо!

— Да, хозяин, — отвечала она с кротким, чинным видом, лукаво прищуривая глаза.

— Теперь ты будешь послушной девочкой, слышишь, Топси? — повторил Сен-Клер.

— О, да, хозяин!

И она снова прищурилась, держа руки по-прежнему скрещенными на груди.

— Скажите на милость, Огюстен, что вы делаете? — наконец заговорила мисс Офелия. — Ваш дом и без того переполнен этими бесенятами; нельзя шагу сделать, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из них. Встаешь утром и одного находишь сидящим у своей двери, голова другого выглядывает из-за стола, третий валяется на соломенном тюфяке. С утра до вечера они торчат повсюду, играя, гримасничая, крича и мешая на кухне. Зачем вам еще и эта понадобилась?

— Ведь я же сказал вам. Я привел ее, чтобы вы занялись ею. Вы все проповедуете о воспитании; вот мне и пришло в голову подарить вам совершенно новый экземпляр, первобыт­ную, нетронутую натуру. Испытайте на ней свои силы и на­ставьте на истинный путь.

— Она вовсе не нужна мне, уверяю вас! У меня их боль­ше, чем бы я хотела.

— А! Так вот вы каковы, христиане! Вы готовы основать миссионерское общество и отправить несчастного миссионера на всю жизнь к таким язычникам, как эта девочка. Но ука­жите мне хоть одного из вас, кто захотел бы взять такого язычника в свой дом и лично потрудиться над его воспита­нием? Нет! Когда дело доходит до этого, они оказываются грязными, непривлекательными, требуют слишком много хло­пот и так далее, и так далее.

— Ах, Огюстен, вы ведь знаете, что я совсем не то хо­тела сказать, — видимо, смягчившись, произнесла мисс Офелия. — Как знать? Может быть, это будет действитель­но достойной миссией, — прибавила она, бросая на девочку более благосклонный взгляд.

Сен-Клер затронул чувствительную струну. Добросовест­ность мисс Офелии всегда была настороже. Тем не менее она возразила:

— Право, я не вижу, какая была надобность покупать еще одну, когда в доме их уж и без того столько, что я должна отдавать им все мое время и знание.

— Полноте, кузина! — сказал Сен-Клер, отводя ее в сторону. — Я должен просить у вас прощения за все мои праздные слова. Вы так добры, что вас нельзя задеть. Дело вот в чем: этот ребенок принадлежал чете, содержащей корчму, мимо которой я прохожу ежедневно. Мне тяжело было слышать ее крики и видеть, как хозяева бранят и бьют ее. У нее смышленый и забавный вид; думая, что из нее можно что-нибудь сделать, я ее купил и отдаю вам. Попробуйте, дайте ей хорошее и правильное воспитание в духе Новой Англии, и посмотрим, что из этого выйдет. Вы знаете, я решительно для этого неспособен и хотел бы, чтобы вы по­пробовали.

— Хорошо, я сделаю все, что будет возможно, — отве­чала мисс Офелия. — И она подошла к своей новой воспи­таннице с таким видом, с каким подходят обыкновенно к черному пауку, не собираясь причинить ему зла.

— Она невообразимо грязна и почти голая…

— Так отправьте ее вниз и прикажите вымыть и одеть, — ответил Сен-Клер.

Мисс Офелия повела девочку в кухню. При ее появлении Дина окинула вновь прибывшую не особенно дружелюбным взглядом.

— Решительно не понимаю, — сказала она, — зачем это понадобилась хозяину еще одна негритянка. Надеюсь, ее не заставят вертеться здесь, у меня под ногами!

— Фи! — воскликнули Роза и Джейн с видом величай­шего отвращения. — Пусть лучше она к нам не суется! Что за надобность хозяину в этих черных обезьянах?

— Убирайтесь, пожалуйста! Она такая же негритянка, как и вы, мисс Роза! — воскликнула Дина, принимая послед­ний намек на свой счет. — Вы, кажется, считаете себя бе­лою, а вы — ни белая ни черная; я же предпочитаю быть или тем, или другим.

Видя, что никто из домашней прислуги не возьмется оде­вать и мыть Топси, мисс Офелия должна была сама принять­ся за это с помощью Джейн, услуживавшей крайне недруже­любно и неохотно.

Мы не станем оскорблять благовоспитанных людей, рас­сказывая подробности первого туалета заброшенного ребенка, а между тем какое множество людей обречено жить и уми­рать в такой грязи, одно описание которой расстраивает нер­вы их ближних. Мисс Офелия обладала большой решимостью; она выполнила дело героически, во всех его подробностях, хотя, надо признаться, лицо ее не имело при этом особенно ласкового выражения; в этом случае терпение было наилучшим чувством, какое могли ей внушить ее принципы. Но, когда она заметила на плечах и на спине ребенка царапины и рубцы, неизгладимые следы того образа жизни, какой она вела, сердце ее сжалось от сострадания.

— Поглядите, — сказала Джейн, указывая на рубцы, — вот так сокровище! Наделает она хлопот, вот увидите. Терпеть не могу этих маленьких грязнушек. Не понимаю, зачем это хозяин купил ее!

Предмет этих благосклонных обсуждений выслушивал их с грустным и покорным видом, по-видимому, привычным ему. Только время от времени она украдкой бросала быстрый взгляд на серьги Джейн. Когда наконец ее одели и щетинистые волосы ее упали под ножницами, мисс Офелия с неко­торым удовлетворением заметила, что теперь она более похо­жа на христианку, и начала мысленно строить планы ее воспитания.

Усевшись против Топси, она стала ее расспрашивать:

— Сколько тебе лет, Топси?

— Не знаю, мисс, — ответила та, делая гримасу, от­крывшую все ее зубы.

— Не знаешь, сколько тебе лет? Разве тебе этого нико­гда не говорили? Кто была твоя мать?

— У меня ее никогда не было, — сказала девочка с но­вой гримасой.

— Как! Не было матери?.. Что ты хочешь сказать?.. Где ты родилась?

— Я?.. Я нигде не родилась, — и Топси снова сделала гримасу.

В лице ее было нечто до такой степени необычайное, что, если бы мисс Офелия была нервна, она легко могла бы вообразить, что перед нею черномазый бесенок, явившийся прямо из ада. Но мисс Офелия вовсе не была нервною, а простой деловой особой; поэтому она сказала с некоторой строгостью:

— Дитя, ты мне не должна так отвечать; я не играю с тобою. Ну, скажи же мне, где ты родилась и кто были твои отец и мать?

— Да я нигде не родилась, — возразило маленькое создание с более решительным видом, — у меня никогда не было ни отца ни матери, никого. Я выросла у торговца вместе со многими другими детьми. Старая тетка Сью смотрела за нами.

Ребенок, видимо, говорил правду.

Джейн хихикнула и сказала:

— Э, мисс, сколько есть таких ребят! Торговцы покупа­ют их за бесценок совсем маленькими и воспитывают на про­дажу.

— Сколько времени ты пробыла у твоих последних хозяев?

— Не знаю, мисс.

— Год? Больше или меньше?

— Не знаю, мисс.

— Э, мисс, эти негры ничего не могут сказать; они не знают, что значит время, что такое год; они не знают даже, сколько им лет.

Слышала ли ты когда-нибудь о Боге, Топси?

— Девочка, видимо, не поняла, но сделала привычную гри­масу.

— Знаешь ли ты, кто тебя сотворил?

— Никто! Я никого не знаю, кто меня сотворил, — со смехом сказала Топси.

Судя по тому, как она сощурила глаза, было видно, что эта мысль показалась ей особенно забавной. Она прибавила:

— Я сама росла; никто меня не создал.

— Умеешь ли ты шить? — спросила мисс Офелия, ду­мая, что лучше будет направить свои расспросы на предметы более осязательные.

— Нет, мисс.

— Что ты умеешь делать? Что ты делала у твоих хозяев?

Ходила за водой, мыла посуду, чистила ножи и прислуживала посетителям.

— Они были добры к тебе?

— Я полагаю, что да, — сказал ребенок, бросая хитрый взгляд на мисс Офелию.

Мисс Офелия встала, чтобы прекратить этот неприятный разговор; Сен-Клер стоял тут же, опершись на спинку ее стула.

— Не правда ли, кузина, почва девственная! Вам остается только сеять на ней ваши идеи; искоренять почти нечего.

Взгляды мисс Офелии на воспитание, подобно другим ее идеям, были очень определенны и положительны. То были именно те понятия, которые господствовали в Новой Англии сто лет тому назад и которые и теперь еще сохраняются в некоторых глухих местах, где нет железных дорог. Насколько они поддаются определению, их можно выразить в нескольких словах: выучить детей слушать, когда им говорят, обучить их катехизису, чтению, шитью и сечь их, когда они лгут. И хотя теперь, когда на дело воспитания пролито столько света, эти идеи остались далеко позади, но остается неоспоримым фактом, что наши бабушки воспитали достаточно хороших мужчин и женщин по этой системе, как это могут припомнить и удостоверить многие из нас.

Как бы там ни было, мисс Офелия не знала ничего лучшего и вследствие этого принялась за воспитание своей язычницы с усердием, на какое только была способна. Маленькая негритянка была объявлена личной собственностью мисс Офелии. Видя, что на нее неблагосклонно смотрят на кухне, мисс Офелия решила ограничить сферу ее деятельности и воспитания, главным образом, своей комнатой.

С самоотвержением, какое вполне оценят некоторые из наших читательниц, она решила — вместо того, чтобы спокойно оправлять свою постель, мести комнату и приводить ее в порядок, как она делала это до тех пор, отвергая предложения горничной, — она решила, говорим мы, обречь себя на мученичество, обучая Топси делать это. О! Несчастный день! Те из наших читательниц, кому когда-нибудь приходилось делать то же самое, вполне оценят степень самоотрече­ния мисс Офелии.

Она начала с того, что в первое же утро привела Топси в свою комнату и торжественно начала преподавать ей искусство оправлять постель.

И вот Топси, вымытая, избавленная от всех своих безобразных косичек, некогда составлявших ее радость, одетая в чистое платье и накрахмаленный передник, почтительно стоит перед мисс Офелией с торжественно-печальным видом, всего более пригодным для похорон.

— Теперь, Топси, я покажу тебе, как должна быть по­стлана моя постель. Я очень требовательна в этом отноше­нии, ты должна выучиться аккуратно это делать.

— Хорошо, мисс, — проговорила Топси с глубоким вздохом и видом печальной серьезности.

— Вот, Топси, смотри хорошенько: это — рубец про­стыни; вот это — правая сторона, а это — левая. Будешь ты помнить?

— Да, мисс, — снова говорит Топси, вздыхая.

— Хорошо! Теперь надо разостлать эту простыню вни­зу, — вот так, — и заложить ее под матрац, аккуратно, без складок; видишь?

— Вижу, мисс, — сказала Топси с глубоким вниманием.

— А верхняя простыня должна быть постлана вот таким образом и заткнута в ногах под матрацем, аккуратно, без складок, — вот так, — и узким рубцом надо всегда к ногам.

— Хорошо, мисс, — повторила Топси тем же тоном.

Но надо прибавить, что в то время, как добрая женщина, в пылу своего усердия объяснить на практике, оборачивалась спиною к Топси, эта последняя ухитрилась схватить пару перчаток и ленту и засунуть их в свои рукава. Затем она продолжала стоять в том же положении, с руками, скромно сложенными на груди.

— Теперь, Топси, посмотрим, как ты будешь делать это, — сказала мисс Офелия, снова сдергивая простыни и садясь на ближайший стул.

Топси с самым серьезным видом и очень ловко повторила урок; она тщательно разостлала простыню, расправила каж­дую складку и с начала до конца проявила серьезность и внимание, вполне, удовлетворившие ее учительницу. Вдруг, в ту самую минуту, когда Топси заканчивала уборку, внимание мисс Офелии привлек кончик ленты, выпавший, вследствие неловкого движения, и висевший из рукава девочки. В мгно­вение ока мисс Офелия овладела предметом преступления.

— Это что такое? Гадкая, злая девочка! Ты это украла!

Лента была вытащена из рукава Топси; но она нимало не казалась огорченной. Она глядела на нее удивленно, с видом полнейшей невинности, и воскликнула:

— А! а! Кажется, это — лента мисс Фели? Как это она попала в мой рукав?

— Топси! Гадкая девчонка! Не лги! Ты украла эту ленту!

— Да нет, мисс, уверяю вас! Я ее не крала… я в первый раз в жизни вижу ее.

— Топси, разве ты не знаешь, что лгать дурно?

— Я никогда не говорю неправды, мисс Фели, — отве­тила Топси с видом оскорбленной невинности, — я говорю правду, только правду.

— Если ты станешь повторять мне подобную ложь, я тебя высеку!

— Ах, мисс, если вы будете сечь меня целый день, я все-таки буду говорить то же самое! — сказала Топси, на­чиная хныкать. — Я никогда ее не видела. Эта лента сама влезла в мой рукав. Мисс Фели, верно, оставила ее на по­стели; она лежала в простынях и попала в мой рукав.

Мисс Офелия была до такой степени возмущена этой грубой и наглой ложью, что схватила девочку за плечи и толк­нула ее.

— Гадкая! Не смей мне этого повторять!

От сотрясения из другого рукава выпали на пол перчатки.

— И теперь ты все-таки будешь говорить, что не украла ленты?

Топси призналась, что взяла перчатки, но продолжала стоять на своем относительно ленты.

— Послушай, Топси, если ты мне признаешься во всем, я не высеку тебя на этот раз.

Убежденная этим, со слезами и жалостными уверениями в раскаянии, Топси призналась в краже перчаток и ленты.

— Теперь, Топси, я знаю, что ты украла и другие вещи с тех пор, как вчера я позволила тебе бегать по дому целый день. Если ты взяла что-нибудь, скажи мне сейчас, я тебя не высеку.

— Увы, мисс, я взяла эту красную вещь, которую мисс Ева носит на шее.

— Ах, гадкая девчонка!.. Ну, а еще что?

— Еще взяла красные серьги Розы.

— Принеси мне сию же минуту эти вещи!

— Мисс, я не могу этого сделать: они сгорели.

— Сгорели?! Что за глупость! Сию минуту принеси их мне, или я тебя высеку…

Топси, громко рыдая, со слезами и вздохами стала уве­рять, что она не может их принести, потому что они сгорели.

— Так зачем же ты их сожгла? — спросила мисс Офе­лия.

— Потому что я злая, я страшно злая… Я не могу от этого удержаться.

В эту минуту в комнату случайно вошла Ева с коралловым ожерельем на шее.

— Откуда ты взяла ожерелье, Ева? — спросила мисс Офелия.

— Откуда я его взяла? Да оно на мне целый день.

— А вчера оно было на тебе?

— Конечно, и, что всего смешнее, оно было на мне всю ночь; я забыла его снять, ложась спать.

Мисс Офелия ничего не понимала, и недоумение ее уве­личилось еще больше, когда она увидела Розу с корзиной свежевыглаженного белья на голове и коралловыми сережка­ми в ушах.

— Право! — воскликнула она с отчаянием. — Я не знаю, что делать с этим ребенком! Зачем же ты мне сказала, Топси, что взяла эти вещи?

— Мисс велела мне признаваться, а больше не в чем было признаться, — говорила Топси, вытирая слезы.

— Да разве я просила тебя признаваться в том, чего ты не делала? Это такая же ложь, как и все остальное.

— Да неужели? — сказала Топси с видом простодушногоудивления.

— Вот увидите, — вмешалась Роза, смотря негодующим взглядом на Топси, — вы не добьетесь ни крупицы правды от этого бесенка. На месте массы Сен-Клера, я била бы ее до крови! В другой раз не посмела бы!

— Нет, нет, Роза, — прервала ее Ева властным тоном, какой иногда умела она принимать, — ты не должна так говорить: я не могу слышать, когда так говорят.

— Ах, мисс Ева, вы слишком добры, вы не знаете, как надо обращаться с неграми. Есть только одно средство сде­лать из них что-нибудь — хорошенько их бить, это я вам говорю.

— Роза, замолчите! Больше ни слова об этом!

И глаза ребенка блеснули, а щеки покрылись ярким румянцем.

В одну минуту Роза переменила тон.

— У мисс Евы течет кровь Сен-Клеров; она говорит точно так же, как ее отец, — пробормотала она, выходя из комнаты.

Ева стояла, глядя на Топси. Эти двое детей представляли странный контраст. Одна — прелестная, прекрасно воспи­танная девочка, с золотистой головкой, глубокими глазами, благородным и умным лбом и движениями принцессы; другая — черная, лицемерная, хитрая, подобострастная и смышленая; та и другая — представительницы своих рас: англо­саксонской — продукта вековой цивилизации, могущества, образования, превосходства физического и духовного; и африканской — огрубелой столетиями гнета, порабощения, труда и пороков.

Кто знает? Быть может, какая-нибудь мысль в этом poде мелькнула в уме Евы. Мысли ребенка скорее похожи на смутные, неопределенные инстинкты; а сколько подобных мыслей волновало Еву под влиянием ее благородной натуры, причем она не могла найти слов для их выражения! Пока мисс Офелия резко осуждала злое и гадкое поведение Топси, Ева озабоченно и грустно обернулась к последней.

— Бедная Топси! — сказала она ей. — Бедная Топси! Зачем тебе красть? Теперь о тебе будут заботиться, а я лучше отдам тебе, что хочешь, только не бери потихоньку.

Это было первым сердечным словом, какое услышала Топси в своей жизни. Нежный голос Евы произвел странное впечатление на это дикое, грубое сердце; в круглых зорких глазах Топси блеснуло нечто вроде слезы; но затем Топси вновь засмеялась своим обычным смехом, оскалив зубы.

Слух, всегда воспринимавший только брань и выражения презрения, странным образом делается недоверчивым ко вся­кому проявлению ласки и доброты. Слова Евы были для Топси чем-то шутливым и непонятным, она им не поверила.

Но что было делать с Топси? Мисс Офелия не знала, что придумать. По-видимому, ее система была несостоятельна в данном случае. Она решила об этом подумать. Чтобы выиг­рать время и надеясь, что некоторая таинственная польза, приписываемая вообще темным чуланам, окажет влияние на Топси, мисс Офелия заперла ее в одно из таких помещений.

— Не представляю себе хорошенько, — сказала она Сен-Клеру, — как я справлюсь с этой девочкой. Пожалуй, без розог не обойтись.

— Так секите ее, сколько вашей душе угодно; я предо­ставляю вам полное право делать все, что вам заблагорассу­дится.

— Детей всегда следует сечь; я никогда не слышала, что­бы можно было воспитать их без этого.

— О, конечно, — сказал Сен-Клер, — поступайте так, как вам кажется лучше; я только напомню вам следующее: на моих глазах этого ребенка били кочергой, лопатой, щипцами, всем, что попадалось под руку. Она привыкла к подобного рода внушениям, и мне кажется, что ваши удары розгой дол­жны быть достаточно энергичными, чтобы произвести на нее некоторое впечатление.

— Что же тогда делать?

— Вы ставите серьезный вопрос, кузина, и сделали бы мне большое удовольствие, если б ответили на него сами: что делать с человеком, которым нельзя управлять иначе, как при помощи хлыста? Что предпринять, когда хлыст окажется не­действительным? Это сплошь и рядом бывает у нас на Юге.

— Право, не знаю, я никогда не видывала подобного ребенка!

— У нас немало таких же точно не только детей, но и взрослых мужчин и женщин; как же управлять ими?

— Я решительно не знаю, — ответила мисс Офелия.

— И я также, — прибавил Сен-Клер. — Эти ужасающие жестокости, эти вопиющие факты, которые время от времени проникают в печать, случаи, подобные делу Прю, например, откуда они происходят? Зачастую от постепенного ожесточения обеих сторон: господа делаются все более и более жестокими, рабы — более и более упрямыми. Побои и дурное обращение — все равно, что опиум: по мере того как чувствительность притупляется, приходится увеличивать дозу. Я скоро убедился в этом, когда сделался рабовладельцем и решил никогда не начинать, так как не знал, где я остановлюсь. Мне хотелось сберечь, по крайней мере, свое собст­венное нравственное чувство. В результате мои невольник, похожи на избалованных детей; но, по-моему, это лучше, чем если бы мы были ожесточены друг против друга. Вы много говорили, кузина, о нашей ответственности в воспитании негров; я хотел бы видеть вашу попытку в этом деле над одним ребенком, похожим на тысячи других, живущих среди нас.

— Это ваш общественный строй производит подобных детей, — сказала мисс Офелия.

— Я знаю это, тем не менее они существуют, и постоянно является вопрос: что с ними делать?

— Что касается меня, я не могу сказать, чтобы была благодарна вам за опыт, который вы мне предложили; но, так как, по-видимому, этого требует долг, я буду настойчива; я попробую и сделаю, что могу.

Начиная с этого дня, мисс Офелия принялась за свое новое дело с усердием и энергией, достойными похвалы. Она установила определенные часы работы для Топси и принялась учить ее читать и писать.

В искусстве чтения девочка сделала довольно быстрые успехи; она с удивительной легкостью выучила буквы и вскоре была в состоянии читать легкие вещи. Шитье было более трудным делом. Топси, гибкая, как кошка, и живая, как обезьяна, питала глубочайший ужас в неподвижности, на ко­торую обрекала ее работа иголкой. Она ломала иголки, поти­хоньку бросала их за окно или в щели стен; она запутывала, рвала и пачкала нитки, или же, каким-нибудь незаметным движением, далеко забрасывала весь клубок. Движения ее были ловки, как у опытного фокусника; с таким же искусст­вом она управляла своим лицом. Хотя мисс Офелия не могла не сознавать, что такое множество случайностей происходило не без содействия Топси, тем не менее, благодаря ловкости девочки, ей никогда не удавалось поймать ее с поличным.

Топси вскоре прославилась во всем доме. Она обладала неистощимым талантом для всевозможных смешных выходок, гримас, пантомим, а также в танцах, прыганьи, лазаньи, пе­нии, свисте и подражании различным звукам. Когда она иг­рала, то неизменно была окружена всеми детьми дома, смо­тревшими на нее с открытым ртом от удивления и восторга. Сама Ева казалась иногда очарованной невероятными про­делками Топси, подобно тому, как это делается с голубкой от блестящих глаз змеи. Мисс Офелию несколько тревожил интерес, какой Ева находила в обществе Топси, и она про­сила Сен-Клера запретить это.

— Пустяки! — ответил тот. — Не беспокойтесь за Еву; напротив, общество Топси ей полезно.

— Но это такой испорченный ребенок; разве вы не бои­тесь, что она научит ее чему-нибудь дурному?

— Она не может научить ее дурному. Она могла бы испортить других детей, но зло не может пристать к Еве, как роса к капустному листу.

— Не полагайтесь на это. Я никогда бы не позволила моему ребенку играть с Топси.

— О, вашим детям… может быть… — ответил Сен— Клер, — но моему ребенку это можно. Если бы Ева могла испортиться, с нею это уже давно бы случилось.

Сначала старшие слуги относились к Топси с презрением и недоброжелательством, но вскоре отношение это измени­лось. Было замечено, что со всяким, кто дурно обращался с Топси, всегда случалась какая-нибудь неприятность: у него пропадали серьги или какая-нибудь другая любимая безделушка, или платье вдруг оказывалось все в пятнах или дырках, так что его нельзя было больше надеть. Иногда этот человек случайно натыкался на сосуд с кипятком или же, по выходе на улицу в нарядной одежде, получал на голову целый поток грязной воды; и самое тщательное расследование не могло в таких случаях открыть виновника.

Подозревали Топси и призывали ее на домашний суд, но самым серьезным образом выдерживала допрос и пред­ставляла неопровержимые доказательства своей невиновности; никто не сомневался в том, что это ее проказы, но пря­мых улик не было, а мисс Офелия была слишком справедлива, чтобы наказывать на основании одних предположений.

Кроме того, время для этих проделок выбиралось удиви­тельно удачно, обеспечивая безнаказанность проказницы. Так, например, месть, направленная против горничных Розы и Джейн, неизбежно приводилась в исполнение в те дни, когда они были в немилости у хозяйки, что случалось довольно часто. Можно было быть уверенным, что в такое время всякая жалоба с их стороны не вызвала бы никакого сочувствия. Короче говоря, Топси скоро заставила понять всех, что лучше оставить ее в покое, и ее больше не трогали.

У Топси была масса энергии и ловкости для всевозможных рукоделий, и она все перенимала с изумительной быстротой.

После нескольких уроков она выучилась убирать комнату мисс Офелии с таким совершенством, что даже эта требовательная особа не могла найти никакой погрешности. Невоз­можно было разостлать ровнее простыни и одеяла, лучше взбить подушки, вымести и стереть пыль и привести в поря­док комнату с большей аккуратностью, чем Топси, когда oна хотела; но очень часто она этого не хотела. Если после трех-четырех дней неусыпного наблюдения мисс Офелия воображала, что Топси, наконец, успокоилась и может быть оставлена без присмотра, и сама уходила на час или на два, занимаясь чем-нибудь другим, Топси в несколько минут пе­реворачивала все вверх дном и создавала в комнате невооб­разимый беспорядок. Вместо того, чтобы оправить постель, она снимала наволочки с подушек и зарывалась в них своей шерстистой головой, пока перья не украшали ее во всех на­правлениях; карабкалась на колонны, поддерживавшие полог, и свешивалась оттуда вниз головой; устилала всю комнату простынями и одеялами, наряжала подушки в ночной костюм мисс Офелии и в обществе этого импровизированного лица принималась играть комедию: пела, свистала, делала гримасы перед зеркалом, — одним словом, как выражалась мисс Офелия, «потешала дьявола».

Однажды, по совершенно несвойственной ей рассеянно­сти, может быть, единственной в ее жизни, мисс Офелия оставила ключ в замке своего комода. Возвратившись, она увидела свою великолепную ярко-красную шаль из китайско­го крепа свернутою в виде тюрбана на голове Топси, а ее самое — занятою представлением перед зеркалом.

— Топси! — восклицала в таких случаях мисс Офелия, выходя из терпения. — Топси, как ты смеешь делать подоб­ные вещи?

— Я не знаю, мисс; должно быть, потому, что я очень дурная!

— Право, не знаю, что мне делать с тобой, Топси!

— Увы, мисс! Меня надо сечь; моя прежняя госпожа всегда меня секла; я только и работаю, когда меня секут.

— Но, Топси, я не желаю тебя сечь! Ты можешь пре­красно вести себя, если захочешь. Почему ты не хочешь?

— Я привыкла, мисс, чтобы меня секли; я думаю, что это мне полезно.

Иногда мисс Офелия испытывала и это средство. Топси каждый раз поднимала страшный шум, кричала, выла, про­сила прощения, а через полчаса, забравшись на какой-нибудь выступ балкона и окруженная толпой юных поклонников, вы­сказывала глубочайшее презрение к происшедшему.

— Ну уж хлыст мисс Фели! Он не убьет и комара, ее хлыст! Поглядела бы она, как старый хозяин умел пускать кровь! Ах! Старый хозяин умел это делать! Да!

Топси доставляло большое удовольствие преувеличивать свои недостатки и свое дурное поведение. Очевидно, она считала это своим отличительным достоинством.

— Эй, вы, негры! — говорила она иногда своим слуша­телям. — Знаете ли вы, что все вы грешники? Да, и вы, и все люди грешники, белые — также грешники, это говорит мисс Фели. Но я думаю, что негры самые большие грешники. Господи! Но ни один из вас не грешит больше меня! Я страшно зла! Никто не может со мной справиться! Моя старая госпожа ругала меня с утра до вечера. Я думаю, что я самое злое существо в свете!

Вслед затем Топси кувыркалась и потом вставала на ноги с видом полного удовлетворения, очевидно, гордясь своей испорченностью.

Каждое воскресенье мисс Офелия усердно учила ее катехизису; Топси обладала замечательной памятью и выучивала многое наизусть с быстротой, приводившей ее учительницу в восхищение.

— Какую пользу, думаете вы, принесет ей это? — спро­сил однажды Сен-Клер.

— Детям это всегда полезно… — ответила мисс Офелия.

— Понимают ли они то, что учат, или нет?

— Сначала они действительно не понимают этого, но когда вырастут, — поймут.

— Я еще не достиг этого, хотя готов засвидетельствовать, что вы вкладывали катехизис в мою голову очень основательно, когда я был мал.

— Ах, Огюстен, вы всегда отлично учились и подавали большие надежды.

— А теперь вы уж на меня не надеетесь?

— Я желала бы, чтобы вы и теперь были таким же хорошим, как в детстве.

— О! Я сам бы желал этого, кузина, тем не менее про­должайте обучать Топси катехизису; очень возможно, что из этого что-нибудь выйдет.

Во время всего этого разговора Топси стояла неподвижно, как черная статуя, скромно сложив руки на груди. По знаку мисс Офелии она продолжала:

— Наши прародители, которым Господь предоставил свободную волю, впали в грех, утратив таким образом чисто­ту того состояния, в котором были сотворены.

Произнеся эти слова, Топси с любопытством подмигнула глазом.

— Что такое, Топси?

— Скажите, пожалуйста, мисс, все это было в Кентукки?

— Что это было, Топси?

— Где были наши прародители. Хозяин всегда говорил, что мы все происходим из Кентукки.

Сен-Клер рассмеялся.

— Необходимо объяснять ей значение слов, которым вы ее учите, — сказал он, — иначе она будет понимать их по-своему. Можно подумать, что тут есть какая-то теория эми­грации.

— Перестаньте, Огюстен, разве я могу что-нибудь де­лать, когда вы тут смеетесь?

— Ну хорошо, я не буду больше мешать вашим занятиям, клянусь вам!

— И, взяв газету, Сен-Клер уселся в гостиной, пока Топси не кончила урока. Она отвечала очень хорошо; только иногда она переставляла некоторые слова, совершенно изменяя их смысл, и повторяла свою ошибку, несмотря на все усилия мисс Офелии поправить ее. Тогда Сен-Клер, несмотря на свои обещания, с шаловливым удовольствием потешался над ее ошибками, подзывал к себе Топси и заставлял ее повторять вопреки увещаниям строгой учительницы.

— Что я могу требовать от ребенка, — восклицала мисс Офелия, — если вы сами так себя ведете, Огюстен?

— Это очень дурно! Никогда больше не буду! — отвечал Сен-Клер. — Это смешное маленькое создание так забавно коверкает ваши великие слова.

— Но вы укрепляете ее на ложном пути!

— Ну, что за беда? Одно слово для нее имеет такое же значение, как и другое.

— Но, раз вы хотите, чтобы я ее воспитала, как следует, вы не должны забывать, что это существо разумное и что вы можете иметь на нее дурное влияние.

— О! несчастие! Вы вполне правы! Но, как выражается Топси, я — «такой злой»!

Так продолжалось воспитание Топси около двух лет. Ежедневно мисс Офелия мучилась, читая ей наставления, и, наконец, привыкла к этому, как некоторые люди привыкают к невралгии или мигрени.

Что же касается Сен-Клера, то он забавлялся ребенком, как забавляются, глядя на разные штуки попугая или охотничьей собаки. Когда проделки Топси вызывали общее раздражение, она укрывалась за его стулом, и Сен-Клер всегда выручал ее из беды. Ей перепадали от него мелкие монеты, на которые она покупала орехи и лакомства, щедро оделяя ими других детей дома. Надо отдать справедливость Топси, она была добродушна и щедра, хотя и коварна в самозащите.

Теперь, когда она заняла место среди действующих лиц нашей драмы, мы расстанемся с нею, в надежде, впрочем, видеть ее время от времени на сцене.