В уютной гостиной, освещенной ярким огнем камина, отражавшимся в чайных чашках и ярко вычищенном чайнике, сенатор Берд собирался переменить сапоги на новые туфли, вышитые его женой во время заседания конгресса. Миссис Берд с веселым видом наблюдала за приготовлением стола. Время от времени она должна была отрываться, чтобы сделать материнский вы­говор шумной и веселой толпе детворы, проделывавшей вок­руг нее всевозможные прыжки и шалости, которые с самого потопа всегда удивляли матерей.

— Том, оставь в покое ручку двери… Вот человек! Мери! Мери! Не дергай кошку за хвост! Бедная киска! Джим, не надо лазить на стол! Нет, нет, ты не можешь себе предста­вить, мой друг, какой неожиданностью для всех нас был твой приезд сегодня, — сказала она, наконец улучив минуту об­ратиться к мужу.

— Да, дорогая, я решил, что хорошо бы приехать к вам сегодня вечером, чтобы провести здесь ночь и немножко отдохнуть. Я умираю от усталости, и у меня сильнейшая голов­ная боль.

Миссис Берд взглянула на дверку шкафа, в котором сто­яла бутылка с камфарным спиртом, и, очевидно, хотела взять ее, но муж стал протестовать:

— Нет, нет! Мери, не надо лекарств! Чашка горячего чая и немножко домашнего отдыха — вот все, что мне нужно Очень утомительная работа — это законодательство!

И сенатор улыбнулся, как будто ему нравилась мысль жертвовать собой отечеству.

— Ну что, — сказала его жена после того, как чай убра­ли со стола, — что делалось в сенате?

Для спокойной маленькой миссис Берд было совершенно необычайным делом беспокоиться о том, что происходило в палате: она благоразумно полагала, что у нее достаточно и своих собственных дел. Поэтому мистер Берд с удивлением посмотрел на нее и сказал:

— Ничего особенно важного.

Правда ли, что издан закон, который запрещает по­могать беглым неграм, проходящим по стране? Я слышала, что подобный закон обсуждался, но думала, что никакое хри­стианское законодательство его не допустит.

— Однако, Мери, ты хочешь сразу сделаться политиком.

— Какой вздор! Я не дам гроша за всю вашу политику вообще. Но я думаю, что в этом законе есть что-то возмутительно жестокое и не христианское. Я надеюсь, мой друг, что такой закон не прошел?

— Прошел закон, запрещающий помогать невольникам, бегущим из Кентукки, моя милая. Но аболиционисты доби­лись того, что наши братья в Кентукки чрезвычайно возбу­ждены, и необходимо предпринять что-нибудь, чтобы успокоить их возбуждение; это будет вполне христианским делом.

— В чем же состоит этот закон? Ведь он не может за­претить нам дать несчастным убежище на ночь, накормить их и одеть в старое платье, чтобы они могли свободно продол­жать путь?

— Конечно, запрещает, мой друг; разве ты не понимаешь, что это ведь и называется им помогать и их поддерживать?

Миссис Берд была робкая, часто краснеющая, маленькая женщина, ростом около четырех футов, с кроткими голубыми глазами, румяным цветом лица и самым мягким, нежным голосом на свете. Что касается ее храбрости, то индейский петух средней величины мог заставить ее отступить, а смелая дворовая собака побеждала ее, только показав ей зубы. Весь мир заключался для нее в муже и детях, и она управляла более добродушием и просьбами, чем повелительностью или рассуждениями. Единственное, что могло взволновать и воз­будить ее мягкую и симпатичную натуру, это — жестокость. Проявления жестокости вызывали у нее припадки гнева, и это казалось еще более странным и необъяснимым ввиду об­щей мягкости ее природы. Снисходительная и податливая мать, она серьезно наказала однажды своих детей, когда узнала, что они, вместе с другими мальчишками, кидали кам­нями в беззащитного котенка.

— Надо вам сказать, — говорил потом Билл, — что на этот раз мне жестоко попало. Мать подбежала ко мне, как сумасшедшая, и меня высекли и отправили в постель без ужина, прежде чем я успел опомниться. После этого я слы­шал, как мать плакала за дверями, и для меня это было еще хуже, чем все остальное. Я вас уверяю, — прибавил он, — что с этих пор мы никогда не бросали камней в котят.

Так случилось и теперь. Миссис Берд быстро встала, ли­цо ее покраснело, благодаря чему она стала еще привлека­тельнее, и, с решительным видом подойдя прямо к мужу, сказала ему:

— Теперь, Джон, я тебя спрашиваю, считаешь ли ты такой закон справедливым и христианским?

— Ты не убьешь меня, Мери, если я скажу — да?

— Этого я не ожидала от тебя, Джон! По крайней мере, ты не подавал за него голоса?

— И это я сделал, мой прелестный политик!

— Постыдись, Джон! Бедные, бездомные и бесприют­ные создания! Это — постыдный, злой, отвратительный за­кон, и я нарушу его при первом же удобном случае; надеюсь, он мне скоро представится. Хорош порядок вещей, когда женщина не может дать теплого ужина и постели несчастным голодным существам только потому, что они рабы, которых всю жизнь притесняли и с которыми дурно обращались!

— Мери, выслушай меня: твои чувства вполне справед­ливы и достойны сочувствия, и я тебя за это еще больше люблю, но, милая моя, мы не должны допускать, чтобы наши чувства расходились с рассудком. Здесь идет речь не о лич­ных чувствах: здесь замешаны значительные общественные интересы, и возбуждение возрастает в стране до такой сте­пени, что мы должны отложить в сторону наши частные чув­ства.

— Джон, я ничего не понимаю в политике; но я умею читать Библию, и там я нахожу, что должна накормить го­лодного, одеть нагого, утешить страждущего, и я хочу следо­вать учению Библии.

— А если твой образ действий будет причиной большого общественного бедствия?

— Повиновение заповедям Божиим никогда не влечет за cобой общественных бедствий; я знаю, что этого быть не может: самое верное — делать всегда то, что Он повелел нам.

— Послушай же меня, Мери, я могу привести тебе весь­ма ясный довод, чтобы показать…

— Пустяки, Джон, ты можешь говорить всю ночь, но не убедишь меня. Я тебя спрашиваю, Джон, прогонишь ли ты от своей двери бедное дрожащее существо потому только, что это беглый? Сделаешь ли ты это? Да?

Сказать правду, наш сенатор имел несчастие быть чело­веком очень гуманным и отзывчивым, и у него не хватило бы твердости отказать кому-нибудь в нужде; хуже всего было то, что жена хорошо знала это, и, конечно, направила свою атаку на плохо защищенный пункт. Поэтому он прибег к обычным средствам, придуманным для подобных случаев.

Он произнес «гм!» и, кашлянув несколько раз, вынул носовой платок и начал вытирать очки… Видя неприятельскую территорию беззащитной, миссис Берд не преминула вос­пользоваться своим преимуществом.

— Мне бы хотелось видеть, как ты это сделаешь, Джон! Очень бы хотелось! Например, вытолкать за дверь женщину в метель или, еще лучше, схватить ее и отвести в тюрьму… Не правда ли, ты сделал бы хорошее дело?

— Конечно, это было бы очень тяжелая обязанность, — начал мистер Берд сдержанным тоном.

— Обязанность, Джон? Не употребляй этого слова! Ты знаешь, что это не обязанность и не может быть ею. Если люди хотят, чтобы невольники не бегали от них, пусть они с ними хорошо обращаются, вот мое убеждение. Если бы у меня были невольники (надеюсь, у меня их никогда не будет), я держу пари, что у них не было бы желания бежать ни от меня, ни от тебя. Я говорю тебе: они не бегут, когда они счастливы, а когда бегут, бедные создания, они достаточно страдают от холода, голода и страха без того, чтобы все отворачивались от них, и какой бы ни был закон, я никогда этого не сделаю, с помощью Божией.

— Мери, Мери, дорогая моя, позволь обсудить это вме­сте с тобой!

— Терпеть не могу рассуждений, Джон, в особенности о таких вещах! У вас, политиков, есть уменье ходить вокруг да около в таких случаях, когда все ясно. А когда дело коснется практики, вы сами себе не верите. Я тебя отлично знаю, Джон. Ты так же не считаешь это справедливым, как и я, и так же, как и я, этого не сделаешь.

В эту критическую минуту старый Каджо, негр, испол­нявший в доме всю черную работу, просунул голову в дверь и сказал:

— Миссис, пожалуйте на кухню.

Наш сенатор, достаточно успокоенный, проводил свою маленькую жену взглядом, выражавшим удовольствие и вме­сте с тем досаду, и, опустившись в кресло, принялся за чтение газеты. Минуту спустя послышался голос его жены, которая, звала его громким и серьезным тоном:

— Джон, Джон, поди сюда, пожалуйста!

Он оставил газету и, войдя в кухню, остановился, пора­женный видом того, что ему представилось: молодая, худо­щавая женщина в разорванном и обмерзшем платье лежала в глубоком обмороке на двух стульях; одного башмака у ней не было, и нога в разорванном чулке была порезана и окровав­лена. На лице ее был заметен отпечаток презираемой расы, но оно было прекрасно своей грустной и трогательной красо­той; от ее застывшего, как у мертвой, лица веяло каким-то торжественным холодом. Мистер Берд затаил дыхание и сто­ял молча. Его жена и единственная черная служанка, старая тетка Дина, деятельно старались привести в чувство бедную женщину, в то время как старый Каджо, посадив ребенка на колени, снимал с него чулки и башмаки и старался согреть его ножки.

— Взгляните только на нее! — соболезнующе говорила старая Дина. — Можно подумать, что она от тепла так ос­лабела. Она была молодцом, когда пришла сюда и спроси­ла — нельзя ли ей немного обогреться. Я только что хотела спросить, откуда она, как вдруг она упала. При виде ее рук подумаешь, что она никогда не знала тяжелой работы.

— Несчастное создание! — с состраданием сказала мис­сис Берд.

В эту минуту женщина открыла свои большие черные гла­за и посмотрела на нее помутившимся взглядом. Вдруг на ее лице выразилась смертельная мука, и она вскочила с криком:

— Где мой Гарри? Они взяли его?

Услышав этот голос, мальчик спрыгнул с колен Каджо, подбежал к ней и обхватил ее руками.

— Он здесь! Он здесь! — воскликнула она. — Судары­ня, защитите нас! Не дайте им отнять у меня сына!

— Вам здесь никто не сделает зла, бедная женщина, — ободрительно сказала миссис Берд. — Вы в безопасности, не бойтесь ничего.

— Да благословит вас Господь! — сказала молодая жен­щина и, закрыв лицо руками, зарыдала; мальчик, видя, что она плачет, старался влезть к ней на колени.

Скоро несчастная беглянка успокоилась благодаря неж­ным заботам, к которым ни одна женщина не была так спо­собна, как миссис Берд. Перед огнем ей наскоро устроили постель; немного спустя она заснула тяжелым сном, держа в своих объятиях не менее уставшего ребенка. Она отклонила, с нервной тревогой, все самые предупредительные попытки взять от нее мальчика; даже во сне она сжимала его судоро­жным движением, как бы опасаясь оставить его без бдитель­ного надзора. Мистер и миссис Берд вернулись в гостиную.

Как это ни странно, но ни одного намека не было сделано ими на предыдущий разговор. Миссис Берд усердно вязала; мистер Берд, казалось, читал газету.

— Интересно бы знать, кто она и что с ней случилось? — сказал наконец мистер Берд, откладывая газету.

— Мы узнаем это, когда она проснется и немного отдохнет, — ответила миссис Берд.

— Скажи мне, жена… — продолжал Берд, помолчав и подумав о чем-то над своей газетой.

— Я слушаю, мой друг!

— Разве ей не могло бы годиться какое-нибудь из твоих платьев, если его выпустить? Она, кажется, немного выше тебя.

Едва заметная улыбка скользнула по губам миссис Берд, когда она отвечала:

— Посмотрим!

Наступило молчание, которое опять прервал мистер Берд:

— Скажи мне, милая…

— Что? В чем дело?

— Отдай ей ту старую накидку, которой ты меня укры­ваешь, когда я отдыхаю после обеда, — ведь ее нужно во что-нибудь одеть.

В эту минуту вошла Дина сказать, что женщина просну­лась и хочет видеть барыню. Супруги пошли в кухню в со­провождении двух старших мальчиков, так как младший был в это время уже благополучно уложен в постель.

Бедная женщина сидела на скамейке и пристально смотрела на огонь; подавленное, но спокойное выражение ее лица было совершенно непохоже на ее прежнее возбуждение.

— Вы хотели меня видеть? — мягким тоном спросила; миссис Берд. — Я надеюсь, вы теперь чувствуете себя луч­ше, бедняжка?

Глубокий и печальный вздох был единственным ответом; но она подняла глаза и посмотрела на миссис Берд с выра­жением такой скорби и страстной мольбы, что слезы высту­пили на глазах маленькой женщины.

— Вы не должны ничего бояться, здесь ваши друзья, моя бедная! Скажите мне, откуда вы идете? Чем мы можем быть вам полезными?

— Я иду из Кентукки.

— Когда вы пришли? — спросил мистер Берд, принимая на себя допрос.

— Сегодня вечером.

— Как же вы попали сюда?

— Я переправилась по льду.

— По льду! — воскликнули все присутствующие.

— Да, — тихо сказала женщина, — я это сделала. С Божией помощью я перешла по льду, потому что они на­стигали меня, настигали!.. А другой дороги не было.

— Полноте, миссис! — сказал Каджо. — Лед теперь взломало, и льдины ныряют вверх и вниз по воде!

— Я это знаю, я это знаю, — сказала она растерян­но, — но я перешла… Я не думала, что смогу это сделать; я не думала, что я перейду, но мне было не до того. Я могла только умереть, если бы я этого не сделала! Господь помог мне; никто не знает, насколько Он может помочь людям, пока они этого не испытают! — И глаза ее возбужденно заблистали.

— Вы были невольницей? — спросил мистер Берд.

— Да, сэр, я принадлежала одному господину в Кентукки.

— Он дурно обращался с вами?

— Нет, сэр, он был добрым господином.

— Быть может, ваша госпожа дурно обращалась с вами?

— Нет, сэр, моя госпожа всегда была добра ко мне.

— Что же побудило вас оставить дом, где вам было хо­рошо, бежать оттуда и подвергаться таким опасностям?

Молодая женщина бросила на миссис Берд быстрый ис­пытующий взгляд, от которого не ускользнуло, что та была в глубоком трауре.

— Сударыня, — вдруг сказала она, — теряли ли вы ко­гда-нибудь ребенка?

Вопрос был неожиданный и касался свежей раны: только месяц назад любимое дитя семьи было опущено в могилу.

Мистер Берд повернулся и отошел к окну, а миссис Берд залилась слезами. Оправившись, она сказала:

— Зачем вы спрашиваете меня об этом? Я недавно потеряла малютку.

— Тогда вы поймете меня: я потеряла двоих, одного за другим; они лежат там, откуда я иду. У меня остался только один этот. Ни одной ночи я не спала без него. Он был всем, что я имела, он был моим утешением и гордостью днем и ночью. И, сударыня, они хотели отнять его у меня, чтобы продать, продать его на Юг… одного… малютку, во всю жизнь не разлучавшегося с матерью… Я не могла выдержать этого, сударыня; я знала, что, если они его возьмут, для меня все кончено. Когда я увидела, что бумага подписана и он продан, я взяла его и ушла ночью… И они гнались за мной — человек, который купил его, и люди хозяина… Они уже нагоняли меня, и я слышала их голоса; я прыгнула прямо на лед и не знаю, как переправилась сюда. Я помню только, что какой-то человек помог мне подняться на берег.

Бедная женщина не рыдала, не плакала; она дошла до такого состояния, в котором источник слез иссякает. Но все окружавшие ее, каждый по-своему, знаками выражали ей глубокое сочувствие. Оба мальчика, безуспешно порывшись в своих карманах в поисках платков, которые всегда кладут туда их матери, но которых никогда там не бывает, в неутеш­ном горе прижались к миссис Берд и беспрепятственно вы­тирали глаза и носы складками ее платья. Миссис Берд за­крыла лицо платком, а старая Дина, также заливаясь слезами, восклицала: «Господи, умилосердись над нами!», в то время, как старый Каджо, крепко вытирая себе рукавами глаза, вто­рил ей с таким же усердием.

Наш сенатор был государственный человек, и, конечно, нельзя было ожидать, чтобы он плакал, как прочие смертные; поэтому он повернулся ко всем спиной и устремил глаза в окно, откашливаясь и протирая стекла своих очков. Время от времени он сморкался таким образом, что мог возбудить по­дозрение в том, кто мог бы критически наблюдать за ним.

— Как же вы говорили мне, что у вас был добрый гос­подин? — вдруг воскликнул он, освобождаясь от чего-то за­стрявшего у него в горле и оборачиваясь к молодой женщине.

— Потому что это правда, и что бы ни было, я всегда буду это говорить. И моя госпожа была добра. Но они не могли справиться со своими делами. Им были нужны деньги, И они, я не знаю, каким образом, очутились во власти одного человека и принуждены были сделать все, что он хотел. Я не­чаянно это услышала и слышала потом, как господин говорил об этом госпоже и она просила за меня. А он говорил, что не может ничего сделать и что бумаги уже подписаны; тогда я взяла своего ребенка, оставила их дом и ушла. Я знаю, что мне незачем было бы жить, если бы они это сделали, так как этот ребенок для меня — все!

— Разве у вас нет мужа?

— Есть, но он принадлежит другому господину, который очень жесток к нему и не позволяет ему приходить ко мне. Он делается все более и более жестоким и грозит продать моего мужа на Юг. Вероятно, я уже никогда его не увижу.

Спокойствие, с которым молодая женщина произнесла эти слова, навело бы поверхностного наблюдателя на мысль, что она была совершенно равнодушна к этому несчастию. Но в ее больших черных глазах отражалось безнадежное, глубокое горе, говорившее совершенно иное.

— Куда вы намерены отправиться, бедняжка? — сказа­ла миссис Берд.

— В Канаду, если бы только знала, где она лежит. Да­леко отсюда Канада? — спросила она, обращаясь к миссис Берд с простодушным и доверчивым видом.

— Бедное создание! — невольно воскликнула та.

— Значит, это очень далеко, Канада? — серьезно сказала молодая женщина.

— Гораздо дальше, чем вы думаете, бедное дитя! — от­ветила миссис Берд. — Но посмотрим, что можно сделать для вас. Дина, приготовь ей постель в твоей комнате у печки, А я подумаю, что для нее можно сделать утром. А пока ни­чего не бойтесь; положитесь на Бога, Он вас защитит!

— Миссис Берд с мужем вернулись в гостиную. Она села перед огнем на маленькую качалку и тихонько раскачивалась с задумчивым видом. Мистер Берд ходил взад и вперед по комнате, бормоча сквозь зубы:

— Гм! Гм! Весьма неприятная история!

Наконец, подойдя к жене, он сказал:

— Послушай, жена, ей следовало бы уйти отсюда сегодня же ночью. Завтра рано поутру этот человек нападет на ее след. Если бы женщина была одна, она могла бы здесь оста­ваться спокойно, пока он не проедет дальше, но ребенка не заставит быть покойным и целая армия. Один миг, и он вдруг высунет голову в окно или в дверь. Вот было бы прекрасно, если бы их застали здесь, у меня!.. Нет, надо, чтобы она отправилась сегодня же ночью.

— Этой же ночью? Разве это возможно!.. Но куда же?

— Куда?.. Как будто я знаю, куда…

И сенатор начал натягивать сапоги с задумчивым видом; остановившись с обутой наполовину ногой, он обнял колено руками и, казалось, погрузился в размышления.

— Чертовски запутанное и неприятное дело, — сказал он наконец начиная опять тянуть за ушки, — это факт!

После того как один сапог был почти надет, сенатор сел, держа другой в руке и пристально рассматривая узор на ковре.

— Однако надо что-нибудь сделать, потому что… черт возьми! — договорил он, быстро надел другой сапог и вы­глянул из окна.

— Маленькая миссис Берд была осторожная женщина, ни­когда в жизни не позволившая себе сказать: «Ну что, разве я вам этого не говорила?» Так и теперь: хотя она и видела, какой оборот приняли размышления ее мужа, она благоразум­но избегала вмешиваться и спокойно сидела в кресле, готовая покорно выслушать намерения своего повелителя, когда он найдет нужным высказать их.

— Видишь ли, — сказал он, — здесь у меня есть ста­ринный клиент, Ван-Тромп, который приехал из Кентукки, отпустив всех своих невольников; он купил ферму милях в семи от речки, в глубине леса, куда никто не ездит, разве только по делу; это место и не сразу найдешь. Там она будет в безопасности: досадно только, что никто, кроме меня, не может проехать в экипаже в эту ночь.

— Почему? Каджо — отличный кучер.

— Да, но не здесь: надо два раза переехать речку, а второй переезд очень опасен, если не знаешь дороги так, как знаю я. Я переезжал ее сотни раз верхом. Итак, видишь, другого ничего сделать нельзя. Необходимо, чтобы Каджо заложил лошадей, как можно тише, около полуночи, и я возь­му ее с собой; затем, чтобы придать этому делу другую окра­ску, Каджо должен отвезти меня в ближайшую таверну, что­бы взять место в дилижансе в Колумбус (столица штата Огайо— прим. ред.), который приходит в три или четыре часа; таким образом можно предположить, что я выезжал только за этим. Завтра, рано утром, я опять буду на работе. Но хорош я буду перед Ван-Тромпом после всего того, что было сказано и сделано в сенате!.. Однако все равно, ничего иного тут не поделаешь!

— Твое сердце лучше твоей головы в этом случае, Джон, — сказала жена, положив ему на лоб свою маленькую белую ручку. — Разве я могла бы тебя любить, если бы не знала тебя лучше, чем ты сам себя знаешь?

И маленькая женщина, со слезами, блестевшими на глазах, казалась такой прекрасной, что сенатор признал себя, бесспорно, умным человеком, если мог внушить такому ми­лому созданию восторженное удивление. Ему ничего не оста­валось более, как пойти распорядиться на счет экипажа. В дверях, впрочем, он остановился на минуту и, вернувшись, сказал с некоторым колебанием:

— Мери, я не знаю, что тебе скажет твое чувство, но у нас есть целый комод, полный вещами… нашего… маленького Генри…

И, сказав это, он быстро повернулся и запер за собою дверь.

Жена его вошла в маленькую спальню, которая примыкала к ее комнате, взяла свечку и поставила ее на бюро; потом она вынула ключ из потайного ящичка, задумчиво вложила его в замок комода и остановилась на минуту, не замечая своих двух мальчиков, которые, как настоящие дети, не оставляли ее ни на шаг и следили за ней молчаливыми, значительными взглядами. О мать, читающая эти строки, не было ли в твоем доме комода или комнатки, открыв которую, ты испытывала бы чувство, как будто вновь открывала маленький гробик? Ты счастливая мать, если этого никогда с тобой не было!.. Миссис Берд медленно открыла ящик. Там лежали разнооб­разные маленькие платьица, куча фартучков, порядочное ко­личество чулочков и даже пара маленьких башмачков, совер­шенно стоптанных и потертых на пятках, выглядывавших из бумажных свертков. Там была игрушечная лошадь и тележка, волчок, мячик — воспоминания о покойном, собранные со, слезами и болью в сердце. Она села перед ящиком и, опустив голову на руки, плакала, пока слезы не начали течь сквозь ее пальцы. Затем, разом подняв голову, она начала с нервной поспешностью выбирать самые простые и полезные вещи и связывать их в узелок.

— Мама, — сказал один из детей, тихонько дотронув­шись до ее руки, — разве ты хочешь отдать эти вещи?

— Милое дитя, — сказала она тихим и серьезным голосом, — если наш милый маленький Генри смотрит на нас с небес, он должен быть довольным, что мы делаем это. Я бы­ла бы не в силах отдать эти вещи какой-нибудь счастливой женщине; но я отдаю их матери еще более огорченной, чем я; надеюсь, что Бог, вместе с ними, пошлет ей Свое благо­словение.

В этом мире есть святые души, печаль которых обраща­ется в радость для других; их земные упования, покоящиеся в могиле, облитые слезами, служат семенем, из которого вы­растают целительные цветы для огорченных и несчастных. К числу их принадлежала добрая и чувствительная женщина, которая, сидя при свете лампы, со слезами на глазах, приго­товляла эти вещи, напоминавшие ей о потерянном ребенке, для другого бесприютного изгнанника. Вскоре миссис Берд открыла большой шкаф, вынула оттуда несколько хороших и крепких платьев и села за рабочий стол с иглой, ножницами и наперстком, чтобы, по совету мужа, перешить их. Она усердно работала до тех пор, пока старые часы в углу комнаты не пробили полночь; тогда послышался легкий шум колес у дверей дома.

— Мери, — сказал ей муж, входя с пальто в руках, — разбуди ее теперь; надо ехать.

Миссис Берд поспешно сложила в маленький чемодан разные вещи, которые она собрала, и, заперев, попросила Мужа положить его в экипаж; потом она пошла будить моло­дую женщину. Вскоре та показалась в дверях с ребенком на руках, одетая в плащ, шляпу и шаль, принадлежавшие ее благодетельнице. Мистер Берд поспешил усадить ее в карету, а его жена проводила ее. Элиза перегнулась наружу и про­тянула руку, нежную и красивую, как и та, которая была ей протянута в свою очередь. Она устремила свои большие чер­ные серьезные глаза на лицо миссис Берд и, по-видимому, хотела что-то сказать. Губы ее шевелились, она пыталась заговорить раз или два, но не слышно было ни одного звука. Указав на небо с таким взглядом, которого нельзя было за­быть, она упала на сиденье и закрыла лицо. Дверца захлоп­нулась, и экипаж тронулся.

Каково положение сенатора-патриота, который в продол­жение недели поощрял законодательную власть родной стра­ны к принятию самых энергичных мер против беглых, их укрывателей и пособников! В речах, произнесенных им по этому поводу, наш добрый сенатор выказал красноречие, ко­торое доставило бы бессмертную славу не одному оратору конгресса. Как он был величествен, когда, сидя с заложен­ными в карманы руками, порицал слабость тех, которые хотели ставить благо каких-то жалких беглых выше интересов страны! Смелый, как лев, в этом споре, он убеждал не только себя, но и всех, кто его слышал. Но тогда представление о беглом было для него только набором букв, составлявших это слово, или, самое большое, напоминанием рисунка, виденного в маленькой газете, — человека с палкой, узелком в руке и подписью: «Убежал от нижеподписавшегося»… Неотразимо­го действия настоящего горя — отчаянного призыва беспо­мощного, измученного человека — он еще никогда не испытал. Он никогда не думал, что беглецом может быть слабая мать и беззащитное дитя, подобное тому, на котором была надета теперь хорошо знакомая ему шапочка его умершего маленького сына. А так как наш бедный сенатор был не из камня или стали, а человек с благородным сердцем, то он находился в довольно затруднительном положении относительно своего патриотизма…

Не торжествуйте над ним, честные граждане южных штатов! Мы сильно подозреваем, что многие из вас в подобных обстоятельствах поступили бы не лучше. Мы знаем, что в Кентукки и в Миссисипи есть благородные и великодушные сердца, которым повесть о человеческих страданиях никогда не рассказывалась напрасно. О, братья Юга, неужели вы ожидаете от нас услуг, которых нам не оказали бы ваши мужественные и честные сердца, если бы вы были на нашем месте? Как бы то ни было, если наш добрый сенатор погрешил против политики, этой ночью он был на верной дороге для искупления своего греха.

В продолжение нескольких дней шел дождь, а мягкая, жирная почва Огайо, как всякому известно, превосходно при­способлена к производству грязи, — дорога же была колес­ная доброго старого времени.

«Что же это могла быть за дорога?» — спросит иной путешественник из восточных штатов, который привык со словом «дорога» связывать мысль о быстрой и ровной езде. Знай же, простодушный восточный друг, что в невежествен­ных странах Запада, где грязь достигает неизмеримой глубины, дороги сделаны из круглых неотесанных бревен, положенных поперек один около другого и покрытых землей, торфом и всем, что попадется под руку. С течением времени дожди смывают торф и дерн, раздвигают бревна в разные стороны так, что они принимают самые живописные положе­ния и вскоре образуют ямы, наполненные черной грязью.

По такой дороге двигался наш сенатор, продолжая свои размышления о нравственных вопросах настолько связно, на­сколько это было возможно при настоящих обстоятельствах. Экипаж шлепал по грязи и раскачивался так, что сенатор, молодая женщина и ребенок принимали самые странные по­ложения, сбиваясь иногда в кучу у окна покатой стороны дороги. Вдруг повозка останавливается, и слышно, как Каджо успокаивает лошадей. После тщетных попыток вытянуть карету, когда сенатор теряет всякое терпение, экипаж неожи­данно подпрыгивает, передние колеса попадают в новую рытвину, и сенатор, женщина и ребенок валятся на переднее сиденье. Шляпа сенатора бесцеремонно нахлобучивается ему на глаза, и ему кажется, что он совершенно задыхается; ре­бенок плачет, Каджо энергично понукает лошадей, которые бьются и надрываются под ударами кнута. Карета опять под­прыгивает: опускаются задние колеса, и сенатор, женщина и ребенок опрокидываются на заднее сиденье; локти мистера Берда попадают в шляпу Элизы, а ноги последней оказыва­ются в его шляпе, которая свалилась от толчка. Наконец через несколько минут «лужа» остается позади, лошади, тяжело дыша, останавливаются, сенатор отыскивает свою шля­пу, молодая женщина поправляет и завязывает свою и успо­каивает ребенка, и они опять готовы к новым испытаниям. Некоторое время карету жестоко встряхивает, причем она то наклоняется на бок, то подскакивает; наши путники начинают думать, что им вовсе уж не так плохо. Затем экипаж куда-то разом проваливается; они вскакивают и опять падают на свое сиденье с невероятной быстротой. Снаружи чувствуется ка­кое-то движение, и Каджо появляется у дверцы.

— Как вам угодно, сэр, это чрезвычайно скверное мес­то. Не знаю, право, как мы выберемся; я думаю, лучше бы выйти…

Сенатор в отчаянии готовится выходить и нерешительно отыскивает прочную опору; одна нога погружается в неизме­римую глубину; он хочет ее вытащить, но теряет равновесие И падает в грязь, откуда Каджо вытаскивает его в весьма Плачевном состоянии.

Чтобы не расстроить чувствительного читателя, мы не бу­дем приводить дальнейших подробностей, но тот, кто путе­шествовал на Западе и должен был коротать ночь, делая вязанки хворосту, чтобы вытащить экипаж из грязи, мы уверены — выкажет чувство уважения и грустной симпатии на­шему герою. Мы просим его пролить тихую слезу и читать дальше.

Была глубокая ночь, когда забрызганная и покрытая гря­зью карета остановилась перед воротами большой фермы. Потребовалась немалая настойчивость, чтобы разбудить ее обитателей; наконец почтенный владелец появился и открыл ворота.

Это был крупный мужчина, не менее шести футов росту, одетый в красную фланелевую куртку. Густая шапка волос, цвета пеньки, и всклоченная небритая борода придавали почтенному человеку не особенно привлекательный вид, чтобы не сказать более. Несколько минут он стоял неподвижно, со свечой в руке, мрачно и недоумевающе осматривая наших путешественников. Пока сенатор старался объяснить ему, в чем дело, мы в нескольких словах отрекомендуем его нашим читателям.

Честный старый Джон Ван-Тромп был некогда крупным земельным собственником и рабовладельцем в штате Кентук­ки. Будучи похож на медведя только по внешнему виду, он был одарен от природы благородным открытым сердцем, как раз по своему громадному телу. В продолжение нескольких лет он был возмущенным свидетелем последствий системы, одинаково роковой как для притесняемых, так и для притес­нителей. Наконец в один прекрасный день сердце Джона настолько переполнилось, что не могло уже носить свои цели. Он достал из конторки бумажник, переправился через реку; и купил в свободном Огайо участок прекрасной и плодород­ной земли; дал вольную всем своим людям, мужчинам, жен­щинам и детям, усадил их в повозки и отправил на купленную землю. Сделав это, честный Джон спокойно удалился в эту уединенную ферму, чтобы наслаждаться сознанием чистой совести и предаваться своим размышлениям.

— Можете ли вы приютить женщину и ребенка, пресле­дуемых негроторговцами? — спросил сенатор.

— Конечно, могу, — выразительно отвечал Джон.

— Я так и думал.

— А если кто-нибудь придет, — сказал Джон, выпрям­ляясь всей своей рослой и мускулистой фигурой, — со мною семеро сыновей, каждый шести футов росту, и они готовы принять кого бы то ни было. Передайте им мой поклон и скажите, что они могут прийти, когда захотят: нам все равно.

Сказав это, Джон запустил пальцы в волоса, падавшие ему на лоб, и разразился хохотом.

Усталая и разбитая, Элиза дотащилась до дверей, неся на руках крепко заснувшего ребенка. Джон поднес свечу к ее лицу, что-то проговорил, сочувственно открыл дверь в ма­ленькую спальню, сообщавшуюся с большой кухней, где они находились, и знаком пригласил ее войти. Затем он взял другую свечу, зажег ее, поставил на стол и, обратившись к Элизе, сказал:

— Теперь, голубушка, не бойтесь, пусть сюда приходит кто угодно… Я привык к такого рода делам… — И он указал на два или три хороших карабина, висевших над камином. — Большинство людей, которые меня знают, знают также, что не особенно приятно пробовать похитить что-нибудь из моего дома, когда я там. Ложитесь и спите так же спокойно, как если бы вас укачивала мать, — повторил он, затворяя дверь.

— А она замечательно красива! — сказал Джон сенато­ру; — Да… красивым еще больше причин бежать, разумеет­ся, если они честные женщины. Мне это хорошо известно.

Сенатор в нескольких словах рассказал ему историю Элизы.

— О, возможно ли это? Какой ужас! — повторял этот добрый человек с состраданием. — И это люди! Несчастная женщина! За ней гнались, как за оленем, и за то только, что у нее чувства, которых не может не иметь мать! Я вам скажу, что при виде таких вещей невольно хочется ругаться, — сказал честный Джон, вытирая глаза ладонью своей жесткой пожелтевшей руки. — Поверите ли? — продолжал он, — долгие годы я не решался присоединиться к церкви, потому что наши священнослужители учили, будто Библия оправды­вает все эти ужасы; так как я ничего не понимал ни по-гречески, ни по-еврейски, я махнул рукой, но в один прекрасный день встретил священника, который так же, как они, знал греческий и все прочее, но говорил совершенно обратное; то­гда я полюбил религию и присоединился к церкви; вот что случилось, — сказал Джон, откупоривая бутылку пенистого сидра.

— Вы отлично сделаете, если останетесь здесь до рассве­та, — приветливо сказал он сенатору. — Я сейчас позову старуху; приготовить вам постель будет делом одной минуты.

— Благодарю, мой добрый друг, — сказал сенатор, — я должен успеть на ночной дилижанс в Колумбус.

Ну, хорошо, если вам необходимо ехать, то я с вами пройду немного, чтобы показать вам другую дорогу, которая лучше той, по которой вы приехали.

Джон оделся и, с фонарем в руке, вскоре вывел карету сенатора на дорогу, спускавшуюся в низину позади фермы. Когда они прощались, сенатор вложил десять долларов в руку Джона.

— Это для нее, — сказал он отрывисто.

— Да, да! — коротко отвечал Джон.

Они пожали друг другу руки и расстались.