Поздно ночью Том, стонавший и окровавленный, лежал один в пустом сарае, заваленном обломками старых орудий, среди вороха гнилого хлопка и всевозможного хлама. Сырой и душный воздух был наполнен мириадами москитов, которые увеличивали своими укусами страдания, причиняемые ранами. Но самым невыносимым мучением была жгучая жажда, которую он не мог утолить.

— О, Господи милосердный, — молился он в тоске, — оглянись на меня, даруй мне победу, прежде всего победу, Господи!

Послышался шум шагов, и свет фонаря блеснул ему в глаза.

— Кто там? Ради Бога, дайте мне воды!

Касси — это была она — поставила фонарь и, налив воды из бутылки, подняла ему голову и дала напиться. Он осушил несколько кружек с лихорадочной жадностью.

— Пей, сколько хочешь, — сказала она. — Я знала, что это случится. Я не в первый раз приношу ночью воду таким несчастным, как ты.

— Благодарю, миссис, — прошептал Том, напившись.

— Не называй меня миссис! Я — такая же несчастна невольница, как и ты, униженная еще гораздо больше тебя, — сказала она с горечью. — Теперь, — продолжала она, став у двери и подвигая к Тому небольшой соломенный матрас, покрытый мокрой простыней, — теперь, мой бедный друг, попробуй перебраться сюда.

Много труда и времени понадобилось Тому, чтобы перетащить свое истерзанное тело, но, когда это было достигнуто, он почувствовал значительное облегчение от прикосновения к мокрой простыне.

— Ну, голубчик, — сказала она, приподняв голову Тома и подложив ему вместо подушки охапку хлопка, — кажется, это все, что я могла для тебя сделать.

Том поблагодарил. Касси села на пол, обвила колени руками и задумалась, пристально глядя перед собою. Чепчик ее сбился назад, и волна черных волос рассыпалась вокруг ее грустного и странного лица.

— Напрасный труд, мой бедный друг, это бесполезно… Ты был отважен, правда была на твоей стороне, но ты видишь, что бороться невозможно. Ты — в руках демона; он сильнее, надо уступить!

Уступить! Человеческая слабость и страдания уже нашептывали на ухо Тому это слово. Он вздрогнул; эта озлобленная женщина, с блуждающим взглядом и грустным голосом, показалась ему как бы воплощением искушения, с которым он боролся.

— О, Боже мой, Боже мой! — сказал он со стоном. — Как я могу уступить!

— Зачем призывать на помощь Бога? Он ничего не слышит, — сказала твердо Касси. — Я думаю, что Бога нет, а если и есть, то Он обратился против нас. Да, все против нас: и земля, и небо. Все толкает нас в ад. Как же нам не попасть туда?

Том закрыл глаза и задрожал, услышав эти мрачные слова неверия.

— Видишь ли, — продолжала она, — ты ничего этого не знаешь, а я знаю. Я нахожусь здесь пять лет; пять лет мое тело и душа под пятой этого человека, которого я ненавижу, как ненавижу дьявола. Ты здесь на уединенной плантации, в десяти милях от всякого жилья, среди болот; здесь нет ни одного белого, который мог бы быть свидетелем на суде, если тебя сожгут заживо, изрежут на куски, бросят на съедение собакам или повесят и засекут до смерти. Здесь нет ни закона, ни Бога, ни людей, кто мог бы сколько–нибудь защитить тебя. А этот человек способен на все; он не остановится ни перед каким преступлением. То, что я видела здесь, что я знаю, если бы я решилась рассказать, подняло бы волосы дыбом и потрясло бы от ужаса… Никакое сопротивление невозможно!.. Разве я хотела жить с ним? Ведь я хорошо образована и воспитана! А он, Царь Небесный! Чем он был и что он такое теперь!.. И, тем не менее, я жила с ним целых пять лет, проклиная день и ночь каждую минуту моего существования. И теперь он взял новую, молоденькую… девочку пятнадцати лет. По ее словам, она воспитана в страхе Божием: ее добрая госпожа научила ее читать Библию, и она привезла с собой Библию, сюда, в этот ад!

И женщина засмеялась диким, болезненным смехом, сверхъестественно странно звучавшим под этой старой, разрушенной кровлей.

Том в отчаянии сложил руки; все было мрачно, ужасно.

— О, Христос, Господь Иисус! Неужели Ты совсем покинул нас бедных? Помоги мне, Господи, я погибаю!

Женщина угрюмо продолжала:

— А что за жалкие собаки те, с которыми ты работаешь, стоит ли страдать из–за них? При первом случае каждый из них отвернется от тебя. Все они одинаково низки и жестоки друг к другу. Напрасный труд страдать из–за них!

— Несчастные создания! — сказал Том. — Кто же сделал их жестокими? И я, если уступлю, я сам привыкну, мало–помалу сделаюсь таким же, как они. Нет, нет, миссис. Я все потерял: жену, детей, родину и доброго господина, который освободил бы меня, если бы прожил одну неделю дольше. В этом мире я потерял все и навсегда, но я не могу потерять неба, нет, я не могу сделаться злым!

— Но невозможно, чтобы Бог вменил нам в вину сделанное по принуждению, — сказала женщина. — Нас принуждают к греху, и те, кто это делает, ответит за нас!

— Конечно, но это не помешает нам сделаться злыми, если сердце мое станет так же черство и злобно, как у Сэмбо не все ли равно, как это произошло; сделаться злым — вот чего я боюсь.

Касси изумленно посмотрела на Тома, как будто пораженная новой мыслью, затем, тяжело вздохнув, воскликнула:

— Милосердный Боже! Ты говоришь правду!.. О–о–о! — И, как подкошенная, она упала на пол, ломая руки, в припадке душевного отчаяния.

Настала тишина, в которой слышались только вздохи обоих.

— О, миссис, прошу вас! — сказал Том слабым голосом.

Женщина разом поднялась, и лицо ее приняло обычное грустное выражение.

— Пожалуйста, миссис, они бросили мою куртку там в углу, а в кармане ее лежит Евангелие; не потрудитесь ли вы достать его?

Касси встала и принесла книгу.

Том открыл ее на зачитанном и сильно потертом месте; там говорилось о последних часах жизни Того, Кто Своими страданиями дал нам исцеление.

— Если бы вы были добры, миссис, прочесть это место — вот здесь, — это лучше свежей воды…

Касси взяла книгу с сухим, надменным видом, взглянула на указанное место и начала читать тихим, мягким голосом, с особенной интонацией, трогательный рассказ о страдании и славе нашего Господа. Ее голос часто дрожал и прерывался; тогда она останавливалась и, овладев своим волнением, снова принимала ледяное спокойствие. Дойдя до трогательных слов: «Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят»[43], она бросила книгу и, закрыв лицо распустившимися волосами, громко, судорожно зарыдала.

Том также плакал, время от времени слышался шепот его молитвы.

— Если бы мы могли так поступать, — сказал он, — для Него это было так естественно, а нам приходится бороться с собой. О, Боже, помоги нам! Господи Иисусе, подкрепи нас!

— Миссис, — произнес Том погодя, — я вижу, что вы многое знаете лучше, чем я, а между тем есть нечто, чему бедный Том мог бы вас научить. Вы говорите, что Бог отступился от нас, так как Он допускает, чтобы нас притесняли и били; но посмотрите только, что произошло с Его собственным Сыном, Господом славы! Разве Он не был всегда беден и разве есть среди нас хоть один, кто бы страдал подобно Ему? Бог не забыл нас, нет, я в этом уверен. «Если мы страдаем вместе с Ним, то вместе с Ним и будем царствовать, — говорит Писание, — но если мы отречемся от Него, и Он отречется от нас»[44]. «Другие испытали поругания и побои, а также узы и темницу, были побиваемы камнями, перепиливаемы, подвергались пытке, умирали от меча, скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобление»[45]. Если мы страдаем, это вовсе не значит, что Бог покинул нас, напротив, Он за нас; надо только любить и слушаться Его и не поддаваться искушению греха.

— Но зачем же Он ставит нас в такие условия, когда невозможно не делать зла? — возразила Касси.

— Я думаю, что мы можем противиться этому, — ответил Том.

— Вот ты увидишь, завтра они опять примутся за тебя. Что ты тогда сделаешь? Я знаю их, я видела их довольно. Подумать только, до чего они тебя доведут! Будь уверен, они заставят тебя уступить в конце концов.

— Господи Иисусе! — — воскликнул Том. — Подкрепи мою душу! Господи! Не допусти меня уступить!

— Я много раз слышала все эти просьбы и мольбы… А затем все смирялись… Посмотри на Эммелину — она пробует держаться так же, как и ты, но это — напрасный труд. Под конец надо уступить или умереть медленной смертью.

— Так я умру, — сказал твердо Том. — Пусть они терзают меня, сколько могут: все равно — придется умереть; а затем они ничего больше не могут сделать. Да, это решено, кончено; я знаю, что Бог поддержит меня до конца.

Касси ничего не ответила. Она сидела неподвижно, устремив в одну точку свои черные глаза.

— Быть может, это и верно, — прошептала она про себя, — но для тех, которые уступили, нет более надежды! Мы живем в грязи и презираем самих себя. Мы хотели бы умереть, но не хватает мужества убить себя! Надежды нет! Никакой надежды! Эта девочка как раз тех же лет, каких была и я; и посмотри, до чего я дошла, — быстро заговорила она, обращаясь к Тому, а между тем я росла в роскоши. Я помню, как я играла в больших залах, нарядная, как кукла; все гости ласкали меня. Окна комнат выходили в сад, где под апельсиновыми деревьями я играла в прятки с моими братьями и сестрами. Потом меня отправили в монастырь; там я училась музыке, французскому языку, вышиванию и прочему. Четырнадцати лет я вышла оттуда, чтобы ехать на похороны моего отца. Он умер скоропостижно; и, когда разобрали его дело, оказалось, что имения его едва хватит на уплату долгов. Кредиторы описали все, и я попала в опись, как часть его имущества. Моя мать раньше была невольницей; отец непременно хотел освободить меня, но опоздал. Я не имела никакого понятия о своем положении. Никто не ожидал смерти сильного и здорового человека. Мой отец прекрасно чувствовал себя за четыре часа до смерти. Это был один из первых случаев холеры в Новом Орлеане. На другой день похорон жена моего отца взяла с собою детей и уехала на плантацию к своим родителям. Мне казалось, что со мною странно обращаются. Там был молодой адвокат, которому было поручено привести в порядок дела; он приходил ежедневно и был очень любезен со мною. Однажды он привел с собою молодого человека, самого красивого, какого я только видела. Я никогда не забуду этого вечера. Мы гуляли в саду. Я была одинока, грустила, а он так нежно обходился со мной. Он говорил, что видел меня до моего поступления в монастырь, что он давно меня любит и хотел бы быть моим другом и покровителем. Короче говоря, хотя он мне не сказал этого, он заплатил за меня две тысячи долларов, и я была его собственностью. Я отдалась ему добровольно, потому что полюбила его. Я любила его! — повторила Касси. — О, как я любила этого человека! Я люблю его до сих пор и буду любить до последней минуты! Он был так красив, добр, благороден! Он поместил меня в великолепном доме, дал мне слуг, лошадей, экипажи, наряды… все, что можно достать за деньги… Но я не придавала этому никакой цены: я привязалась к нему, я любила его больше Бога, больше, чем свою душу, и, если б даже хотела, не могла бы противиться его желаниям. Я желала только одного — чтобы он женился на мне. Я думала, что, если он любит меня так, как говорит, и если я действительно составляю для него то, чем кажусь, — он должен сам освободить меня и жениться на мне. Но он уверял меня, что это невозможно, и что, если мы будем только верны друг другу, это и есть брак перед Богом! А если это правда, разве я не была женой этого человека? Разве я не была верна ему? В течение семи лет я жила и дышала только для того, чтобы ему нравиться, изучая каждый его взгляд и каждое его движение.

Однажды у него сделалась желтая лихорадка; в течение двадцати дней и ночей я ухаживала за ним одна, сама приготовляла лекарства и все делала для него. Тогда он называл меня своим добрым ангелом и говорил, что я спасла ему жизнь. У нас было двое прелестных детей: старшего, мальчика, мы назвали Гарри; это был живой портрет отца; я как сейчас вижу эти чудные глаза, высокий лоб, окруженный кудрями; он был добр и умен, как отец. Маленькая Элиза, по его словам, была похожа на меня. Он часто говорил, что я — самая красивая женщина в Луизиане и что он гордится мной и детьми. Он любил наряжать меня и детей и катался с нами в открытом экипаже, прислушиваясь к тому, что говорили о нас; он передавал затем мне все похвалы, которые высказывались обо мне и о детях. О, это были счастливые дни! Но потом все изменилось. В Новый Орлеан приехал его двоюродный брат, с которым он был очень дружен.

Генри чрезвычайно хвалил его, но у меня было какое–то предубеждение; с первого же взгляда я стала его бояться и чувствовала, что он нам принесет несчастье. Он уводил Генри по вечерам, иногда удерживая его до двух и трех часов ночи. Я не смела сказать ни слова: Генри был человек вспыльчивый, и я боялась. Оказалось, что он уводил его в игорные дома, а Генри был одним из тех, которые не могут вырваться, раз они туда попали. Кузен познакомил его с одной женщиной, и вскоре я увидела, что он разлюбил меня. Он не говорил мне этого, но я это знала, убеждалась в этом со дня на день. Сердце мое разрывалось, но я ни слова не говорила ему. Тогда негодяй предложил Генри купить меня и детей для уплаты карманного долга, который мешал ему жениться, как он хотел. Он продал нас! Он сказал мне, что у него есть дела в деревне и что он уедет недели на две, на три. Он говорил со мной ласковее обыкновенного и сказал, что скоро вернется, но не мог меня обмануть: я знала, что это конец. Я точно окаменела: не могла ни говорить, ни плакать. Он несколько раз поцеловал детей и меня и уехал. Я видела, как он сел на лошадь, следила за ним глазами, пока он не скрылся из виду, и упала замертво. Тогда явился тот, проклятый негодяй; он пришел, чтобы завладеть нами. Он сказал мне, что купил нас, меня и детей, и показал мне документы. Я прокляла его перед Богом и сказала, что скорее умру, чем буду жить с ним.

«Как вам будет угодно, — ответил он, — но если вы не будете благоразумны, я продам обоих детей и отправлю их так далеко, что вы никогда о них ничего не узнаете».

Он сказал, что решил завладеть мною с первого раза, как только увидел меня, что он впутал Генри в денежные затруднения, чтобы заставить его продать меня, и познакомил его для этого с другой женщиной; поэтому я должна понять, что слезы и крики ничему не помогут. Мне оставалось только уступить, так как руки мои были связаны. Дети принадлежали ему; когда я сопротивлялась, он грозил их продать, и я стала рабой его малейших прихотей. О, что это была за жизнь! С разбитым сердцем, прикованная душой и телом к человеку, которого я ненавидела!.. Я любила читать Генри, играть и петь ему, танцевать с ним, но все, что я делала для этого человека, — было через силу, а между тем я ни в чем не смела отказать ему. Он жестоко и резко обходился с детьми; Элиза была еще маленьким, робким созданием, но Гарри был горд и пылок, как отец. Тот всегда придирался к нему. Я пробовала приучать детей быть почтительными, старалась, чтобы они возможно реже попадались на глаза, но все было напрасно. Он продал обоих детей. Однажды он повез меня покататься, и когда я вернулась, детей уже не было. Он сказал мне, что продал их, и показал деньги — цену их крови. Это положительно свело меня с ума, В исступлении я разразилась проклятиями: я проклинала Бога, проклинала людей. В эту минуту он, должно быть, боялся меня, но не уступил. Он только сказал мне, что хотя дети проданы, но от него зависит позволить мне видеть их, и что если я стану плохо вести себя, то эти крошки ответят… С женщиной можно сделать все, когда держишь в руках ее детей. Он заставил меня покориться, принудил к спокойствию, подавая мне надежду, что, быть может, выкупит детей; таким образом, прошло около двух недель.

Однажды, проходя мимо тюрьмы, я увидела возле двери толпу людей и услышала детский крик; в ту же минуту Гарри, мой Гарри, вырвался из рук державших его людей и с криком бросился ко мне, цепляясь за мою одежду. Они накинулись на него с ругательствами, и один человек, лица которого я никогда не забуду, сказал ему, что он его так не выпустит, что он сведет его в тюрьму, и там он получит урок, который будет ему памятен. Я пробовала просить и убеждать: они только смеялись. Бедный ребенок кричал, смотрел мне в лицо и цеплялся за меня. Его оторвали от меня, изорвав мне платье, и потащили, а он раздирающим душу голосом кричал: «Мама! Мама!». Один человек, стоявший около, видимо, жалел меня. Я предложила ему все мои деньги, если он заступится за моего сына. Он покачал головой и сказал, будто слышал, как хозяин Гарри говорил, что мальчик все время был дерзок и непослушен, и что он решил сломить его упрямство раз навсегда. Я убежала, преследуемая стонами моего ребенка. Вернувшись домой, я вбежала вне себя в гостиную, где находился Батлер. Я рассказала ему все и умоляла его пойти и вмешаться в дело; он только засмеялся, говоря, что мальчик получает должное, что его необходимо обуздать, и чем раньше это сделают, тем лучше. В эту минуту мне показалось, что у меня что–то оборвалось… Я пришла в исступление. Помню только, что на столе я увидела большой нож; помню, что схватила его и бросилась… Все потемнело с той минуты, и я ничего больше не сознавала.

Когда я пришла в себя, я находилась в хорошенькой комнате, но не в своей. За мной смотрела старая негритянка; приходил доктор; обо мне очень заботились. Вскоре я узнала, что Батлер поместил меня здесь, чтобы потом продать; вот почему обо мне так заботились.

Я не хотела выздороветь и надеялась умереть; тем не менее, лихорадка прошла и здоровье возвратилось. Каждый день меня заставляли наряжаться. Приходили разные мужчины, покуривая сигары, смотрели на меня, задавали вопросы и обсуждали мою стоимость. Я была так угрюма и молчалива, что никто не хотел брать меня. Мне угрожали плетьми, если я не сделаюсь веселее и не позабочусь о том, чтобы иметь более привлекательный вид. Наконец явился господин по фамилии Стюарт. Вероятно, он пожалел меня: он понял, что у меня есть какая–то ужасная тяжесть на сердце. Он приходил часто и, наконец, убедил меня рассказать ему о моих несчастиях. Он купил меня и обещал сделать все возможное, чтобы найти и выкупить моих детей. Он отправился в тот дом, где жил Гарри; ему сказали, что тот был продан одному плантатору на Жемчужной реке. Дочь моя была найдена у одной старухи. Стюарт предлагал за нее огромную сумму, но ее ни за что не хотели продать. Батлер узнал, что ее разыскивали для меня, и прислал сказать мне, что я никогда ее не увижу…

Капитан Стюарт обходился со мной с большой добротой. У него была прекрасная плантация, куда он отвез меня. Через год у меня родился сын. Как я любила этого ребенка! Как он был похож на моего Гарри! Но я решила, твердо решила не дать больше вырасти ни одному ребенку, который у меня будет. Через две недели после его рождения я взяла бедного крошку на руки, поцеловала его, заливаясь слезами, и дала ему опиума; и вот так, у моей груди, он уснул навсегда. Как я плакала и горевала о нем! Могло ли кому прийти в голову, что я не по ошибке дала ему опиум? Между тем ничто так не радует меня, как этот поступок. Я не жалею о нем до нынешнего дня: он, по крайней мере, не страдает… Что могла я дать лучше смерти бедному ребенку?

Вскоре началась холера, и капитан Стюарт умер. Все, кому надо было жить, умерли, а я, будучи на волосок от смерти, я осталась жива! Меня опять продали, и я переходила от одного к другому до тех пор, пока увядшую, сморщенную и больную меня не купил этот негодяй и не привез сюда, — и вот я здесь.

Женщина умолкла. Она рассказывала свою историю с лихорадочной поспешностью, порой обращаясь к Тому, порой как бы говоря самой себе; в ее словах было столько пылкости и силы, что Том минутами забывал свои раны и, облокотясь на руку, следил за тем, как она быстро ходила взад и вперед, с развевающимися волосами.

— Ты говоришь, — через минуту начала она, — что есть Бог, Который смотрит с неба и видит все! Может быть, это правда. Сестры в монастыре говорили о судном дне, когда все обнаружится. Тогда наступит отмщение. Они думают, что то, что мы переносим, — ничтожно; ничтожны и страдания наших детей. А между тем мне казалось иногда, когда я шла по улице, что тяжесть, лежавшая на моем сердце, была так велика, что могла бы раздавить целый город. Я желала, чтобы на меня обрушились дома, чтобы земля раскрылась и поглотила меня. Да! И в день суда я буду свидетельствовать перед Богом против тех, кто погубил тело и душу мою и моих детей. Молодой девушкой я, кажется, была религиозна, любила Бога, любила молиться… Теперь я — погибшая душа, преследуемая демонами, которые мучают меня день и ночь; они толкают меня, толкают, и я сделаю это на днях! — сказала она, судорожно заламывая руки, между тем как черные глаза ее загорелись страшным пламенем. — Да, я это сделаю; я его отправлю туда, куда он должен идти, кратчайшим путем, в одну из ближайших ночей, хотя бы они сожгли меня за это живою!..

Раздался долгий и дикий раскат смеха, перешедший в истерический плач. Касси бросилась на пол с судорожными рыданиями. Через минуту этот припадок безумия прошел. Она тихо поднялась и, по–видимому, несколько успокоилась.

— Не могу ли я сделать для тебя еще что–нибудь, мой бедный друг? — сказала она, подходя к Тому. — Не надо ли тебе воды?

Кротость и сострадание, звучавшие в голосе Касси, страшно противоречили ее недавней возбужденности. Том выпил воды и посмотрел ей в лицо взглядом, полным глубокой жалости.

— О, миссис! Как бы я хотел, чтобы вы обратились к Тому, Кто может дать вам воды живой!

— Идти к Нему! Где Он? Кто Он?

— Тот, о Ком вы читали мне, — Господь.

— Я помню Его изображение, висевшее над алтарем, когда я была маленькой, — сказала Касси, и темные глаза ее сделались неподвижными, приняв выражение грустной мечтательности. — Но здесь Его нет; здесь нет ничего, кроме греха и бесконечного, безысходного отчаяния! О–о–о! — воскликнула она, прижав руку к груди и тяжело дыша, как бы силясь сдвинуть давящую ее тяжесть.

Том хотел что–то сказать, но она остановила его повелительным жестом:

— Не говори больше, друг мой, постарайся заснуть, если можешь.

Она поставила возле него воду, оправила его ложе и ушла.