Миссисипи! Какая магическая палочка изменила берега этого величественного потока с тех пор, как описал его Шатобриан в своей поэтической прозе, следуя по его течению через девственные пустыни и сказочные чудеса растительной и животной жизни!

В наше время эти волшебные берега, полные дикой поэзии и грез, превратились в реальный мир, почти столь же фантастический и блестящий. Какая другая река во вселенной несет к океану богатства страны, произведения которой соединяют в себе все, что родится от полюса до тропиков? Эти быстрые, мутные и пенистые волны не представляют ли верной картины торговой деятельности той пылкой и энергичной расы, какую едва ли видел Старый Свет? О, дай Бог, чтобы им не пришлось также носить более ужасный груз — слезы угнетенных, вздохи беспомощных, горькие жалобы бедных, невежественных сердец, обращенных к неведомому Богу, неведомому, Который все-таки придет «с неба спасти несчастных на земле».

Косые лучи заходящего солнца скользят по беспредельному пространству реки; дрожащий камыш и стройные темные кипарисы, с повиснувшими на них мрачными гирляндами мха, горят в золотистых лучах.

Медленно идет тяжело нагруженный пароход.

Нагроможденные на верхней палубе тюки хлопка со множества плантаций делали его похожим на четырехугольную массивную серую глыбу; он тяжело двигался к ближайшему рынку. Нелегко было отыскать на переполненной народом палубе нашего скромного друга — Тома. Мы наконец нашли бы его наверху, в уголке между наваленными повсюду тюками хлопка. Отчасти рекомендации Шелби, отчасти своему тихому и безобидному характеру Том был обязан доверием, которое он незаметно приобрел даже у такого человека, как Гейли.

Сперва тот зорко следил за ним в течение дня и не позволял ему спать без оков ночью, но тихая покорность Тома мало-помалу повлияла на него; он прекратил эти стеснения, и Том, как бы на честное слово, свободно расхаживал по всему судну. Всегда спокойный и обязательный, всегда готовый услужить другому, он вскоре был оценен всеми рабочими внизу и проводил много часов, помогая им, работая так же усердно, как и на ферме в Кентукки. Когда работы не было, он удалялся в уединенный уголок на верхней палубе и там, среди тюков хлопка, читал свою Библию. В таком положении мы находим его и теперь.

За сто с лишним миль выше Нового Орлеана река, уровень которой поднимается над окружающей местностью, катит свои грозные волны между громадными плотинами футов в двадцать вышины. Стоя на верхней палубе, путешественник может обозревать местность, как с башни какого-нибудь плавучего замка. Перед глазами Тома мелькали многочисленные плантации и раскрывались картины той жизни, на которую он был осужден.

Он видел вдали невольников за работой; видел деревни, хижины которых блестели длинными рядами вдалеке от красивых домов и обширных садов их хозяев. И в то время, как он смотрел на эти картины, его бедное сердце рвалось к кентуккийской ферме с ее тенистыми буками, к дому Шелби с широкими и прохладными залами и к находившейся рядом маленькой хижине, обросшей вокруг розами и бегониями. Он как будто видел знакомые лица товарищей, которые росли с ним с самого детства; он видел свою всегда занятую жену хлопочущей над приготовлением ужина; ему слышался веселый смех его мальчиков и тихий лепет малютки, сидящей у него на коленях. Потом видение вдруг исчезало, и перед ним снова были плантации сахарного тростника и оглушительный шум пароходной машины, которые слишком ясно говорили ему, что счастливое время его жизни прошло навсегда.

На его месте вы написали бы жене и послали бы подарки детям. Но Том не умел писать; почта для него не существовала, и его одиночество не могло быть смягчено нежным словом или каким-нибудь другим знаком привета.

Удивительно ли, что несколько слез упало на Библию, в то время, когда он лежал на тюке хлопка и медленно переводил пальцем от слова к слову, следя за заключавшимися в них надеждами? Поздно выучившись читать, Том не был бойким чтецом и с усилием разбирал стих за стихом. К счастью, книга, которую он читал, ничего не теряла от медленного чтения, наоборот, слова ее, как слитки золота, должны быть взвешиваемы отдельно, чтобы ум мог познать их бесконечную ценность. Последние несколько минут, как он, указывая пальцем на каждое слово и произнося его отдельно, читал вполголоса:

— «Да — не — смущается — сердце — ваше. — В — доме — Отца — Моего — обителей — много. — Иду — уготовать — место — вам»[16].

Когда Цицерон похоронил свою обожаемую и единственную дочь, его сердце так же болело, как и у бедного Тома, но не больше, ибо и тот и другой были только люди. Но Цицерон не мог бы задуматься над такими возвышенными словами надежды и ждать свидания с нею в будущей жизни. А если бы он и увидел их, то в девяти случаях из десяти он не поверил бы им; у него нашлась бы тысяча расспросов о подлинности рукописи и точности перевода. Но для бедного Тома эти истины были такими очевидными и божественными, что сомнение не могли вкрасться в его душу. Это была истина, а иначе разве он мог бы жить?

Библия Тома не отличалась отметками или примечаниями какого-нибудь ученого комментатора, но некоторые значки, придуманные им самим, лучше помогали ему при чтении, чем могли бы это сделать самые ученые рассуждения. Дети его хозяина, особенно Джордж, имели обыкновение читать ему Библию; он обозначал смелыми, резкими отметками пером и чернилами места, которые казались ему особенно благозвучными или трогательными. Вся его Библия была таким образом покрыта разными знаками, и он мог легко находить свои любимые места, не имея надобности прочитывать все страницы. Теперь каждый стих напоминал ему какую-нибудь сцену из его семейной жизни. В этой Библии заключалось все, что ему осталось от прежней жизни, и в то же время надежда на будущее.

В числе пассажиров парохода находился один богатый и семейный молодой человек, проживавший в Новом Орлеане, по имени Сен-Клер. С ним была его маленькая дочь, лет пяти-шести, с какой-то дамой, по-видимому, родственницей, взявшей на себя присмотр за ребенком.

Перед Томом часто мелькала эта девочка — живое, резвое маленькое создание, которое так же нельзя удержать на месте, как солнечный луч или летний ветерок, и кто видел ее хоть раз, не скоро забывал о ней.

Это был очаровательный ребенок; в нем была какая-то неуловимая и воздушная грация, какую мы придаем в мечтах существам мифическим и аллегорическим. Ее лицо было замечательно не столько по красоте линий, сколько по оригинальной и мечтательной серьезности выражения; оно возбуждало что-то возвышенное в тех, кто глядел на нее, и производило неизъяснимое впечатление и на мрачных и на веселых людей. Форма ее головки и поворот шеи отличались особенным благородством; длинные золотисто-каштановые волосы окружили ее точно облаком, небесное выражение голубых глаз с длинными темными ресницами отличало ее от всех других детей ее возраста и заставляло каждого оборачиваться и смотреть на нее, когда она скользила по палубе. Тем не менее вы не назвали бы эту девочку ни серьезной, ни унылой; напротив, детская веселость перебегала, как тень летних листьев, по лицу ребенка и по всей ее подвижной фигурке. Она всегда была в движении, всегда с полуулыбкой на розовых губках, летая туда и сюда, извиваясь на ходу и напевая вполголоса, как будто двигалась в счастливом сне. Отец и сопровождавшая ее дама постоянно гнались за нею; но, как только она попадалась им в руки, тотчас же снова ускользала, подобно летнему облачку. Так как ее никогда не бранили и не стыдили, то она продолжала по-прежнему бегать всюду, куда ей хотелось. Всегда одетая в белом, она двигалась везде, как тень, и не было такого отдаленного уголка вверху или внизу, где бы не мелькали ее волшебные следы и прелестная золотистая головка с темно-голубыми глазами.

Иногда кочегар, покрытый потом и копотью, ловил взгляд ребенка, устремленный сначала с удивлением в клокочащую глубину печи, а потом со страхом и сожалением, как будто он подвергался, по ее мнению, большой опасности. Штурман у колеса на минуту останавливался и улыбался, когда живописная головка выглядывала за окошком его рубки и затем исчезала. Сто раз в день можно было слышать, как грубые голоса благословляли ее, суровые лица улыбались при ее приближении, а когда ее маленькие ножки направлялись в опасное место, все мозолистые, покрытые сажей руки охотно протягивались, чтобы оберечь ее.

Том, всегда любивший все простое и детское мягкой и впечатлительной натуры своей расы, следил за маленьким созданием с ежедневно возраставшим интересом. Она казалась ему почти чем-то божественным; когда он замечал ее золотистую головку и темно-голубые глаза, выглядывавшие из-за какого-нибудь тюка хлопка или глядевшие на него сверху над грудой багажа, ему казалось, что это — один из ангелов, о которых говорится в Новом Завете.

Очень часто она задумчиво бродила около того места, где Гейли держал в цепях свою партию. Она появлялась среди невольников и смотрела на них грустно и серьезно, поднимала своими слабыми ручками их тяжелые цепи и удалялась, вздыхая. Иногда она приходила с фруктами и сластями, весело раздавала их и тотчас исчезала.

Том долго молча смотрел на маленькую барышню, прежде чем решился заговорить с нею. Он знал тысячи способов привлечь внимание ребенка и завладеть его сердцем. Ему было хорошо знакомо искусство делать прелестные корзиночки из вишневых косточек, человечков из бузинной сердцевины, и сам Пан не превзошел бы его в умении делать дудочки и свистки. Безделушки, скрывавшиеся в его карманах, которые он делал прежде для детей своего хозяина, помогали ему заводить новые знакомства.

Но девочка, хотя и живо интересовалась всем окружающим, была робка, и приручить ее было нелегко. В первые дни, сидя, как канарейка, на вершине какого-нибудь тюка, она молча смотрела на работавшего Тома и застенчиво принимала его подарки. Но вскоре между ними установились отношения, полные взаимного доверия.

— Как вас зовут, маленькая мисс? — спросил Том, когда, по его мнению, наступило время заговорить.

— Евангелина Сен-Клер, — отвечала девочка, — но папа и все зовут меня Евой. А тебя как зовут?

— Меня зовут Том; маленькие дети звали меня «дядя Том» там… в Кентукки…

— Так и я буду звать тебя дядя Том, потому что ведь я тебя люблю. Куда ты едешь, дядя Том?

— Я не знаю, мисс Ева.

— Как не знаешь?

— Так, меня продадут кому-нибудь, но я не знаю кому.

— Папа может купить тебя, — живо сказала Ева, — и, если он это сделает, тебе будет хорошо. Я попрошу его сегодня же.

— Благодарю вас, маленькая мисс, — сказал Том.

В эту минуту пароход остановился у небольшой пристани, чтобы набрать дров, и Ева, услышав голос отца, бросилась к нему, а Том предложил свои услуги грузчикам дров и вскоре усердно занялся этим делом.

Ева с отцом, стоя у борта, наблюдали, как пароход отчаливал от пристани; колесо уже сделало два или три оборота, как вдруг, сделав неосторожное движение, девочка потеряла равновесие и упала в воду. Отец ее, вне себя, хотел броситься за ней; но кто-то насильно удержал его, видя, что ребенку уже подана более действительная помощь.

Том стоял на нижней палубе, под тем местом, с которого она упала: он видел, как она рассекла воду и исчезла — и в ту же минуту бросился за ней. Его широкая грудь и сильны еруки помогли ему держаться на воде до появления ребенка на поверхности; он схватил ее и стал догонять пароход вплавь, обремененный своей драгоценнейшей ношей, между тем как множество рук невольно протягивались, чтобы при­нять ее. Через несколько мгновений отец нес бесчувственную и мокрую девочку в дамскую каюту, где, как это обыкновении бывает, за ней стали ухаживать так суетливо и беспорядочно, что только мешали ей прийти в себя.

На следующий день было знойно и душно; пароход приближался к Новому Орлеану. Повсюду чувствовалось волнение; в каютах собирали вещи и приготовлялись высаживаться на берег. Содержатель буфета и горничная, так же как и матросы, деятельно чистили, убирали и приводили в порядок великолепный пароход, приготовляясь к торжественному приходу.

Сидя на нижней палубе со сложенными руками, наш друг Том тревожно посматривал на группу, находившуюся на другой стороне парохода.

Там стояла прелестная Евангелина, немного бледнее обыкновенного, но вполне оправившаяся от своего падения. Рядом с ней стоял элегантный молодой человек, беспечно опершись на тюк хлопка и положив перед собой записную книжку. Можно было тотчас же узнать в нем отца Евы по благородной постановке головы, большим голубым глазам и золотисто-каштановым волосам; только выражение лица у него было другое. Глаза его, хотя и сходные по форме и цвету, не имели ничего общего с таинственной глубиной и мечта­тельностью глаз его дочери. Взгляд его был ясный, смелый и блестящий, но светился совершенно земным светом. Гордое и несколько насмешливое выражение скрывалось в его кра­сиво очерченных губах, и что-то свободное, вместе с оттенком превосходства, чувствовалось в каждом движении его изящной фигуры. Он с добродушно-небрежным видом полушутливо, полупрезрительно прислушивался к словам Гейли, чрезвычайно бойко расхваливавшего достоинства товара, о покупке которого шла речь.

— Одним словом, все нравственные и христианские до­бродетели, переплетенные в черную кожу, — сказал он, когда Гейли кончил, — а теперь, почтеннейший, каковы же будут «ваши убытки», как говорят в Кентукки? Короче, сколько мне надо за него заплатить? На сколько вы хотите меня ограбить? Покончим это!

— Да что, — ответил Гейли, — взяв с вас тысячу триста долларов, я только покрою свои издержки; честное слово, отдаю за свою цену.

— Бедный малый, — сказал молодой человек, устремляя на него пронизывающий насмешливый взгляд, — я уверен, что только для меня вы уступаете его так дешево?

— Маленькая барышня очень хочет его иметь! Да это и понятно!

— О, без сомнения, это трогает вашу добрую душу! Станьте на точку зрения христианского милосердия и уступите, чтобы доставить удовольствие маленькой барышне, которой он так понравился.

— Послушайте, взгляните на него! — воскликнул торговец. — Посмотрите на это тело, на эту грудь; он силен, как лошадь. А какая голова! Такой лоб у негра указывает на большую сообразительность, и он может делать, что угодно; если бы он даже был и глуп, то его дорого продали бы из-за одного тела. Естественно, что его способности увеличивают ценность. Этот парень один управлял фермой своего хозяина; у него удивительные деловые способности!

— Плохо, плохо, очень плохо! Он слишком много знает! — возразил молодой человек с той же насмешливой улыбкой. — Расторопные невольники только и умеют хорошо бегать от нас, воровать лошадей и запутывать в дела самого черта. Послушайте, скиньте двести долларов за все его уменье!

— Ваши слова были бы справедливы, будь Том другим человеком. Но я могу показать вам аттестат его хозяина. Он восхваляет этого человека. Это — такая кротость и благочестие, какого вы наверно никогда не встречали. В своей стране он считался проповедником.

— Одним словом, я могу сделать из него домашнего священника, — сухо сказал молодой человек. — Это прекрасная мысль! Подобный товар довольно редок.

— Вы шутите!

— Почему вы так думаете? Вы ведь сейчас рекомендовали его как проповедника? Может быть, его экзаменовали при каком-нибудь соборе? Покажите мне ваши бумаги.

Все это, вероятно, заставило бы торговца потерять терпение, если бы выражение добродушия в больших глазах его клиента не сулило ему выгодного окончания дела. Он положил грязный бумажник на тюк хлопка и начал торопливо искать там какие-то бумаги, между тем как молодой человек смотрел на него с видом беззаботной насмешки.

— Папа, купи его, сколько бы за него ни просили, — тихо шептала Ева, взобравшись на тюк и обвивая ручонками шею отца, — у тебя много денег, я знаю. Мне так хочется.

— А зачем, крошка? Разве ты хочешь сделать из него игрушку или верховую лошадку?

— Мне хочется сделать его счастливым.

— Оригинальное желание!

Торговец протянул ему аттестат, подписанный Шелби; молодой человек взял его кончиками своих длинных пальцев и небрежно пробежал.

— Это рука джентльмена и написано правильно. Что же касается религии, я хорошо знаю, чего это стоит, — сказал молодой человек.

Говоря это, он вынимал банковые билеты.

— Считайте ваши деньги, почтеннейший, — прибавил он, протягивая сверток торговцу.

— Совершенно верно, — сказал Гейли, сияя от удовольствия. И, вынув из кармана старую роговую чернильницу, он принялся писать акт продажи, который через минуту и пере­дал молодому человеку.

— Мне было бы интересно узнать, — сказал тот, дочитывая бумагу, — во сколько бы оценили меня: за голову, за руки и ноги, а также за образование, воспитание, таланты, нравственность и набожность… Хотя за нее вам не много бы дали… Однако пойдем, Ева! — И, взяв дочь за руку, он пошел по палубе; найдя Тома, он пощекотал его пальцем под подбородком и сказал добродушно:

— Том, посмотри на своего нового хозяина, как он тебе нравится?

Том поднял голову. Нельзя было без удовольствия видеть это веселое и молодое прекрасное лицо. Том почувствовал слезы на глазах и от глубины сердца сказал:

— Да благословит вас Бог, хозяин!

— Надеюсь, что благословит! Как тебя зовут? Том? Скажи-ка, умеешь ли ты править лошадьми?

— Это была моя всегдашняя должность, хозяин. У мистера Шелби их было много.

— Отлично! Я тебя сделаю кучером, при условии, что ты не будешь напиваться больше разу в неделю, кроме исключительных случаев.

Том, по-видимому, был изумлен и обижен этим обращением.

— Я никогда не напиваюсь, хозяин.

— Я уже слышал об этом, Том. Мы посмотрим, насколько это верно. Во всяком случае, это для нас будет очень хорошо. Успокойся, друг мой, — прибавил он ласково, заметив грустный вид бедного Тома, — я не сомневаюсь, что ты намерен вести себя хорошо.

— Конечно, хозяин, — ответил Том.

— И ты будешь очень счастлив, — прибавила Ева. — Папа так добр ко всем, но он любит пошутить!

— Благодарю за рекомендацию, — рассмеялся Сен-Клер; он повернулся и отошел.