Мы часто слышим об отчаянии негров-невольников, потерявших доброго господина. Это вполне естественно, так как во всем Божьем мире нет существа более беспомощного и несчастного, как невольник в таких обстоятельствах.

Ребенок, потерявший отца, пользуется, по крайней мере, покровительством своих друзей и закона; он — «нечто», он может что-нибудь предпринять, у него есть известное поло­жение и признанные права; у невольника нет ничего. Закон считает его, во всех отношениях, обладающим такими же пра­вами, как и тюк товара. Если и признавались за невольником некоторые потребности и желания, свойственные человече­скому существу с бессмертной душой, то этим он был обязан неограниченной и безответственной воле своего господина; господин погибал — и у невольника не оставалось ничего…

Очень немного людей обладают неограниченной властью и способны поступать гуманно и великодушно. Это всем из­вестно, а тем более невольнику; он понимает, что в десяти случаях против одного он рискует очутиться под властью ти­рана, поэтому потеря доброго господина всегда сопровожда­ется продолжительными жалобами и плачем.

Когда Сен-Клер испустил последний вздох, ужас и уны­ние овладели всей прислугой. Он умер так внезапно, в полном цвете сил и молодости! Весь дом огласился рыданиями и во­плями отчаяния. Мари, нервная система которой была ослаб­лена постоянным ухаживанием за собой, не имела сил пере­нести этот ужасный удар… В ту минуту, когда умирал муж, один обморок следовал у нее за другим; тот, с кем она была связана таинственными узами брака, разлучался с нею навсе­гда, не имея даже возможности сказать ей последнее «про­сти».

Мисс Офелия, со свойственной ей душевной бодростью и самообладанием, до конца оставалась возле своего родствен­ника. Внимательно, заботливо и неусыпно делала она для него то немногое, что было нужно, всей душой присоединяясь к горячим молитвам бедного Тома о душе его умирающего господина.

Убирая покойника, заметили у него на груди маленький, крепко запертый медальон. В нем было миниатюрное изоб­ражение благородного и прекрасного женского лица, а с про­тивоположной стороны — локон черных волос. Этот медаль­он был положен обратно на бездыханную грудь… Прах на прахе! Бедные грустные реликвии юношеских мечтаний, за­ставивших когда-то бурно и страстно биться это застывшее теперь сердце!

Душа Тома вся была наполнена мыслью о вечности, и, отдавая последний долг безжизненному праху, он ни разу не вспомнил, что этот внезапный удар оставлял его в безнаде­жном рабстве. Он успокоился за своего господина, вознеся молитву на лоно Небесного Отца, он ощутил в душе мир и уверенность. В глубине своей любящей души он чувствовал способность отчасти постигать полноту божественной любви. Ведь давно было сказано: «Живущий в любви живет в Боге, и Бог в нем». Том верил, надеялся и был спокоен.

Но после похорон, с их обычной траурной обстановкой, молитвами и серьезными лицами, холодные и мутные волны жизни снова потекли по своему обычному руслу, снова воз­ник вечный и неумолимый вопрос: что делать теперь?

Вопрос этот возник в голове Мари, когда она в небреж­ном утреннем костюме, окруженная трепетавшими слугами, сидела в глубоком кресле, рассматривая образчики крепа и бумазеи. Он возник у мисс Офелии, начинавшей уже думать о родном доме на Севере, немым ужасом тяготел он над головами невольников, знавших беспощадный и тиранический нрав той, которая с этих пор имела над ними исключительную власть.

Они отлично знали, что снисходительным отношением к себе они обязаны Сен-Клеру, а не его жене, и теперь, когда его не стало, ничто не в силах более оградить их от сурового обращения, которое мог изобрести раздраженный несчастием характер взбалмошной женщины.

Недели через две после похорон работавшая в своей ком­нате мисс Офелия услышала легкий стук в дверь. Это была Роза, знакомая нам хорошенькая, молоденькая квартеронка, с растрепанными волосами и глазами, полными слез.

— О, мисс Фели! — воскликнула она, бросаясь на ко­лени и хватая подол ее платья. — Что это?! Что это?! Прошу вас, заступитесь за меня перед госпожой, защитите меня! Она отсылает меня для наказания плетью, смотрите!

И она подала мисс Офелии бумагу.

Это был приказ, написанный изящным почерком Мари, начальнику экзекуционной конторы дать подательнице запи­ски пятнадцать ударов плетью.

— Что же ты сделала? — спросила мисс Офелия.

— Вы знаете, мисс Фели, у меня дурной характер, и это мне очень вредит. Я примеряла на мисс Мари ее новое пла­тье, и она меня ударила по лицу; я, не подумавши, ответила и была груба. Тогда она сказала, что сумеет указать мне мое место и научить раз навсегда не поднимать так высоко голову. Она написала вот это и приказала мне отнести. Лучше бы она убила меня на месте!

Мисс Офелия стояла в задумчивости с бумагою в руке.

— Видите ли, мисс Фели, мне было бы ничего, если бы меня высекла сама мисс Мари или вы, но ведь сечь будет мужчина, и такой ужасный, гадкий, мисс Фели!

Мисс Офелия знала о существовавшем на Юге обыкно­вении посылать женщин и девушек в исправительные конто­ры, где их раздевали и подвергали постыдному наказанию отвратительные люди, достаточно подлые, чтобы исполнять подобную должность. Она знала, что это иногда бывает, но ей не приходилось сталкиваться с этим в действительности до момента, когда она сделалась свидетельницей ужаса и отчая­ния Розы.

Ее натура честной и свободной женщины Новой Англии возмутилась, кровь бросилась ей в лицо, и негодующее сердце сильно забилось, но, благодаря своему обычному благоразу­мию и самообладанию, она овладела собой и, крепко сжимая бумагу в руке, просто сказала Розе:

— Подожди меня здесь, дитя мое, я пойду и поговорю с твоей госпожой. Какой стыд! Какой ужас! — повторяла она, проходя через гостиную.

— Она застала Мари сидящею в кресле; Мамми причесыва­ла ее; Джейн, сидя на корточках, растирала ей ноги.

— Как вы сегодня чувствуете себя? — спросила ее мисс Офелия.

Мари глубоко вздохнула и томно опустила веки. Это был ее единственный ответ. Наконец она удостоила сказать:

— Ах, не знаю, кузина! Я думаю, что я чувствую себя настолько хорошо, насколько это для меня возможно теперь.

И Мари приложила к глазам обшитый трауром батисто­вый платок.

— Я пришла, — сказала мисс Офелия, по обыкновению слегка покашливая в начале щекотливого разговора, — я пришла поговорить с вами о бедной Розе.

Глаза Мари вдруг широко раскрылись, кровь прилила к ее бледным щекам, и она резко спросила:

— Что же такое?

— Она очень сожалеет о своем проступке…

В — самом деле? Скоро она еще больше пожалеет! Я слишком долго терпела наглость этой девчонки и теперь хочу ее сократить, я ее смирю.

— Но не можете ли вы наказать ее как-нибудь иначе, менее унизительным образом?

— Унизить ее — вот этого-то я и хочу. Она всегда рассчитывала на свое изящество, хорошенькие глазки и манеры… она забыла — кто она. Я хочу проучить ее, и она будет знать свое место.

— Но подумайте, кузина, уничтожив чувствительность и стыд у молодой девушки, вы очень скоро испортите ее.

— Чувствительность, — с презрительным смехом сказа­ла Мари. — Как уместно это выражение для подобной тва­ри! Со всеми ее прекрасными манерами я докажу ей, что она стоит не больше, чем последняя оборванная уличная дев­ка. Этих манер у нее больше не будет.

— Вы ответите перед Богом за такую жестокость! — горячо воскликнула мисс Офелия.

— Жестокость! Какая же это жестокость? Я приказала дать ей только пятнадцать легких ударов. Надеюсь, что тут нет никакой жестокости.

— Нет жестокости! — повторила мисс Офелия. — Я уверена, что девушка лучше желала бы умереть…

— Для людей с вашими чувствами — может быть, но эти твари привыкают ко всему, и это единственное сред­ство держать их в повиновении. Стоит только пощадить их чувствительность, как они начинают заноситься, — это все­гда бывало с моими служанками. Я решила их подтянуть: я их предупредила, всех без исключения, что буду наказывать плетью, если они не исправятся.

И Мари решительным взглядом посмотрела вокруг.

— Джейн в ужасе опустила голову, чувствуя, что эти слова относились главным образом к ней. Мисс Офелия присела на минуту, будто проглотив нечто противное, и едва сдерживала себя. Но, сообразив всю бесполезность спора с подобной особой, она благоразумно промолчала и, сделав над собой последнее усилие, вышла из комнаты.

Тяжело было мисс Офелии, вернувшись, сказать Розе, что она ничего не могла для нее сделать. Вскоре пришел один из невольников и объявил, что госпожа приказала отвести Розу в контору, и, несмотря на ее слезы и мольбы, ее туда потащили.

Несколько дней спустя, когда Том задумчиво стоял на балконе, к нему подошел Адольф. После смерти господина он был неутешен и совершенно пал духом. Он знал, что Мари всегда относилась к нему с отвращением, но при жизни господина это его не особенно тревожило. Теперь же он прово­дил целые дни в постоянном страхе и трепете, не зная, что его ожидает. Мари несколько раз совещалась со своим адво­катом. Переговорив с братом Сен-Клера, она решила продать дом и всех невольников, кроме принадлежащих ей лично, которых она хотела взять с собою, отправляясь на плантацию своего отца.

— Ты слышал, Том, нас всех продадут? — спросил Адольф.

— Откуда ты это знаешь?

— Я спрятался за занавесь, когда госпожа говорила с адвокатом. Через несколько дней мы все попадем на аукцион.

— Да будет воля Господня! — с глубоким вздохом про­изнес Том, складывая руки на груди.

— Нам не найти больше такого господина, -— робко сказал Адольф, — но по мне лучше быть проданным, чем ос­таваться у госпожи.

Том отвернулся; сердце его болезненно сжалось. Надежда на свободу, мысль о жене и детях мелькнула в его терпеливой душе. Так в глазах моряка, потерпевшего крушение у входа в гавань, мелькают по ту сторону темной волны колокольня и любимые крыши его деревни для того только, чтобы сказать им последнее «прости»! Том крепко сжимал руки на груди, стараясь удержать подступавшие горькие слезы, он пробовал молиться. У бедного человека было такое страстное и горячее стремление к свободе, что удар показался ему слишком жес­токим. Чем чаще он повторял: «Да будет воля Твоя!», тем тяжелее ему было.

Том решил пойти к мисс Офелии, которая со дня смерти Евы относилась к нему с особенной добротой и уважением.

— Мисс Офелия, — сказал он, — масса Сен-Клер обе­щал мне свободу. Он говорил мне, что начал хлопотать об этом, если вы будете так добры поговорить с миссис, может быть, она и согласится исполнить волю массы Сен-Клера.

— Я все скажу о вас, я постараюсь, как могу, — сказала мисс Офелия. —— Но, если это зависит от миссис Сен-Клер, я не особенно надеюсь на успех, хотя все-таки попробую.

Разговор происходил вскоре после истории с Розой. Мисс Офелия уже готовилась к возвращению на Север.

Обдумывая свой предшествующий разговор с Мари, она нашла, что слишком погорячилась. Она решила на этот раз сдерживаться во что бы то ни стало и быть спокойной, на­сколько возможно. Собравшись с духом, эта добрая душа взяла свое вязанье и отправилась к Мари, решив быть как можно любезнее и хлопотать в пользу Тома со всею дипло­матическою ловкостью, на какую только она была способна.

Мари лежала на диване, опершись локтем на подушку, между тем как Джейн, вернувшаяся из магазина, расклады­вала перед нею образчики черных материй.

— Вот это хорошо, — сказала Мари, выбрав один из них, — только я не вполне уверена, годится ли это для траура.

— Господи! Миссис, — с живостью сказала Джейн, — генеральша Дербеннон носила такое платье прошлое лето по­сле смерти генерала, и оно было очень красиво.

— Как вы думаете? — спросила Мари мисс Офелию.

— Это зависит от моды, и вы в этом отношении лучший судья, чем я.

— Дело в том, что мне нечего надеть, а так как я больше здесь не останусь и уезжаю на будущей неделе, то мне надо это решить.

— Вы так скоро уезжаете?

— Да. Брат Сен-Клера советует мне продать невольни­ков и мебель с аукциона, а продажу дома поручить моему поверенному.

— Я хотела с вами поговорить, — сказала мисс Офе­лия. — Огюстен обещал Тому освободить его и начал уже необходимые для этого формальности. Я надеюсь, что вы распорядитесь довести это дело до конца.

— Разумеется, я этого не сделаю, — сухо возразила Ма­ри. — Том один из наиболее ценных невольников, и такой жертвы я принести не могу. Кроме того, на что ему свобода? Так ему гораздо лучше.

— Но он горячо желает свободы, и его господин ему обещал ее, — сказала мисс Офелия.

— Я не сомневаюсь, что он желает, — сказала Ма­ри, — все они желали бы свободы; такое уж это неблагодар­ное племя, желающее всегда того, чего у него нет. Кроме того, освобождение — это против моих принципов. Пока негр на попечении господина, он все делает сносно, но осво­бодите его — и он станет лентяем, пьяницей, самым ничто­жным существом. Я сотни раз видела эти опыты. Право, свобода приносит им только вред.

— Но Том честный, трудолюбивый, религиозный че­ловек…

— О, не говорите этого! Я видела сотни таких, как он. Он хорош лишь до тех пор, пока под надзором.

— Но подумайте, по крайней мере, о том, что он может попасть к дурному господину, если вы продадите его с аук­циона!

— Ах, полноте! — сказала Мари. — Бывает не более одного случая из ста, когда хороший невольник попадает к плохому господину; большинство хозяев прекрасные люди, что бы там о них ни говорили. Я жила и выросла на Юге и никогда не видела господина, который бы обращался со сво­ими людьми хуже, чем они того заслуживали. С этой стороны за Тома бояться нечего.

— Позвольте, — энергично возразила мисс Офелия, — я знаю только, что последним желанием вашего мужа было дать Тому свободу. Он обещал это нашей дорогой маленькой Еве на ее смертном одре, и я никак не думаю, чтобы вы могли считать себя вправе не исполнить этого.

При этом напоминании Мари закрыла лицо платком и начала рыдать, усиленно нюхая свой флакон.

— Все против меня! — воскликнула она. — Все так неосторожны! От вас я этого не ожидала — прийти напомнить мне о моем горе… Это так жестоко! Но об этом никто не думает! Мои испытания ужасны! Как тяжело мне было иметь одну только дочь — и потерять ее! И мужа, с которым мы так сходились во всем, у меня отняли! А у вас еще хватает жестокости напоминать мне об этом, хотя вы знаете, до какой степени я удручена! Я верю, что у вас добрые намерения, но это слишком жестоко!.. Слишком!..

Мари рыдала, задыхалась и велела Мамми открыть окно, подать ей камфорный спирт, намочить голову и расстегнуть платье; поднялась суматоха, и мисс Офелия ушла в свою комнату.

Она поняла, что более говорить бесполезно: Мари обла­дала необычайной способностью к нервным припадкам; с это­го времени всякий раз, когда ей намекали на желание ее мужа или Евы по отношению к невольникам, она была готова при­бегнуть к этому средству. Поэтому мисс Офелия сделала для Тома последнее, что оставалось в ее распоряжении: она на­писала миссис Шелби о несчастном положении Тома, прося поскорее его выкупить.

На следующий день Том, Адольф и полдюжины других слуг были отведены в контору продажи невольников и пре­доставлены в распоряжение торговца, который подбирал пар­тию для аукциона.