На нижней палубе маленького грязного парохода, поднимавшегося по Красной реке, сидел Том, со скованными руками и ногами, но на сердце его была тяжесть, удручавшая его еще больше, чем цепи. Все для него померкло: и небо, и луна, и звезды; все, что он любил, уходило от него безвозвратно, как деревня и берега, мелькавшие перед его глазами, — дом в Кентукки, с добрыми хозяевами, его жена и дети; дом Сен-Клера, с его роскошью и великолепием; золотистая головка Евы с ее небесным взглядом; сам Сен-Клер, такой гордый, веселый, красивый, столь беззаботный по внешности, но все­гда ласковый и добрый; часы отдыха и свободы, — все ушло. Что же осталось взамен этого?!

Одно из величайших несчастий невольничества заключа­ется в том, что симпатичный, восприимчивый негр, быстро усваивающий в порядочной семье вкусы и чувства своих хо­зяев, ежедневно подвергается риску сделаться собственно­стью людей крайне грубых и жестоких. Такие люди обраща­ются с ним, как со стулом или столом, служившим ранее украшением великолепной гостиной и затем вынесенным прочь; грязный и оборванный, стоит он в буфете отвратитель­ного трактира или в каком-нибудь притоне разврата. Един­ственная разница между ними та, что стол и стул ничего не чувствуют, а человек чувствует. Потому что закон, на осно­вании которого он продан, присвоен или присужден, как личная собственность, не может отнять у него души или уничтожить его внутренний мир воспоминаний, надежд, любви, опасений и желаний.

Саймон Легри, новый хозяин Тома, купил на рынках Но­вого Орлеана восемь невольников и, сковав их попарно, отвел на пароход «Пират», отравлявшийся вверх по Красной реке.

Когда пароход отчалил, Легри пошел, со свойственным ему деловым видом, осмотреть свою партию. Остановившись перед Томом, который на время торга должен был надеть черное суконное платье, крахмальную рубашку и вычищенные сапоги, он отрывисто приказал ему:

— Встань!

Том встал.

— Сними галстук!

Но так как Тому мешали кандалы, и он, по мнению Лег­ри, медленно исполнял его приказание, он начал помогать ему и, грубо сорвав галстук, положил себе в карман.

Затем Легри обернулся к чемодану Тома, который он уже успел осмотреть, и, вытащив старые панталоны и разорванную куртку, которую Том надевал на черную работу в конюшне, снял с него поручни и, указывая угол в стороне, сказал:

— Переоденься!

Том исполнил приказание и вскоре вернулся обратно.

— Сними сапоги!

Том снял.

— Вот, — сказал Легри, бросив ему грубую и тяжелую пару башмаков, какие обыкновенно носят невольники, — обуйся!

Быстро меняя одежду, Том не забыл переложить в карман свою дорогую Библию, и хорошо сделал, так как Легри, снова надев ему поручни, начал преспокойно шарить по карманам одежды, которую Том только что снял. Он вытащил и взял себе шелковый платок; несколько мелких безделушек, которы­ми Том дорожил, так как ими играла Ева, с презрительным ворчаньем были выброшены через плечо в реку. Затем очередь дошла до молитвенника, который Том второпях позабыл.

— Гм! Святоша тоже; эй, как тебя зовут? Ты принадле­жишь к церкви, что ли?

— Да, хозяин, — с твердостью ответил Том.

— Так вот что, я скоро это из тебя выбью! Я не желаю вовсе иметь у себя негров крикунов, молельщиков или певцов гимнов, помни это! Слушай и примечай то, что я говорю тебе, — прибавил он, топая ногой и поворачивая к Тому свои серые, полные злобы глаза, — я твоя церковь. Понял теперь, что ты должен быть таким, как я говорю?

В сердце негра что-то тихо ответило «нет», и как будто невидимое существо прошептало ему в уши слова древнего пророчества, которые часто читала ему Ева: «Не бойся, по­тому что Я искупил тебя; Я назвал тебя Моим именем. Ты принадлежишь Мне»[39].

Но Саймон Легри не слышал этого голоса и никогда его не услышит. Он сурово посмотрел на грустное лицо своего невольника и отошел прочь, унося чемодан Тома. Через ми­нуту он разложил одежду Тома на носу парохода и стал продавать ее штука за штукой матросам экипажа.

При громких взрывах смеха и шутках над неграми, кото­рые корчат из себя джентльменов, было распродано все со­держимое чемодана, не исключая и его самого.

Всем им казалось чрезвычайно забавным смотреть, как Том следил взглядом за каждой своей вещью по мере того, как она переходила в руки нового владельца. Продажа чемо­дана оказалась забавнее всего и послужила поводом для бес­конечных острот.

Когда дело было кончено, Саймон Легри возвратился к своим невольникам.

— Ну, Том, как видишь, я избавил тебя от лишнего ба­гажа. Береги хорошенько платье, которое у тебя на плечах, так как ты не скоро получишь новое. Я выучиваю своих не­гров бережливости: у меня более одной пары в год на неволь­ника не полагается.

Затем Саймон подошел к Эммелине, сидевшей поодаль и скованной с другой женщиной.

— Ну, милочка, — сказал он ей, щекоча ее под подбо­родком, — будь повеселее!

Девочка взглянула на него с выражением невольного стра­ха, ужаса и отвращения. Он заметил это и с раздражением нахмурил брови.

— Без этих штук, девчонка! Я хочу, чтобы ты смотрела весело, когда я говорю с тобой, слышишь? А ты, старая желтая дура, — толкнул он мулатку, с которой была скована Эммелина, — чего раскисла?.. Тебе лучше иметь более весе­лый вид, предупреждаю тебя… Слушайте, все вы, — продол­жал он, отступая на два-три шага, — смотрите на меня, смот­рите хорошенько, прямо мне в глаза… Ну хорошо! — И он топал ногой при каждой остановке.

Все взгляды, точно очарованные, остановились на серо-зеленых проницательных глазах Саймона.

— А теперь, — говорил он, делая из своего огромного и тяжелого кулака нечто, походившего на кузнечный молот, — видите вы этот кулак? Пощупай его, — сказал он Тому, опуская его ему на руку. — Посмотрите-ка на эти кости… Так вот что я вам скажу: этот кулак сделался тверд, как железо, от битья негров. Я не встречал еще никого, кого не мог бы уложить сразу, — прибавил он, поднося свой кулак к лицу Тома так близко, что тот должен был попятиться. — Я не доверяю вашим проклятым надсмотрщикам. Я смотрю сам и предупреждаю вас, что все хорошо вижу. Вы это знай­те; каждый делай свое дело; слушаться быстро и точно, как стрела, когда я говорю. В этом состоит у меня служба, вы не найдете жалости. Слушайтесь и берегитесь, потому что у ме­ня нет пощады.

Женщины невольно затаили дыхание, а мужчины слушали эту речь с угрюмым и унылым видом. Саймон повернулся на каблуках и отправился в буфет выпить стакан водки.

— Я всегда так начинаю с моими неграми, — сказал он человеку почтенного вида, стоявшему вблизи, пока он гово­рил, — у меня правило начинать строго, чтобы сразу дать им понять, чего они могут ожидать.

— В самом деле? — сказал незнакомец, глядя на него с любопытством естествоиспытателя, изучающего какой-ни­будь редкий экземпляр животного.

— А то как же! Я не из тех белоручек-плантаторов, которые ведут дело через какого-нибудь старого, проклятого плута-надсмотрщика. Пощупайте мои мускулы, посмотрите на этот кулак. Вы видите, что он тверд, как камень, от битья негров.

Незнакомец прикоснулся к орудию, о котором шла речь.

— Действительно, твердо, — сказал он, — но я думаю, что привычка сделала и сердце ваше точно таким же.

— Да, уже вполне могу это сказать, — расхохотался Саймон, — я думаю, что мягкости у меня не больше, чем надо. Поверьте, провести меня нет возможности. Неграм не удается это ни криками, ни ревом.

— У вас недурная партия подобрана!

— Это правда. Вот Том, например, меня уверяли, что это необыкновенный малый. Я заплатил за него довольно дорого и намерен сделать из него вроде доверенного или что-нибудь в этом роде. Надо будет только выбить дурь, которою наполнена его голова благодаря глупому обращению с ним прежних хозяев, и тогда из него выйдет невольник первого сорта. Меня надули вон на той желтой ведьме. Мне сдается, она хворая. А может, она протянет год или два, лишь бы окупилась! Я не нахожу нужным беречь негров; использовать одних и потом купить новых — вот моя система. Так меньше хлопот и в конце концов выходит дешевле.

И Саймон продолжал тянуть из стакана.

— А сколько времени они выдерживают у вас вообще? — спросил незнакомец.

— Трудно сказать, смотря по сложению. Крепкие ребята служат шесть-семь лет, а бракованные негры изнашиваются в два-три года. Вначале у меня много было хлопот, чтобы заставить их дольше держаться; я лечил их, когда они болели, давал им одеяла, одежду и разные разности, стараясь содержать их, как следует. Но все это ни к чему не вело. Я только тратил деньги, и хлопот было без конца. А теперь, знаете, мне все равно: здоров, болен — работай! Когда негр издохнет, я покупаю другого: это удобнее и выгоднее во всех отношениях.

Незнакомец отвернулся и подсел к джентльмену, слушавшему этот разговор с видимым неудовольствием.

— Не следует думать, что все плантаторы Юга похожи на этого, — сказал он.

— Надеюсь, — значительным тоном ответил молодой путешественник.

— Это — подлый, презренный и грубый скот, — продолжал первый.

— И тем не менее ваши законы допускают, чтобы человеческие существа были предоставлены его неограниченной власти без всякой защиты! И как бы низко он ни стоял, вы не можете утверждать, что он единственный в своем роде.

— Допустим, — возразил первый, — но среди плантаторов есть также человеколюбивые и благородные люди.

— Я согласен с вами, — ответил молодой человек, — но, по моему мнению, вы, гуманные и великодушные люди, ответственны за те жестокости и насилия, которым подвергаются эти несчастные. Без вашей поддержки и влияния этот порядок не просуществовал бы ни одного дня. Будь все плантаторы таковы, — прибавил он, указывая на Легри, стоявшего к ним спиной, — рабство пошло бы ко дну, как мельничный жернов. Только ваша гуманность и внушаемое вами уважение поощряют и поддерживают жестокие порядки.

— Вы, несомненно, очень высокого мнения о моем характере, — сказал, улыбаясь плантатор, — но я не советую вам говорить так громко, ибо на пароходе могут быть люди, не отличающиеся терпимостью к чужим мнениям. Вот погодите, мы приедем на мою плантацию: там вы можете говорить, что вам угодно.

Молодой человек покраснел и улыбнулся; вскоре они оба углубились в шахматную игру.

В это же время, на другом конце судна, Эммелина беседовала с мулаткой, своей товаркой по цепи.

— Кому ты принадлежала? — спросила Эммелина.

— Моего господина звали Эллис, и он жил на набережной. Ты, может быть, видела дом?

— Он был добрый?

— Да, пока не заболел. Он болел шесть месяцев и был страшно нетерпелив; не давал отдыха никому ни днем ни ночью. Он был так требователен, что никто не мог угодить ему. День ото дня он становился сердитее и не позволял мне спать целые ночи, так что я совершенно извелась и не могла дер­жаться на ногах. И за то, что раз ночью я заснула, Господи! он говорил мне такие ужасные вещи, говорил, что продаст меня самому жестокому человеку, какого только можно най­ти. А раньше он обещал дать мне свободу. Потом он умер.

— Были у тебя друзья? — спросила Эммелина.

— Да, мой муж; он кузнец. Хозяин обыкновенно отдавал его в наем. Меня так внезапно продали, что я не успела даже повидаться с ним, а у меня четверо детей! О, Господи! — бедная женщина закрыла лицо руками и заплакала.

Какой-то бессознательный инстинкт заставляет всех, слушающих рассказ о страданиях, искать в своей душе слова утешения. Эммелина хотела что-нибудь сказать, но не могла. Да и что она могла сказать? Точно по немому соглашению, обе они избегали говорить об ужасном человеке, который сделался их господином.

Несомненно, даже в самые тяжелые минуты вера достав­ляет нам утешение. Мулатка принадлежала к церкви методи­стов и веровала глубоко, но Эммелина была гораздо развитее: ее добрая и религиозная госпожа выучила ее читать, писать и объясняла ей Священное Писание. Но и самая твердая вера может поколебаться, когда человек чувствует себя позабытым Богом и представленным на произвол неумолимой жестоко­сти. Как легко подобному испытанию поколебать веру бедной овечки из стада Христова, столь мало просвещенной и столь юного возраста!

Пароход шел со своим скорбным грузом против бурного и грязного течения, вдоль обрывистых берегов Красной реки. Печальные взоры невольников утомленно следили за ним. Наконец пароход остановился у маленького города, и Легри высадился со своей партией.