Мистер и миссис Шелби удалились в свою ком­нату. Растянувшись на кушетке, Шелби про­бегал письма, полученные с вечерней почтой, между тем как жена его, стоя перед зеркалом, распускала свою сложную прическу, искусно сделанную Эли­зой. Заметив бледность и волнение своей горничной, миссис Шелби решила обойтись в этот вечер без ее помощи и отпу­стила ее спать. Занятие, которому она отдавалась в эту ми­нуту, естественно, напомнило ей утренний разговор с молодой мулаткой; обернувшись к мужу, она сказала ему небрежно:

— Кстати, Артур, кто этот несимпатичный господин, ко­торый сегодня у нас обедал?

— Это — Гейли, — ответил Шелби, поворачиваясь в некотором смущении на кушетке и не отрывая глаз от письма.

— Гейли, кто он такой, и какие у тебя с ним дела?

— Я имел с ним некоторые дела во время моей последней поездки в Натчез.

— Не на этом ли основании он держит себя так свободно и непринужденно и, вероятно, сам напросился на обед?

— Я его пригласил; мне надо было закончить с ним не­которые дела.

— Он негроторговец? — спросила миссис Шелби, заме­тив смущение мужа.

— Ах, душа моя, что это тебе пришло в голову! — про­изнес Шелби, поднимая глаза.

— Так… Только я заметила, что Элиза была очень взво­лнована после обеда; она уверяла, что ты разговаривал с негроторговцем и что он предлагал тебе продать ее мальчика. Не правда ли, какие пустяки?

— Неужели? — сказал Шелби, снова принимаясь с большим вниманием за чтение и не замечая, что он держит письмо вверх ногами.

«Придется признаться во всем, — думал он, — и лучше всего сделать это сейчас».

— Я пристыдила Элизу, — продолжала миссис Шелби, расчесывая свои волосы, — и уверила ее, что у тебя нет никаких дел с подобными господами, так как знала, что ты никогда не думал продавать ни одного из наших людей, и особенно подобному человеку.

— Действительно, Эмили, я всегда так чувствовал и го­ворил. Но дела мои пришли в такое состояние, что я не могу обойтись без этого. Я должен буду продать кого-нибудь из моих слуг.

— Этому человеку? Невозможно, мистер Шелби! Вы шутите!

— К несчастью, это так! Я решился продать Тома.

— Как! Тома! Этого доброго, прекрасного слугу, так че­стно служившего нам с самого детства! О, друг! Разве ты не обещал отпустить его на волю? Не говорили ли мы об этом сотни раз? Теперь я могу поверить всему, даже тому, что ты способен продать маленького Гарри, единственного ребенка бедной Элизы! — прибавила она с горечью и негодованием.

— Что делать, ты должна узнать все; это правда, я про­дал Гарри и Тома. Но можно ли считать меня бесчеловечным за то, что каждый делает ежедневно?

— Но почему ты выбрал именно этих двух? Разве у тебя нет других, если уж продать была необходимость?

— Почему? Да потому, что за них давали дороже всех. Я могу продать Элизу, если ты предпочитаешь, так как этот субъект всего дороже предлагал мне за нее.

— Несчастный! — пылко воскликнула миссис Шелби.

— Но я не задумался ни на минуту, уважая твои чувства; по крайней мере, хоть это прими во внимание.

— Прости меня, друг мой, — сказала более спокойно миссис Шелби, — я несколько погорячилась. Я никак не ожидала этого! Но позволь мне вступиться за этих бедных людей. Хотя Том и чернокожий, но у него благородное и преданное сердце. Я верю, что он отдал бы за тебя жизнь, если бы это было нужно.

— Я знаю, я уверен, но зачем говорить об этом? Я ни­чего не могу изменить теперь.

— Не можешь ли ты пожертвовать чем-нибудь иным? Я с радостью подчинюсь всякому лишению, Артур! Я делаю все, что в моих силах, чтобы по-христиански исполнить мой долг по отношению к этим бедным невольникам. В течение многих лет я заботилась о них, учила их, наблюдала за ними, сочувствовала всем их печалям, всем их радостям. Как смо­треть мне им в глаза после того, как, ради ничтожной выгоды, мы продадим такого достойного доверия человека, как Том, и внезапно оторвем его от всего, что мы учили его любить и уважать? Я всем им объясняла их семейные обязанности, как родителей и детей, так и мужей и жен; как же я открыто признаюсь теперь, что все эти священные связи для нас — ничто в сравнении с деньгами! Я толковала Элизе об ее обя­занностях матери-христианки; я советовала ей следить за ее ребенком, молиться за него, воспитывать его в благочестии; что я скажу ей, если ты отнимешь у нее дитя и продашь его тело и душу за деньги бесчестному и безнравственному чело­веку? Я твердила ей, что душа стоит дороже всяких денег на свете; будет ли она верить мне, если я продам ее ребенка, если я продам тело его для разрушения, а душу его, быть может, для гибели?

— Я в отчаянии, что ты все это принимаешь так близко к сердцу, Эмили; я уважаю твои чувства и твои взгляды, хотя и не вполне разделяю их. Но — повторяю тебе торжествен­но — изменить я ничего не могу. Выбора нет: надо или про­дать этих двоих, или — лишиться всего. Некоторые векселя попали в руки Гейли, и если я не уплачу немедленно, я разорен. Я сделал заем, я все обратил в деньги; но цена этих двух невольников была необходима, чтобы восстановить ба­ланс, и я решился их уступить. Гейли захотелось непременно иметь этого ребенка; он отказывался кончать дело без него. Я был в его власти и должен был это сделать. Если тебе так тяжело продать этих двух невольников, что бы ты сказала, если бы пришлось продать все?

Миссис Шелби стояла, точно окаменелая. Наконец, сев около туалетного стола, она обхватила голову обеими руками и болезненно застонала.

— Проклятие Божие лежит на рабстве! Проклятие на господине и проклятие на рабе! С моей стороны было безу­мием думать, что можно сделать что-либо хорошее из этого непоправимого зла! Владеть рабом при наших законах — это грех уже само по себе. Я чувствовала это с самого детства, и чувство это укрепилось еще более с тех пор, как я присо­единилась к церкви[4]. Тем не менее я полагала, что путем забот, доброго отношения и обучения я буду в состоянии создать для моих рабов лучшее положение, чем свобода: это была безумная мысль!

— Как! Ты хотела бы полной отмены рабства?

— Отмены рабства! Ах, если бы другие знали о рабстве все то, что я знаю, им легко было бы говорить. Чего я не знаю? Оправдывала ли я когда-нибудь рабство? Разве я не сожалела всегда о том, что владею невольниками?

— В этом ты отличаешься от многих благоразумных и набожных людей. Ты помнишь проповедь, которую говорил нам мистер Б. в прошлое воскресенье?

— Мне вовсе нет дела до подобных проповедей; я не желаю во второй раз слышать мистера Б. в нашей церкви. Я понимаю, что пасторы не могут ни помочь злу, ни искоре­нить его, но защищать его — это противоречит моему здра­вому смыслу. Впрочем, сколько мне помнится, ты сам не особенно одобрял эту проповедь.

— Я согласен, — возразил мистер Шелби, — что ду­ховные лица заходят в этом деле далее, чем мы, грешные. Мы, живя в обществе, часто бываем вынуждены закрывать глаза на известные вещи или проходить мимо того, что не признаем правильным; но мы не любим, когда духовные лица и женщины судят об этих вещах вкривь и вкось и оказыва­ются более покладистыми в нравственном отношении. Те­перь, душа моя, я надеюсь, ты видишь необходимость того, что я сделал, и что у меня не было лучшего выхода?

— Конечно, конечно, — рассеянно ответила миссис Шелби и, взяв свои золотые часы, задумчиво продолжа­ла. — У меня нет ценных вещей, но, может быть, эти часы на что-нибудь пригодятся? Новые они стоили очень дорого… Если бы только я могла спасти ребенка Элизы! Я с радостью отдала бы все, что у меня есть.

— Эмили, — сказал Шелби, — я глубоко огорчен, что ты принимаешь это так близко к сердцу. Но это — беспо­лезно. Все кончено: продажная запись в руках Гейли, и, уве­ряю тебя, ты должна благодарить Бога за то, что не случи­лось ничего худшего. Этот человек имел возможность разорить нас совершенно; если бы ты знала его, как знаю я, ты поняла бы, как счастливо мы избавились от беды.

— Он очень жесток?

Нет, не в этом смысле; это человек грубый, с сухим сердцем, живущий только торговлей и наживой, холодный, решительный и беспощадный, как смерть и могила. Он про­даст родную мать за хороший процент, не думая сделать ей при этом никакого зла.

— И такому дурному человеку будут принадлежать наш добрый, верный Том и ребенок Элизы!

— Признаюсь тебе, это решение стоило мне страшного труда; я не могу об этом вспомнить. Гейли хочет ускорить дело и вступить во владение завтра. С утра меня будет ждать оседланная лошадь, и я уеду. Мне тяжело видеть Тома, и ты сама хорошо бы сделала, если бы увезла Элизу, чтобы все это произошло в ее отсутствие.

— Нет, — сказала миссис Шелби, — я вовсе не хочу быть сообщницей этой бесчеловечной сделки. Я пойду сама к старому Тому, и пусть Бог поможет мне облегчить ему это несчастие! Пусть они, по крайней мере, видят, что их хозяин может страдать вместе с ними и за них. Об Элизе я не могу и думать. Да простит нам Бог! Что мы только сделали, чтобы навлечь на себя подобное испытание?

Шелби и его жена не подозревали, чтобы кто-нибудь мог подслушать их разговор.

С их спальней сообщалась большая комната, из которой дверь выходила на галерею. Когда Элиза была отпущена сво­ей госпожой, встревоженное воображение внушило ей мысль спрятаться в этой комнате, и, приложив ухо к двери, она не проронила ни одного слова из разговора.

Когда все смолкло, она тихо вышла, бледная и дрожащая, с сжатыми губами, вся проникнутая смелостью и решимо­стью; в ней не было ничего похожего на скромную, застен­чивую женщину, какою мы видели ее раньше. Она неслыш­ными шагами проскользнула вдоль галереи; на минуту остановись перед дверью своей госпожи, она подняла руки к небу, как бы призывая Его в свидетели этой немой мольбой, и быстро вошла в свою комнату. То была уютная хорошенькая комната на том же этаже. Вот здесь окно на солнечную сторону, возле которого недавно еще она шила, распевая; вот там полка с книгами, на которой стояли также разные хоро­шенькие вещицы, рождественские подарки. Комод и шкаф заключали ее скромный гардероб; это был ее собственный уголок, уютное местечко, где до сих пор она была счастлива. Там на постели спит ее ребенок. Кудрявые волосы раскину­лись вокруг его головки, розовый ротик полуоткрыт, пухлые ручки лежат сверх одеяла, и улыбка, как солнечный луч, освещает милое личико.

— Бедное дитя! — прошептала она. — Бедное! Тебя продали, но твоя мать спасет тебя!

Ни одной слезы не упало на его подушку. В такие минуты сердце не расточает слез: оно наполнено кровью и истекает ею молча. Схватив клочок бумаги и карандаш, она наскоро написала:

«Сударыня, дорогая моя! Не считайте меня неблагодар­ной; не судите меня слишком строго. Я слышала, о чем вы говорили вчера вечером с господином. Я хочу попытаться спасти моего ребенка; вы меня не осудите. Бог благословит и вознаградит вас за вашу доброту!»

Быстро сложив письмо и написав адрес, она достала из комода кое-какую одежду мальчика, завязала ее в узелок и прикрепила его к поясу; с нежной материнской заботливо­стью, в эту страшную минуту, она вспомнила о некоторых любимых игрушках своего ребенка, и ярко раскрашенный по­пугай был отложен в сторону, чтобы развлечь его, когда мальчик проснется. Ей стоило немалого труда разбудить спя­щего крошку; наконец он открыл глаза и стал играть птицей, пока мать надевала чепчик и шаль.

— Куда ты идешь, мама? — спросил он, когда она по­дошла к кровати, чтобы одеть его.

Мать так пристально посмотрела ему в глаза, что он тот­час понял, что происходит нечто необыкновенное.

— Тс!.. Гарри, — сказала она, — говори шепотом: нас могут услышать. Один злой человек хочет унести далеко от мамы моего маленького Гарри в нехорошее, темное место; но мама этого не хочет: она наденет своему мальчику шляпу и курточку и убежит с ним вместе, и злой человек не возьмет его.

Говоря это, она одела ребенка, потом взяла его на руки и,прося его не говорить ни слова, с величайшей осторожно­стью вышла через дверь веранды.

Ночь была холодная и светлая; небо сияло звездами; бед­ная женщина плотно завернула в большой платок своего сы­на; онемевший от страха ребенок крепко обнял ее шею.

Старый Бруно, большая ньюфаундлендская собака, спав­ший на крыльце, поднялся при их приближении и глухо за­ворчал. Элиза тихонько окликнула его, и верный пес, старый товарищ ее игр, побежал за нею, махая хвостом. Казалось, чутьем умной собаки он хорошо понимал, что могла означать эта ночная прогулка, в которой он заметил нечто необычай­ное; в то время, когда Элиза осторожно прокрадывалась, он иногда останавливался, вопросительно глядя то на нее, то на дом, и потом, вероятно, успокоенный своими соображениями, снова бежал по ее следам. Через несколько минут они дошли до хижины дяди Тома. Элиза тихонько постучала в окно.

Молитвенное собрание и пение псалмов продолжалось долго, но и после того, как все разошлись, дядя Том пел один до позднего часа; таким образом в эту минуту, хотя было уже за полночь, ни он, ни его достойная половина еще не спали.

— Господи! Что случилось? — воскликнула тетушка Хлоя, быстро вскочив и отдергивая занавеску. — Боже мой! Да, кажется, это Лиззи. Оденься скорее, старик! Вон и ста­рый Бруно путается тут же. Господи помилуй, что там такое? Я сейчас отопру дверь.

Когда Элиза вошла, свет от свечки, которую зажег Том, упал на взволнованное лицо и мрачные, испуганные глаза беглянки.

— Господи! Ты меня пугаешь, Лиззи; не больна ли ты? Что такое случилось?

— Я бегу, дядя Том, тетушка Хлоя; я уношу моего ре­бенка; хозяин продал его.

— Продал! — воскликнули они в ужасе, подняв руки к небу.

— Да, продал, — повторила Элиза твердым голосом. — Сегодня вечером, спрятавшись в комнату рядом со спальней госпожи, я слышала, как господин говорил ей, что продал моего Гарри и вас, дядя Том, негроторговцу. Господин хочет уехать утром в то время, как купец явится за вами.

Пока она говорила, дядя Том стоял с поднятыми руками и широко раскрытыми глазами. В первую минуту ему каза­лось, что все это он видит во сне; но, когда ум его уловил смысл слов Элизы, он почти упал на стул и уронил голову на колени.

— Создатель! Сжалься над нами! — закричала Хлоя.

— Да нет, этого быть не может, — прибавила она. — Что же он сделал, что хозяин хочет его продать?

— Он ничего не сделал; хозяин и не хотел бы этого. А госпожа, — если бы вы слышали, как она просила и умоляла за вас. Но он ей ответил, что все это бесполезно, что он был в долгу у этого человека и что тот имел власть над ним; если бы он с ним не расплатился, он должен был бы продать и землю, и людей и уехать отсюда. Я слышала, он говорил, что у него не было выбора: так этот человек теснил его. Господин говорил, что ему это очень грустно. Но госпожа!.. Если она не истинная христианка и не ангел, то их никогда и не бывало. С моей стороны, дурно покидать ее, но что я могу сделать? Разве не сама она говорила, что душа дороже всего на свете? У этого ребенка есть душа, и если я позволю взять его у меня, как знать, что с ним будет? Я не виновата; но если даже и виновата, может быть, Бог простит меня; иначе поступить я не могу!

— Что ж, мой бедный старик, — сказала Хлоя, — по­чему бы и тебе не бежать также? Не ждать же тебе, чтобы тебя спустили вниз по реке туда, где морят работой негров и заставляют их умирать с голода?.. Лучше смерть, чем идти туда. Беги вместе с Лиззи; разве у тебя нет пропуска, чтобы идти, куда ты хочешь? Скорей же, я сейчас соберу твои вещи!

Том медленно поднял голову, грустно, но спокойно посмо­трел вокруг себя и сказал:

— Нет, нет, я не пойду. Пусть Элиза уходит: она имеет на это право. Я не стану ее отговаривать; ей нельзя здесь оставаться; но ты слышала, что она сказала: меня продают для того, чтобы не продавать всего остального и чтобы все не пропало, тогда пусть меня продают. Я думаю, что могу вынести столько, сколько и другие, — прибавил он, между тем как глубокий вздох, похожий на рыдание, судорожно потряс его широкую, могучую грудь. — Хозяин всегда нахо­дил меня на своем месте. Я никогда не обманывал его дове­рия, не обману и теперь. Не будем судить нашего хозяина, Хлоя, он позаботится о тебе и о…

Он повернулся к деревянной кроватке, где лежали малень­кие курчавые головы, и сердце его не выдержало. Он отки­нулся на спинку стула и закрыл лицо своими широкими ру­ками. Глубокие рыдания, глухие и захватывающие, потрясали стул, и крупные слезы текли через пальцы на пол.

Это были такие же слезы, милостивый государь, какие вы проливали у гроба вашего первенца; это были те же слезы, сударыня, какими вы отвечали на крики вашего умиравшего ребенка. Потому что это был такой же человек, сэр, как и вы; и вы, сударыня, хотя и одеты в шелк и золото, вы — не что иное, как женщина; ваши горести и страдания не могли бы быть тяжелее.

— Вчера, — сказала Элиза, собираясь уходить, — я ви­делась с мужем, но еще не знала, что меня ожидает. Он доведен до крайности и хотел бежать. Постарайтесь увидеть его, расскажите ему о моем уходе; скажите, что я постараюсь добраться до Канады. А если мне не суждено больше его увидеть… — при этом она отвернулась и продолжала дрожа­щим голосом: — скажите ему, чтобы он всегда поступал хо­рошо и старался о том, чтобы мы свиделись на небесах… Позовите Бруно, — прибавила она, — и заприте его. Бед­ное животное! Не надо, чтобы он ушел со мною.

Они обменялись еще несколькими словами на прощанье и со слезами благословили друг друга; затем, прижав к себе своего удивленного и испуганного ребенка, Элиза поспешно вышла.