Наш друг Том, размышляя о счастливом жребии, который выпал ему в неволе, сравнивал его с участью Иосифа в Египте; и в самом деле, по мере того, как шло время и Сен-Клер ближе узнавал его, это сходство все возрастало.

Сен-Клер был ленив и беспечен по отношению к деньгам. До сих пор покупкой провизии для всего дома занимался Адольф, и, так как он был расточителен не менее своего господина, деньги шли без счета. Привыкнув в течение долгих лет смотреть на интересы своего хозяина, как на свои собственные, Том видел с неудовольствием, которое едва мог сдержать, эту безрассудную трату денег и со спокойным и смиренным видом, свойственным рабам, иногда пытался делать свои указания. Сначала Сен-Клер случайно давал ему кое-какие поручения, но, пораженный его здравым смыслом и деловыми способностями, стал доверять ему больше и больше, пока наконец закупка всего нужного для дома не перешла всецело в его руки.

— Нет, Адольф, нет! — сказал однажды Сен-Клер своему камердинеру, жаловавшемуся на лишение его власти. — Оставь Тома в покое. Ты, правда, отлично знаешь, что нужно купить, но Том, кроме того, умеет рассчитывать. А ведь если никто не будет обращать внимания на деньги, то мы в один прекрасный день можем очутиться вовсе без них.

Пользуясь безграничным доверием своего беспечного хозяина, дававшего банковые билеты не глядя и принимавшего сдачу не считая, Том имел возможность его обманывать и часто подвергался искушениям этого рода; но его удерживала от этого безупречная прямота его натуры, подкрепляемая ис­кренней религиозностью. Сама безграничность доверия, оказываемая такому человеку, заставляла его быть особенно ак­куратным и точным.

Совершенно иное дело — Адольф. Беззаботный и снисходительный к себе, не сдерживаемый хозяином, которому легче было оказывать ему снисхождение, чем исправлять его, он пришел к полному смешению различия междутвоимимоимотносительно себя и своего господина, что иногда даже смущало Сен-Клера. Здравый смысл подсказывал ему, что его отношение к слугам неправильно и опасно; упреки совести мучили его, хотя и недостаточно сильно, чтобы решительно изменить образ действий. Эти же упреки совести вызывали затем новые проявления снисходительности; он легко прощал самые серьезные проступки, говоря себе, что слуги не совершали бы их, если бы он сам исполнял свои обязанности.

Чувство, с каким Том смотрел на своего веселого, красивого и легкомысленного господина, представляло странную смесь преданности, уважения и отеческой заботливости. Том не хуже других знал, что Сен-Клер никогда не читает Библии, не ходит в церковь, что он без стеснения шутит над всем, что ему подвернется под руку, что он проводит воскресные вечера в театре и посещает клубы и ужины гораздо чаще, чем бы следовало. Из всего этого Том сделал вывод, что «хозяин не христианин», вывод, которого он никому не передавал, но который заставлял его молиться на своем простом языке об исправлении господина. Впрочем, Том иногда и высказывался, с особого рода тактом, присущим неграм. Так, например, на следующий день после того воскресенья, о котором мы говорили, Сен-Клер был приглашен друзьями на веселый праздник; часов около двух ночи его привезли в таком состоянии, когда физическая сторона очевидно преобладает над духовной. Том и Адольф помогали ему улечься в постель; последнему это казалось забавным, и он от души смеялся, видя наивный ужас Тома, который был настолько простодушен, что приготовился бодрствовать остальную часть ночи и молиться за своего господина.

— Ну, Том, чего же ты ждешь? — спросил Сен-Клер на другой день, сидя в своей библиотеке в халате и туфлях. Он только что дал ему денег и несколько поручений.

— Разве что-нибудь случилось? — прибавил он, видя, что Том не двигается с места.

— Боюсь, что так, хозяин, — ответил Том с серьезным видом.

Сен-Клер отложил газету, поставил на стол чашку с кофе и посмотрел на Тома.

— Что же такое? В чем дело? У тебя такой торжественный вид, точно ты на похоронах!

Мне тяжело, хозяин. Я всегда думал, что хозяин очень добр ко всем.

— Но разве я не добр? Подойди сюда, скажи, что тебе нужно? Тебе чего-нибудь не дали, говори прямо.

— Хозяин всегда был добр ко мне; мне не на что жаловаться; но есть другой человек, к кому хозяин не добр.

— Как, Том? Говори яснее, что ты хочешь сказать.

— Мне так показалось прошлой ночью; между часом и двумя я раздумывал об этом: хозяин не добр к самому себе.

Том произнес эти слова, повернувшись спиной к своему хозяину и держась за ручку двери. Сен-Клер почувствовал, что он краснеет, но все-таки засмеялся.

— И это все? — спросил он весело.

— Все! — сказал Том и, быстро повернувшись, упал на колени. — О, мой дорогой молодой господин! Я так боюсь, что вы погубите все — и тело, и душу! В прекрасной книге говорится: «Грех жалит, как змея, и кусает, как ехидна».[22]О, мой дорогой господин!

Голос Тома прерывался, и слезы катились по его щекам.

— Ах, ты, бедный мой дурачина! — сказал Сен-Клер, глаза которого также подернулись слезами. — Встань, Том! Обо мне не стоит плакать.

Но Том не поднимался и смотрел на него умоляющими глазами.

— Хорошо! Я не буду больше ходить на эти глупые со­брания, — сказал Сен-Клер, — клянусь честью, не буду. Я, право, не знаю, почему давно не бросил этого; ведь я всегда презирал их и самого себя… А теперь, Том, встань, вытри глаза и ступай по своим делам. Полно, полно! Не за что благословлять меня; я уж вовсе не так хорош, — прибавил он, слегка подталкивая Тома к двери. — Даю тебе честное слово, Том, что больше ты не увидишь меня в таком состоянии.

Том вышел, отирая слезы, но очень довольный.

— Я сдержу данное ему слово, — сказал себе Сен-Клер, затворяя дверь.

И он действительно сдержал его, потому что грубая чувственность не представляла большого соблазна для его натуры.

***

Но кто опишет многочисленные огорчения нашего друга, мисс Офелии, когда она приступила к обязанностям домоправительницы Сен-Клера? Невольники бывают самых разнообразных качеств, в зависимости от характера своих хозяек. На Юге, как и на Севере, есть женщины, обладающие необыкновенным талантом управления и тактичностью в обращении с прислугой. Они, по-видимому, легко и без всякой строгости умеют подчинять всех своей воле и держать в стройном порядке всех членов своего маленького государства, считаясь с особенностями каждого и так уравновешивая недостатки одного достоинствами другого, что в результате получается согласная и правильная система. Такой хозяйкой была миссис Шелби, которую мы уже описали; таких хозяек, вероятно, встречали и наши читатели. Если они редко встречаются на Юге, то лишь потому, что их вообще немного на свете. Здесь их не меньше, чем в других местах. Особенный строй южной жизни дает им блестящую возможность проявлять свои таланты.

Ни Мари Сен-Клер, ни ее мать не были такими хозяйками. Ленивая и беспечная, Мари заставляла думать, что и невольники, воспитанные под ее руководством, были такими же, как она. Она совершенно верно описала мисс Офелии царящий в доме беспорядок, не понимая лишь причины его происхождения.

В первый же день своего вступления в должность мисс Офелия была на ногах в четыре часа утра. Прибрав сама свою комнату, как она делала это со своего приезда сюда, она, к великому удивлению горничной, энергично принялась за осмотр шкафов и кладовых, ключи от которых были у нее в руках.

Кладовая, бельевая, чайная, кухня и погреб — все в этот день подверглось тщательному осмотру. Все сокровенное было вынесено на свет Божий, встревожив население кухни и комнат и вызвав среди домашних дипломатов удивление и ропот на «этих северных леди». Старая Дина, главная кухарка и авторитет в кухонном департаменте, преисполнилась гневом от такого нарушения ее привилегий. Ни один феодальный барон времен Великой хартии, не был более оскорблен посягательством короля на его права.

У Дины был своеобразный характер, и было бы несправедливо не познакомить с ней читателя. Она была прирожденной, настоящей кухаркой, подобно тетушке Хлое, — этот талант свойствен африканской расе; но Хлоя была кухаркой воспитанной, приученной строго исполнять свои обязанности, тогда как Дина была гением-самоучкой и, как все гении вообще, — резка, упряма и в высшей степени взбалмошна. Подобно некоторым новейшим философам, Дина вполне презирала разум и логику и всегда руководилась внутренним убеждением. Здесь она была положительно непобедима: никакое видимое превосходство таланта, авторитет или доводы рассудка — не могли заставить ее поверить, что иной способ действий может быть лучше ее и что заведенный ею порядок может быть хотя бы несколько изменен. Ее прежняя хозяйка, мать Мари, должна была уступить этому; и «мисс Мари», — Дина называла ее так даже после ее замужества, — находила, что легче уступить, чем бороться. Таким образом Дина удержала за собой высшую власть; это было ей легко потому, что она постигла в совершенстве дипломатическое искусство, заключающееся в полной угодливости на словах и такой же независимости на деле.

Дина умела превосходно оправдываться. Для нее было аксиомой, что кухарка не может быть ни в чем виновата. А на Юге в каждой кухне всегда найдется достаточно голов и плеч, на которых кухарка может свалить свою вину и ошибку, оставшись сама непогрешимой. Если не удалось какое-нибудь кушанье, для этого находилось полсотни отговорок: было виновато множество других лиц, на которых Дина обрушивалась с неистощимым усердием. Однако следует заметить, что неудачи у Дины случались весьма редко. Хотя ее приемы были затейливы и сложны, и нисколько не сообразовались ни с временем ни с местом, хотя в ее кухне был такой вид, будто в ней бушевал сильнейший ураган, хотя для каждого предмета у нее было столько же мест, сколько дней в году, — тот, у кого хватило бы терпения дождаться конца, убеждался, что обед всегда подавался в полном порядке и такого качества, что мог удовлетворить самого разборчивого эпикурейца.

В кухне как раз началось приготовление обеда. Дина, любившая все делать не спеша, с промежутками для отдыха и размышления, сидела на полу и курила коротенькую трубку. Это было ее любимое занятие, которому она предавалась всегда, когда чувствовала потребность вызвать прилив вдохновения, призвать домашних муз. Вокруг нее сидела целая куча ребят, которые всегда в изобилии находятся в южных хозяйствах; они лущили горох, чистили картофель, ощипывали кур и делали другие подготовительные работы. Время от времени Дина прерывала свои размышления, чтобы дать затрещину или ударить кого-нибудь по голове вертелом, лежавшим около нее. Вообще Дина властвовала над курчавыми головами с помощью железного жезла и, по-видимому, была уверена, что все они созданы на свете единственно для того, чтобы избавить ее от лишних трудов. Она сама выросла в этой системе и теперь применяла ее в самых широких размерах.

Совершив критический обзор всех хозяйственных отделений, мисс Офелия вошла наконец в кухню. Дина уже знала из разных источников о происходившем и решила занять стойкое оборонительное положение, поклявшись мысленно не уступать ни на шаг, не оказывая наружно сопротивления вводимым реформам.

Кухня занимала обширную комнату с кирпичным полом и большой старинной печью, занимавшей целую стену. Сен-Клер напрасно пробовал убедить Дину заменить ее более удобной современной плитой. Она ни за что не соглашалась. Ни один консерватор в мире не мог бы сильнее Дины отстаивать неудобства, освященные временем.

После своего возвращения с Севера Сен-Клер, под впечатлением порядка в доме дяди, завел в своей кухне целый подбор шкафов, полок и различных приспособлений, простодушно надеясь привести ее в порядок и таким образом облегчить Дине ее работу. Но оказалось, что с равным успехом он мог бы подарить их белке или сороке. Чем больше 6ыло в кухне полок и шкафов, тем больше Дина находила мест, чтобы прятать тряпки, гребенки, старые башмаки, ленты, выброшенные искусственные цветы, старые шляпы и другие ценные вещи, составлявшие ее гордость…

Когда мисс Офелия вошла в кухню, Дина не поднялась, а продолжала с величавым спокойствием курить свою трубку, искоса следя за движениями новой хозяйки и делая вид, что занята присмотром за помогавшими ей детьми. Мисс Офелия выдвинула один из ящиков.

— Для чего этот ящик, Дина! — спросила она.

— Для разных вещей, мисс.

По-видимому, так оно и было. Из его разнообразного содержимого мисс Офелия вынула прежде всего прекрасную камчатную скатерть в кровяных пятнах, очевидно, служившую для завертывания сырого мяса.

— Что это такое, Дина? Неужели ты завертываешь мясо в столовое белье твоей госпожи?

— О, Господи, мисс! Я не могла найти ни одной тряпки, и это мне подвернулось под руку… Я отложила ее, чтобы стирать, вот почему она попала сюда.

— Какая небрежность! — пробормотала мисс Офелия, продолжая перерывать ящик. Она вынула из него сначала терку и несколько мускатных орехов, потом молитвенник методистов, несколько грязных носовых платков, шерсть для вязанья и начатый чулок, трубку и табак, несколько сухарей, два блюдца из золоченого фарфора с какой-то мазью, старый башмак, кусок фланели, в котором было старательно завернуто несколько головок луку, камчатные салфетки, пару грязных кухонных полотенец, штопальные иголки и наконец несколько разорванных газет, из которых сыпались какие-то травы.

— Где ты держишь мускатные орехи, Дина? — спросила мисс Офелия голосом человека, внутренне молящего Бога послать ему терпение.

— Где придется, мисс; вот в этой треснувшей чашке и здесь, в этом шкафу.

— И вот еще несколько штук в терке, -— сказала мисс Офелия.

— Ну что ж! Я положила их туда сегодня утром; я люблю иметь все под рукой… Эй, Джейк, что ты там делаешь? Я тебе задам! — прибавила она, шлепая преступника ложкой.

— Что это такое? — продолжала мисс Офелия, показывая блюдечко с мазью.

— Тут? Это мой жир для волос. Я положила его сюда, чтобы иметь под рукой.

— Как! Ты берешь для этого посуду из дорогого сервиза?

— Ах, это оттого, что я торопилась, мне было некогда. Но я хотела переложить его сегодня.

—А салфетки зачем здесь?

— Эти салфетки я положила сюда, чтобы отдать в стирку.

— Разве у тебя нет места, куда класть грязное белье?

— Как не быть! Масса Сен-Клер купил для этого сундук; но я всегда делаю бисквиты на его крышке и иногда ставлю на него разные вещи, так что неудобно его открывать.

— Почему же ты не месишь тесто на лотке?

— Там набирается столько посуды и других вещей, что никогда нет места.

— Но ты должна мыть посуду и убирать ее.

— Мыть посуду! — воскликнула высокой нотой Дина, гнев которой начинал брать верх над обычной почтительностью. — Что понимают барыни в нашей работе? Разве хозяин дождался бы обеда, если б я тратила все время на мытье и уборку посуды? Мисс Мари никогда не говорила мне об этом!

— Хорошо! А зачем здесь эти луковицы?

— А! Вот где они… Вот куда я их положила! Никак не могла вспомнить! Эти луковицы я нарочно хранила для сегодняшнего рагу… Я и забыла, что завернула их в эту фланель.

Мисс Офелия приподняла бумагу с сушеной зеленью.

— Мисс напрасно это трогает! Я люблю держать вещи там, где могу их найти, когда мне это нужно, — сказала Дина более решительным тоном.

— Разве тебе нужны и эти дыры в бумаге?

— Они очень удобны, чтобы из них вытряхивать зелень.

— Но ведь она просыпается в ящик?

— Господи! Конечно, она высыплется, если мисс будет все так ворошить! Вот посмотрите! — сказала она в замешательстве, подходя к ящику. — Пусть только мисс уйдет наверх, пока я все приберу, у меня все будет в порядке; но я ничего не могу делать, когда господа толкутся здесь и мешают… Сэм, зачем даешь ребенку эту сахарницу? Я тебе задам, если ты не будешь смотреть за ними!

— Я обойду всю кухню и приведу все в порядок раз и навсегда, Дина; затем твое дело будет поддерживать.

— Боже мой! Мисс Фелия! Разве это господское дело? Я никогда не видела, чтобы барыни убирали! Старая госпожа и мисс Мари никогда этого не делали, по крайней мере, я не знаю — какая в этом надобность?

Дина с негодованием переходила с места на место, пока мисс Офелия складывала и разбирала посуду, высыпала де­сятки ящиков с сахаром в одно место, собирала салфетки, скатерти и полотенца для стирки, мыла, вытирала, приводила все в порядок собственными руками с энергией и быстротой, поражавшими Дину.

— Господи! Если все барыни на Севере таковы, то они совсем не барыни, — шептала она на приличном расстоянии кому-то из своей свиты. — Когда придет день чистки, моя кухня в таком же порядке, как и всякая другая. Но я не могу терпеть, чтобы барыни мешались не в свое дело и клали мои вещи там, где мне их не найти.

Из чувства справедливости, мы должны сказать, что ино­гда у Дины были настоящие припадки преобразования и оп­рятности — она называла их «днями чистки». В эти дни она, охваченная усердием, вытряхивала содержимое ящиков на пол и на столы и в семь раз увеличивала обыкновенный беспорядок. Затем она закуривала трубку, обдумывала на досуге свои планы относительно порядка, осматривала различные вещи и обсуждала их пригодность. Свою юную команду она заставляла изо всех сил тереть луженую посуду, и в продолжение нескольких часов в кухне был полный хаос; тем, кто спрашивал, в чем дело, она объяснила, что занимается «чисткой ». «Она не может допустить, чтобы все оставалось по-старому, и приучает молодежь поддерживать порядок». Сама Дина вполне искренне полагала, что была душою порядка и что только малыши и все другие домашние мешают ей достигнуть совершенства в этом отношении. Когда вся луженая посуда была вычищена, столы — выскоблены добела и все лишнее было запрятано по разным углам, Дина надевала светлое платье, чистый передник и высокий шелковый тюрбан и приказывала своим ребятам убираться из кухни, так как теперь все у нее должно быть чисто. Правда, эти периодические чистки часто были неудобны для всего дома: Дина приобретала такую неумеренную привязанность к своей вычищенной посуде, что было почти невозможно заставить ее употребить посуду в дело, по крайней мере, до тех пор, пока ее рвение в чистоте не ослабевало.

Через несколько дней все области домашнего хозяйства были совершенно преобразованы мисс Офелией по строгой системе. Но там, где успех зависел от содействия невольников, ее труды походили на работу Сизифа или Данаид. Однажды, в отчаянии, она обратилась к Сен-Клеру:

— В этом доме совершенно невозможно поддерживать какой-нибудь порядок!

— Конечно, невозможно! — сказал Сен-Клер.

— Такого неаккуратного ведения дела, таких трат и путаницы я нигде не видывала.

— Вполне уверен.

— Вы не относились бы к этому так равнодушно, если бы сами вели хозяйство.

— Милая кузина, вам следует понять раз навсегда, что мы, рабовладельцы, разделяемся на два класса: угнетателей и угнетаемых. Более добродушные и не прибегающие к строгости должны приучить себя ко многим неудобствам. Если мы добровольно держим вокруг себя толпу невежественных, недисциплинированных людей, мы должны брать на себя и последствия этого. Я встречал людей, которые, благодаря особому такту, могли создавать порядок, не прибегая к строгости; но я не принадлежу к числу их и поэтому давно уже махнул на все рукой. Я не хочу бить и мучить этих бедняков, и они это знают; они знают также, что власть в их руках.

— Но как это не иметь ни времени, ни места, ни порядка!.. Возможно ли, чтобы все шло как попало!

— Дорогая вермонтка, ваши соотечественники вплоть до Северного полюса придают величайшую цену времени. Зачем время человеку, у которого его вдвое более, чем ему нужно? Что же касается порядка и аккуратности, зачем они тому, у кого нет другого дела, как лежать на софе и читать: не все ли равно — будет ли завтрак или обед подан раньше или позже? Дина, например, подает превосходный обед: суп, ра­гу, жаркое, десерт, мороженое и прочее, и все это извлекает из хаоса и глубокой тьмы своей кухни. Я нахожу в ее дейст­виях нечто таинственное, но Боже сохрани туда и смотреть, как они там курят, болтают и стряпают, вы тогда ничего не захотите есть. Моя добрая кузина, освободите себя от этого! Это хуже католической епитимьи и принесет столько же пользы. Вы только портите себе характер и совершенно сби­ваете с толку Дину. Предоставьте ей идти своей дорогой.

— Но, Огюстен, вы не знаете, в каком состоянии я на­шла все…

— Я не знаю? Разве не известно, что скалка для теста находится у нее под кроватью, а терка для мускатных оре­хов — в кармане вместе с табаком? Что у нее шестьдесят пять различных сахарниц в разных углах дома? Что она вы­тирает посуду один день столовой салфеткой, а другой — обрывком старой юбки? Но важнее всего, что она готовит превосходные обеды и великолепно варит кофе. Вы должны судить ее, как судят полководцев и государственных лю­дей — по ее успехам.

— Но расходы, траты…

— О, что касается этого — заприте все, что возможно, держите у себя ключи, выдавайте по мелочам и никогда не спрашивайте о том, что осталось. Это самое лучшее.

— Это меня беспокоит, Огюстен; я не могу отделаться от мысли, что ваши слуги не совсем честны. Уверены ли вы, что на них можно положиться?

При виде серьезного и встревоженного лица, с которым мисс Офелия предложила ему этот вопрос, Огюстен громко расхохотался.

— О, кузина! Вот это прекрасно! Честны! Как будто от них можно этого требовать! Честны! Конечно, нет, кузина: они далеко не честны. И зачем им быть честными? Что могло сделать их такими?

— Почему же не учить их?

— Учить? Хорошая штука! Какие же уроки я должен давать им, и как я похож на учителя! Что касается Мари, у нее достаточно энергии, чтобы убить всех негров плантации, если бы я ей позволил; но она сама была бы не в силах помешать им нас обкрадывать.

— Разве среди них совсем нет честных?

— Конечно, есть: иногда встречается человек, по природе такой простой, правдивый и верный, что самое худшее влияние не может его испортить. Но, видите ли, цветной ребенок с самого раннего детства чувствует и видит, что ничего не может делать открыто. Ему надо притворяться перед своими родителями, хозяйкой, перед молодым хозяином или мисс, которые играют с ним. Он по необходимости неизбежно приучается к обману и хитрости. От него странно ожидать иного, и его нельзя за это наказывать. Что же касается честности, то невольник содержится в таком зависимом, полудетском состоянии, что нет возможности внушить ему понятие о собственности и вдолбить в голову, что имущество его хозяина не принадлежит ему, если он и может им завладеть. Я даже не понимаю, как они могут быть честными. Такой человек, как Том, это… настоящее нравственное чудо!

— Но что же будет с их душой? — спросила мисс Офелия.

— Это, я полагаю, меня не касается, — ответил Сен-Клер. — Я занимаюсь только фактами настоящей жизни. Факт заключается в том, что вся эта раса, по общему мнению, предназначена на жертву дьяволу, ради нашей выгоды в этом мире; к чему это приведет нас в будущей жизни — не знаю.

— Но это ужасно! — воскликнула мисс Офелия. — Вы должны стыдиться самого себя!

— Право, не знаю — стыжусь ли я? Мы все живем в хорошем обществе, идущем по торной дороге. Повсюду одна история: высшие классы эксплуатируют в свою пользу тело, ум и душу низших. То же самое в Англии и везде; и христианский мир в добродетельном негодовании, смотрит на нас с ужасом только потому, что мы делаем это в несколько иной форме, чем они.

— В Вермонте совсем не то!

— Это верно: в Новой Англии и свободных штатах дело обстоит лучше, я согласен… однако звонит колокол: оставим лучше спор о Юге и Севере и пойдем обедать.

***

В тот же день вечером мисс Офелия, зайдя в кухню, услышала возгласы черномазых ребят:

— Смотрите, смотрите! Ван-Прю идет по дороге и вор­чит, как всегда.

В кухню вошла высокая и худая негритянка, неся на го­лове корзину со сладкими пирожками и хлебцами.

— А! Прю, вот и ты наконец! — воскликнула Дина.

У Прю было мрачное выражение лица и глухой грубоватый голос. Она поставила корзину, села на нее и, упершись локтями в колени, проговорила:

— Господи! Умереть бы скорее!

— Почему ты хотела бы умереть? — спросила мисс Офелия.

— Тогда кончились бы мои несчастия, — отрывисто ответила женщина, не поднимая глаз.

— А зачем же ты напиваешься, чтобы тебя били, Прю? — сказала миловидная горничная-квартеронка, покачивая коралловыми серьгами.

Женщина мрачно взглянула на нее.

— Может быть, и ты дойдешь до этого когда-нибудь. Посмотрела бы я на тебя; тогда ты была бы рада выпить хоть каплю, чтобы забыть свое горе.

— Послушай, Прю, покажи свои пирожки, — сказала Дина, — вот мисс заплатит тебе за них.

Мисс Офелия взяла десятка два пирожных.

— Джейк, — закричала Дина, — на верхней полке, в сломанной коробке есть несколько билетов, достань и принеси их сюда.

— Какие билеты? Зачем они? — спросила мисс Офелия.

— Мы покупаем эти билеты у ее хозяина и отдаем их Прю за хлеб.

— А когда я возвращаюсь домой, они считают деньги и билеты и, если чего-нибудь не хватает, бьют меня до полусмерти.

— И поделом, — сказала молоденькая горничная Джейн, — если ты тратишь их деньги, чтобы напиваться; ведь она это делает, мисс.

— И буду так делать: иначе я не могу жить; я хочу напиться, чтобы забыть мое горе.

— Это очень дурно и глупо — красть деньги у хозяина, чтобы превращаться в животное, — сказала мисс Офелия.

— Все это правда, мисс; но я буду это делать: да, буду. Господи, как бы я хотела умереть и не чувствовать горя!

Бедная старуха медленно поднялась на ноги и поставила корзину на голову; но перед уходом она взглянула на девушку-квартеронку, которая все еще стояла и покачивала сережками.

— Ты воображаешь, что очень хороша в таком виде? Трясешь головой и смотришь на всех свысока. Ты еще долго проживешь, пока сделаешься такой же несчастной, измученной и старой, как я. Бог о тебе также вспомнит. Вот тогда ты начнешь пить, пить, пить, пока пьянство не увлечет тебя в ад!.. И поделом, поделом! — И, проворчав сквозь зубы еще несколько злых пожеланий, старуха ушла.

— Отвратительная старая тварь! — сказал Адольф, пришедший за теплой водой для бритья господину. — Если я был ее хозяином, я бил бы ее еще больше.

— Это, пожалуй, было бы трудно, — ответила Дина, — вся спина у нее в таком виде, что она уже не может завязать юбки.

— По-моему, — сказала Джейн, — не следовало бы подобных тварей пускать в порядочные дома. Как вы думаете, мистер Сен-Клер? — прибавила она, кокетливо кивая головой Адольфу.

Заметив кстати, что кроме вещей своего господина, Адольф имел обыкновение присваивать себе его имя и адрес, таким образом в кружках мулатов Нового Орлеана он был известен под именем мистера Сен-Клера.

— Я совершенно с вами согласен, мисс Бенуар, — отве­тил Адольф.

Бенуар — была девичья фамилия Мари Сен-Клер, а Джейн была одной из ее служанок.

— Позвольте спросить вас, мисс Бенуар, эти сережки появятся завтра вечером на балу? Они действительно очаро­вательны.

— Вот до чего может дойти дерзость этих мужчин! — сказала Джейн, тряся хорошенькой головкой и снова застав­ляя звенеть свои сережки. — Я не буду танцевать с вами, если вы будете задавать еще мне подобные вопросы.

— О, вы не будете так жестоки! Я умираю от желания узнать — придете ли вы туда в вашем чудном красном платье…

— Что такое? — спросила Роза, хорошенькая маленькая мулатка, только что спустившаяся с лестницы.

— Да вот мистер Сен-Клер позволяет себе вольности…

— Клянусь честью, — прервал Адольф, — беру в сви­детельницы мисс Розу.

— Знаю, знаю, — ответила та, бросив лукавый взгляд на Адольфа, — он известный нахал; я сама постоянно сер­жусь на него.

— Ах, леди, леди! — воскликнул Адольф. — Вы вдво­ем разобьете мое сердце; в одно прекрасное утро меня найдут мертвым в постели — ив этом будете виноваты вы!

— Послушать только этого ужасного человека! — И обе «леди» залились смехом.

— Уходите-ка отсюда, — сказала Дина, — я не могу пе­реносить вашей болтовни в кухне; от нее голова идет кругом.

— Тетушка Дина не в духе, потому что не может идти на бал, — заметила Роза.

— Очень мне нужны ваши цветные балы!.. Как ни старай­тесь казаться белыми, вы все-таки такие же негры, как и я.

— Между тем тетка Дина каждый день помадит свою гриву, чтобы она была гладкой, — сказала Джейн.

— И несмотря на это, шерсть остается шерстью, — при­бавила Роза, лукаво встряхивая длинными шелковистыми ку­дрями.

— Ну хорошо, — возразила Дина, — разве для Бога не все равно — что шерсть, что волосы? Спросите у миссис, что лучше — две таких девушки, как вы, или одна женщина, как я. Ну, ступайте, уходите; нечего вам здесь делать.

В эту минуту разговор должен был прерваться по двум причинам: с лестницы послышался голос Сен-Клера, спрашивавшего Адольфа, не думает ли он заставить его ждать до завтра воду для бритья, а мисс Офелия, выйдя из столовой, сказала:

— Джейн и Роза, что вы там бездельничаете? Идите сюда и займитесь работой.

Наш друг Том, находившийся в кухне во время разговора со старой продавщицей пирожного, вышел вслед за нею на улицу. Он видел, как она шла, испуская время от времени заглушенные стоны. Наконец она поставила корзину на ступеньки крыльца и стала поправлять старую полинялую шаль, покрывавшую ее плечи.

— Дай, я понесу немного твою корзину, — сочувственно сказал Том.

— Зачем это? — возразила женщина. — Мне не нужна помощь.

— Ты или больна, или расстроена, — сказал Том.

— Я не больна, — отрывисто ответила Прю.

— Мне хотелось бы убедить тебя не пить более, — сказал Том, серьезно глядя на нее. — Разве ты не знаешь, что губишь и тело и душу?

— Я знаю, что пойду в ад, — мрачно проворчала старуха, — нет надобности говорить мне об этом. Я безобразна, зла и должна идти в ад. О, Господи! Хоть бы уж поскорее быть там!

Том содрогнулся, слыша эти ужасные слова, произнесенные с отчаянием и горечью.

— Бедняга! Помилуй тебя Бог! Ты никогда ничего не слышала об Иисусе Христе?

— Иисус Христос? Кто это Такой?

— ЭтоГосподь, — ответил Том.

— А! Я, кажется, слышала о Господе, о страшном суде и о муках. Да, я слышала об этом.

— Но разве тебе никто никогда не говорил, что Иисус Христос любит нас, бедных грешников, и что Он умер за нас?

— Я ничего об этом не знаю, — сказала женщина, — меня никто больше не любил с тех пор, как умер мой бедный старик.

— Где же ты выросла?

— Там, в Кентукки. Один человек заставлял меня ро­дить детей для продажи; как только они подрастали, он их продавал. Потом он продал и меня одному негроторговцу, у которого меня купил хозяин.

— Почему ты стала пить?

— Чтобы заглушить свое горе. Здесь у меня родился ребенок. Я думала, что мне позволят его воспитать, так как хозяин не торговец. Это был самый красивый из всех моих детей! И миссис сначала как будто очень его любила, потому что он никогда не плакал и был хорошенький, кругленький. Но миссис заболела; я ухаживала за ней, схватила лихорадку, и молоко у меня пропало, а ребенок так исхудал, что от него остались кости да кожа; а миссис не хотела покупать для него молока; она говорила, что он отлично может есть то же, что и другие. Ребенок все худел и стал кричать, так кричать, что миссис рассердилась и говорила, что он несносен, что она хотела бы, чтобы он умер, и не отпускала меня даже ночью, под предлогом, что он не дает мне спать и мешает работать. Она заставила меня спать в ее комнате, и я должна была оставить ребенка совершенно одного, в далекой мансарде, и там однажды ночью он до того раскричался, что умер. Тогда я начала пить и буду пить. Я буду пить, хотя бы это довело меня до ада. Хозяин сказал, что я пойду ад; а я ему говорю, что я уж и теперь в аду…

— Ах, ты, бедная! — сказал Том. — Неужели никогда никто не говорил тебе, как Христос любит тебя и умер за тебя? Неужели тебе не говорили, что Он желает помочь тебе и взять тебя на небо, и что там ты отдохнешь наконец?

— Вот еще, пойду я на небо!.. — сказала женщина. Разве там нет белых?.. Воображаю, как бы они там меня мучили. Я лучше хочу идти в ад и быть подальше от хозяина и госпожи; да, там гораздо лучше!

И, с глухим стоном, она снова поставила корзину на голову и пошла дальше.

Том грустно повернул к дому. Войдя во двор, он встретил маленькую Еву с венком из тубероз на голове, сияющую от радости.

— Ах, Том! Вот и ты! Как я рада, что нашла тебя! Папа сказал, чтобы ты запряг пони и повез меня кататься в моей новой колясочке! — воскликнула она, беря его за руку. — Но что с тобой, Том? Отчего ты такой скучный?

— Мне грустно, мисс Ева; но я сейчас запрягу вам лошадок.

— Скажи мне, Том, отчего тебе грустно? Я видела, что ты сейчас говорил со старой Прю.

Том просто и серьезно передал Еве историю бедной женщины. Ева не прерывала его, не удивлялась и не плакала, как сделали бы другие дети. Во время рассказа Тома щечки ее побледнели, глаза затуманились серьезностью; она скрестила руки на груди и глубоко вздохнула.