Том скоро понял, на что он мог надеяться и чего опасаться в своем новом положении. Он был ловким и дельным работником и по привычке по своим правилам делал все быстро и добросовестно. Благодаря спокойному и миролюбивому характеру, он надеялся отстранить от себя неослабным трудом, по крайней мере, часть неприятностей, связанных с его положением. Дурное обращение, которому он был свидетелем, болезненно подавляло его, но он решил исполнять свое трудное дело с благочестивым терпением, поручив себя Тому, Кто судит справедливо, и надеясь рано или поздно на лучшее будущее.

Легри, со своей стороны, с удовольствием замечал, как надежен может быть для него Том. Он оказался превосходным работником, но это не мешало Легри питать к нему затаенную злобу, естественную антипатию злых людей к добрым. Легри чувствовал, что, когда он поступал грубо и жестоко с теми, кто не мог ему сопротивляться, Том замечал это. Такова уже неуловимая власть общественного мнения, что иногда даже безмолвное осуждение невольника может раздражать господина. Легри подозрительно смотрел на проявляемую постоянно Томом нежность и сострадание к своим товарищам по несчастию, что было для негров необычно. Покупая Тома, он имел в виду сделать из него надсмотрщика, которому мог бы поручать на время своих коротких отлучек управление делами. Но, по мнению Легри, управитель должен быть суровым и неумолимым. Легри решил принудить его к этому; едва прошло несколько недель со времени прибытия Тома на плантацию, как хозяин приступил к его воспитанию в этом направлении.

Однажды утром, когда все невольники собрались идти в поле, новое лицо привлекло внимание Тома. Это была высокая, стройная женщина, с маленькими руками и ногами, одетая тщательно и прилично. На вид ей можно было дать лет тридцать пять — сорок, и, раз увидав это лицо, забыть его было невозможно. Оно носило на себе отпечаток какой–то странной, мучительной и романтической истории. Ее высокий лоб с великолепными бровями, прямой, правильный нос, изящный рот и грациозные очертания головы и шеи ясно указывали на былую красоту. Но горе, долгое, молчаливое горе, наложило на это лицо глубокие морщины. Цвет лица ее был желтый и болезненный, щеки ввалились, все тело ее казалось истощенным. Но всего более поражали в ней глаза — большие, черные, отененные длинными, черными как смоль ресницами, блуждающие и скорбные. Каждая черта лица, каждый изгиб подвижных губ, каждое движение ее тела, казалось, выражали неприступную гордость и бросали вызов, тогда как взгляд ее был полон глубокого и мрачного отчаяния, составляя поразительное противоречие с гордостью и презрением, проявлявшимся во всей ее фигуре.

Откуда она? Кто она? Том не знал. Он увидел ее впервые, когда она шла возле него, гордая и невозмутимая; вот все, что он знал о ней. Но невольники, видимо, знали ее; это было заметно по их насмешливым взглядам и по сдерживаемому злорадству полуголодной толпы, окружавшей ее.

— Так вот где она наконец! — говорил один.

— Хе–хе–хе, — смеялся другой. — Ты увидишь, как здесь хорошо. Тоже барыня!..

— Посмотрим ее на работе…

— Хотел бы я знать, попадет ли ей вечером, как нам?!.

— Посмотреть бы, как ее будут стегать!..

Женщина не обращала никакого внимания на эти насмешки и продолжала идти с тем же видом сердитого презрения, как будто ничего не слышала. Том, живший до тех пор среди образованных и воспитанных людей, понял каким–то чутьем по ее виду и походке, что она принадлежала к этому же кругу, и тщетно спрашивал себя — каким образом очутилась она в таком унизительном положении. Она не смотрела на него и не говорила ни слова, хотя от дома до поля все время находилась возле него.

Том скоро принялся за работу, время от времени бегло взглядывая на женщину. Она с природной ловкостью исполняла свою работу, которая, по–видимому, давалась ей легче, чем другим; аккуратно и проворно собирала она хлопок с тем же видом презрения, с которым как будто относилась и к работе и к унизительному положению, в какое она попала.

В течение дня Тому пришлось работать рядом с мулаткой, купленной на аукционе одновременно с ним. Она, видимо, сильно страдала, и Том слышал, как она шептала молитву; шатаясь и дрожа всем телом, она, казалось, готова была упасть в обморок. Он молча подошел к ней и переложил ей из своего мешка несколько горстей хлопка.

— О, нет, нет! — воскликнула женщина с выражением удивления. — Тебе будет плохо.

В ту же минуту появился Сэмбо. Он, очевидно, особенно ненавидел эту женщину и, размахивая кнутом, грубо закричал:

— Как? Что такое? Люси плутует, а?

В то же время он сильно ударил женщину ногой и хлестнул кнутом по лицу Тома.

Том молча принялся за работу, но истощенная женщина упала в обморок.

— Я заставлю ее очнуться! — закричал Сэмбо с грубым смехом. — Я дам ей кое–чего получше камфоры. — И, вынув из рукава булавку, он воткнул ее по самую головку в тело несчастной. Женщина глухо простонала и приподнялась.

— На ноги! За работу, живо! Иначе я покажу тебе другое.

Сделав над собой нечеловеческое усилие, женщина принялась за работу с отчаянной быстротой.

— Старайся так продолжать, — сказал Сэмбо, — иначе, бьюсь об заклад, ты сегодня же вечером пожалеешь, что не околела теперь.

— Я и сейчас жалею, — прошептала бедная женщина.

Том слышал эти слова; через минуту она прибавила:

— О, Господи! Долго ли еще? Господи, отчего Ты не придешь к нам на помощь?

Том подвинулся опять и положил в мешок женщины весь хлопок, бывший в его мешке.

— Ой, нет, не надо! Ты не знаешь, что они с тобой сделают! — сказала женщина.

— У меня больше сил, чем у тебя, перенести это, — сказал Том.

Он снова вернулся на свое место; все это произошло в несколько секунд.

Вдруг странная женщина, которую мы только что описали, которая была близко от них и слышала последние слова Тома, подняла на него свои черные глаза и пристально на него посмотрела, потом, взяв несколько горстей из своего мешка, она бросила их в мешок Тома.

— Ты, видно, не знаешь здешних порядков, — сказала она, — иначе ты не стал бы этого делать. Через месяц ты не будешь больше помогать другим: с тебя довольно будет беречь собственную шкуру.

— Как будет угодно Богу, миссис, — возразил Том, невольно обращаясь с почтительностью, как он говорил обыкновенно с госпожами, которым служил.

— Бог никогда не посещает этих мест, — ответила с горечью женщина, быстро продолжая свою работу.

И снова презрительная улыбка искривила ее губы.

Но надсмотрщик видел ее с другого конца поля; в минуту он был уже возле нее и, размахивая кнутом, кричал торжествующим тоном:

— Как! И ты плутовать? Вперед! Ты теперь в моей власти! Слушайся! Иначе я заставлю тебя поплясать.

Точно молния вдруг осветила ее черные глаза, раздув ноздри, она выпрямилась перед Сэмбо и устремила на него взор, сверкавший негодованием и презрением.

— Собака! — воскликнула она. — Тронь меня, если смеешь! Я могу еще отдать тебя на растерзание собакам, сжечь живым или изрубить в куски! Мне стоит только сказать слово!

— Почему же, черт возьми, вы здесь, мисс Касси? — залебезил Сэмбо, отступая назад. — Я вовсе не хотел обидеть вас.

— Так держись подальше.

Надсмотрщик только этого и хотел, видимо, у него было дело на другом конце поля.

Женщина принялась работать с поразительной быстротой, приводившей Тома в удивление. До наступления вечера ее корзина была полна и умята, а между тем несколько раз она перекладывала из нее в мешок Тома. Солнце давно уже село, когда усталая толпа невольников подошла с корзинами на головах к зданию, где хлопок взвешивался и убирался. Легри был там, занятый разговором со своими двумя надсмотрщиками.

— Этот Том доставит нам много хлопот, — говорил Сэмбо, — он все время клал хлопок в мешок Люси. Если хозяин не примет мер, он убедит всех негров, что с ними дурно обращаются.

— Ах, черномазый дьявол, — сказал Легри, — придется его проучить, не так ли, братцы?

Оба негра одобрительно засмеялись.

— Да, уж никто лучше массы Легри не умеет проучить негра; сам черт не обыграет хозяина в этой игре, — сказал Квимбо.

— Самое лучшее средство выбить из него дурь — заставить его кого–нибудь выпороть. Пусть приучается.

— Хозяину много будет труда с ним!

— Тем не менее, надо так сделать, — сказал Легри, перевертывая во рту табак.

— Вот еще, — прибавил Сэмбо, — эта Люси самая плохая баба на плантации.

— Берегись, Сэм, кажется, у тебя что–то есть против нее, а?

— Да ведь хозяин знает, как она упряма; она не хотела идти ко мне в хижину, когда вы ей это приказали.

— Я заставил бы ее кнутом, — сказал Легри, сплевывая, — но сейчас такая спешная работа, что ее нельзя бить; она слаба, а слабые женщины готовы дать убить себя, лишь бы настоять на своем.

— Да эта Люси совершенная дрянь, ленива и зла, ничего не хочет делать; Том работал за нее.

— Правда? Хорошо же! Том будет иметь удовольствие наказать ее кнутом; это ему будет хорошей практикой, да и бабу он не так исколотит, как вы, черти!

— Хо! хо! ха! ха! — загоготали негодяи дьявольским смехом, как бы подтверждая название, которое дал им хозяин. — Только, хозяин, — заметил один из них, — Том и мисс Касси вместе наполняли ее корзину, так что она будет полного веса, бьюсь об заклад!

— Я сам буду взвешивать, — выразительно ответил Легри.

Надсмотрщики снова расхохотались.

— Стало быть, — прибавил он, — мисс Касси работала весь день?

— Она щиплет, как дьявол со всеми своими помощниками.

— Я уверен, что все они сидят в ней, — сказал Легри и, прорычав грубое ругательство, направился к сараю, где взвешивался сбор дня.

* * *

Медленно входили в сарай усталые, изнуренные создания и робко подавали на весы свои корзины.

Легри держал в руках грифельную доску с именами невольников и делал отметки. Корзина Тома была взвешена и принята; он тревожным взглядом следил за участью бедной женщины, которой помогал.

Люси подошла, шатаясь от усталости, и подала свою корзину; вес был полный, но Легри с притворным гневом крикнул:

— Как, ленивое животное! Опять не хватает? Стань в стороне, ты скоро получишь свою плату.

Женщина застонала в отчаянии и упала на одну из скамей.

Затем подошла та, которую звали мисс Касси, и с гордым, презрительным видом подала свою корзину. В эту минуту Легри посмотрел ей в глаза насмешливым и испытующим взглядом. Она остановила на нем свои черные глаза и что–то произнесла по–французски. Никто не знал, что она сказала, но от ее слов лицо Легри приняло дьявольское выражение; он замахнулся как бы для удара, но это не испугало ее, презрительно посмотрев на него, она отошла в сторону.

— А теперь, — сказал Легри, — подойди сюда, Том! Я говорил тебе, что купил тебя не для черной работы, я хочу повысить тебя и сделать из тебя надсмотрщика; ты приступишь к делу сегодня же. Вот возьми эту женщину и высеки ее. Ты видел достаточно и знаешь, как взяться за это.

— Простите, хозяин… — ответил Том, — надеюсь, что хозяин не заставит меня делать это… я не привык к этому… я никогда этого не делал… и для меня это невозможно…

— Ты выучишься многому, чего не знал, прежде, чем выйти из моих рук, — закричал Легри и, схватив плеть, сильно ударил по щеке Тома, осыпав его еще целым градом ударов.

— Будешь теперь говорить, что не можешь этого сделать?!

— Да, хозяин, — повторил Том, поднимая руки и вытирая кровь, струившуюся по его лицу, — я готов работать день и ночь, до последнего издыхания, но делать то, что я считаю несправедливым, я не могу и никогда, хозяин, не буду делать этого, никогда!

Том говорил совершенно спокойным и мягким голосом, с обычной почтительностью. Легри вообразил, что он струсил и легко покорится. Когда он произнес последние слова, все присутствующие содрогнулись от изумления; бедная женщина сложила руки, воскликнув: «О, Господи!» — и все невольно переглянулись и затаили дыхание в ожидании грозы, которая должна была разразиться.

Легри смотрел молча и растерянно, но, наконец, ярость его вырвалась наружу.

— Как! Проклятая черная скотина! Ты будешь говорить мне, что несправедливо то, что я тебе приказываю? Вы, паршивые твари, будете думать о том, что справедливо? Я этому положу конец! Как вы полагаете, что вы такое? Ты, кажется, считаешь себя джентльменом, мистер Том, и находишь возможным указывать своему господину, что справедливо и что нет? Так ты считаешь несправедливым высечь эту женщину?

— Я так думаю, хозяин, — сказал Том, — несчастная женщина больна и слаба; это было бы настоящей жестокостью, и я никогда этого не сделаю… Хозяин, если вы хотите убить меня — убейте, но чтобы я поднял руку на кого бы то ни было, — этого никогда не будет: я скорее умру сам.

Том говорил тихим голосом, но с твердостью, в которой нельзя было ошибиться. Легри дрожал от гнева, его зеленые глаза бешено горели, и бакенбарды как бы щетинились от злости; подобно хищному зверю, играющему своей жертвой, прежде чем растерзать ее, он сдерживал стремление немедленно избить Тома и продолжал свои ядовитые насмешки.

— Отлично! — говорил он. — Вот благочестивый пес появился среди нас грешных! Настоящий святой, пришедший проповедовать нам раскаяние! Слушай, негодный мошенник, считающий себя таким святым, слышал ли ты когда–нибудь, что говорит Библия: «Слуги, повинуйтесь господам вашим»[42]? Разве я не господин твой? Разве я не заплатил за тебя тысячу двести долларов за все то, что заключает в себе твоя старая черная шкура? Разве ты не принадлежишь мне телом и душой? — прибавил он, сильно ударив Тома ногой. — А? Отвечай!

Хотя Том испытывал сильное физическое страдание, он почувствовал, что искра радости и торжества осветила его, душу при этом вопросе. Он разом выпрямился и поднял глаза, к небу; слезы, смешанные с кровью, текли по его лицу.

— Нет, хозяин, нет! Душа моя не принадлежит вам. Ее вы не купили, вы не можете ее купить! Есть Иной, купивший ее, заплативший за нее и имеющий власть сохранить и спасти ее… Все равно… вы не можете сделать ей никакого зла…

— А! Не могу?! — сказал Легри насмешливо. — Мы это увидим! Эй, Квимбо, Сэмбо! Проучите эту собаку так, чтобы она не поднималась целый месяц.

Два громадных негра, с животной радостью на лице, тотчас же набросились на Тома; они могли быть верным олицетворением сил мрака. Бедная женщина закричала от ужаса; все бессознательно встали, между тем как надсмотрщики поволокли Тома без всякого сопротивления с его стороны.