День за днем, тихо и незаметно проходит человеческая жизнь; так же незаметно и для нашего друга Тома протекли два года. Хотя его разлучили со всем, что было дорого его сердцу, которое постоянно рвалось домой, к семье, тем не менее в душе он не был в то время действительно и сознательно несчастлив. Человеческая душа, подобно арфе, теряет свою гармонию лишь тогда, когда порвутся разом все ее струны. Вспоминая дни наших лишений и испытаний, мы видим, что каждый час приносил с собою перемену и успокоение, и что, не будучи вполне счастливыми, мы не были также совершен­но несчастны. Том часто читал, сидя в своей каморе, творения того, кто «научился быть довольным своим положением, ка­ково бы оно ни было»[24]. Эта истина казалась ему справедли­вой и разумной и вполне согласовалась с созерцательным настроением, в какое приводило его чтение этой книги.

На его письмо домой, о котором мы говорили в прошлой главе, скоро был получен ответ, написанный прекрасным круглым ученическим почерком Джорджа, и, по словам Тома, его можно было прочесть через всю комнату. Об его семье оно сообщало подробности, уже известные читателям, например, о том, что тетушка Хлоя поступила на службу к пирожнику в Луисвилле, где ее искусство приносило ей баснословные деньги, которые, как сообщалось Тому, откладывались, чтобы составить сумму, необходимую для его выкупа; что Моз и Пит процветали; что малютка бродила по всему дому, под надзором Салли и всей семьи вообще; что хижина дяди Тома в настоящее время заперта, — здесь Джордж подробно описывал все украшения и пристройки, какие будут сделаны к его возвращению, остальная часть письма была посвящена перечислению уроков Джорджа, причем название каждого предмета начиналось с великолепной прописной буквы. Он сообщал также имена четырех новых жеребят, появившихся в конюшне после отъезда Тома, и тут же прибавлял, что папа и мама здоровы. Слог этого письма был, несомненно, ясный и сжатый, но Тому казалось, что он получил самый удивительный образец литературного произве­дения. Он не мог наглядеться на него и даже советовался с Евой о том, нельзя ли вставить его в рамку для украшения комнаты. Единственно, что помешало ему исполнить это, — трудность устроить так, чтобы можно было видеть обе стороны страницы.

Дружба Тома и Евы возрастала по мере того, как девочка делалась старше. Трудно было бы сказать, какое место занимала она в нежном и впечатлительном сердце своего верного друга. Он любил ее, как хрупкое дитя земли, и в то же время боготворил, как божественное создание. Он смотрел на нее со смешанным чувством обожания и нежности, с каким итальянский рыбак смотрит на образ Младенца Иисуса.

Подчиняться всем милым прихотям и исполнять тысячи обычных потребностей, украшающих детство точно многоцветной радугой, было главным его удовольствием.

На рынке утром он прежде всего шел к цветам, отыскивая самые редкие букеты и выбирая лучший персик или апельсин, чтобы отнести ей. Его душу наполняла радостью маленькая золотистая головка, выглядывавшая из ворот, в ожидании его возвращения домой, с милым детским вопросом:

— Ну, дядя Том, что ты мне сегодня принес?

Ева относилась к нему с не меньшей нежностью и ласкою. Несмотря на свой детский возраст, она превосходно читала вслух; ее музыкальное ухо, живое и поэтическое воображение и инстинктивное влечение ко всему благородному и возвы­шенному придавали выразительность ее чтению Библии, ка­кой Том никогда не слышал. Сначала она читала для удо­вольствия своего скромного друга; но вскоре она привязалась к священной книге со всем пылом своей натуры. Ева полю­била ее за то, что она пробуждала в ней особые порывы и ощущения, неясные и сильные в одно и то же время, какие любят впечатлительные детские натуры с сильным воображе­нием.

Всем книгам Библии она предпочитала Апокалипсис и книги пророков, чудесные образы и пламенный язык которых тем более производили на нее впечатления, чем больше она, хоть и тщетно, пыталась проникнуть в их смысл. Она и ее простодушный друг, старый и малый, чувствовали это одина­ково. Они знали только одно, что тут говорится о славе, которая должна явиться, о чем-то чудесном, что еще придет, и радовались всей душой этому будущему, сами не зная — почему. Хотя это и не так в мире физическом, но для нрав­ственного воспитания не все непонятное бывает бесполезным; пробужденная душа трепещет, как заблудившийся странник, между двумя таинственными безднами; вечностью прошлого и вечностью будущего. Свет вокруг нее озаряет лишь малое пространство, и потому она принуждена стремиться к неизвестному; и голоса, и движущиеся призраки, исходящие, по ее мнению, из облачного столба, находят созвучия и ответы в душе, полной напряженного ожидания. Для таких душ ми­стические образы — все равно, что талисманы или драгоцен­ные камни, на которых начертаны непонятные иероглифы; они благоговейно хранят их в надежде разгадать, когда перед, ними раздвинется завеса грядущего.

В то время, которое мы описываем, вся семья Сен-Клера жила на его вилле, у озера Поншартрен. Летняя жара заста­вила всех, кто имел возможность, покинуть удушливый и вредный воздух города и переселиться на берега озера, с его оживляющим ветерком.

Вилла Сен-Клера, выстроенная в стиле загородных домов Ост-Индии, была обнесена легкими бамбуковыми верандами и окружена садами и парками. Гостиная выходила прямо в большой сад с живописными растениями и благоухающими тропическими цветами; извилистые дорожки спускались до самых берегов озера, серебристая поверхность которого, ко­леблясь под солнечными лучами, постоянно меняла свой вид и час от часу становилась прекраснее. Наступал один из тех ослепительных закатов, которые охватывают весь горизонт сияющим венцом и обращают воду в золото. Озеро дремало, перерезанное розовато-золотистыми волосами; суда с белыми парусами скользили, как призраки, то здесь, то там; и золотые звездочки, мерцая сквозь зарево неба, отражались в дрожащей воде.

Том и Ева сидели в тени зеленой беседки, на маленькой зеленой скамье. Вечер был воскресный, и на коленях девочки лежала открытая Библия. Она читала: «И я увидел море из стекла, смешанного с огнем»[25].

— Том, — сказала она, вдруг остановившись и указывая ему на озеро, — вот оно!

— Что, мисс Ева?

— Разве ты не видишь, вот там? — Девочка указала пальцем на зеркальную воду, в переливах которой отражался блеск солнца. — Вот «море стекла, смешанного с огнем».

— Это правда, мисс Ева, — и Том запел:

«О, если б мне крылья зари,

Я полетел бы к берегам Ханаана;

Светлые ангелы меня отвели бы

На мою родину— в Новый Иерусалим!»

А как ты думаешь, дядя Том, где находится Новый Иерусалим? — спросила Ева.

— О! там, на облаках, мисс Ева!

— Тогда, кажется, я вижу его. Посмотри на эти облака. Они похожи на большие жемчужные ворота; а там, за ними, далеко-далеко — все из золота.

Том запел известный гимн методистов:

«Я вижу хор светлых духов,

Вкушающих небесную славу.

Все они одеты в светлые одежды

И держат в руке победные пальмы».

— Дядя Том, я виделаих, —сказала Ева.

Том нисколько не сомневался в этом и ничуть не был удивлен. Если бы Ева сказала ему, что она была на небе, он счел бы это вполне естественным.

— Эти духи иногда приходят ко мне во сне, — молвила Ева, глаза которой приняли мечтательное выражение; она за­пела вполголоса:

«Все они одеты в светлые одежды

И держат в руке победные пальмы».

— Дядя Том, я тоже уйду туда.

— Куда, мисс Ева?

Девочка встала и протянула свою маленькую ручку к небу; блеск солнечного заката сверкал на ее золотистых волосах и окрашивал ее щеки неземным сиянием, а глаза задумчиво— восторженно смотрели ввысь.

— Я уйду туда, — повторила она, — к светлым духам; я скоро уйду туда, Том.

Сердце старого и верного друга болезненно сжалось. Том вспомнил, что уже с полгода он замечал, как худели ее ма­ленькие ручки, как лицо становилось прозрачнее, дыхание более прерывистым, как быстро она утомлялась и ослабевала, поиграв немного в саду, в котором раньше могла бегать целые часы. Он часто слышал, как мисс Офелия говорила о кашле, который не поддавался никаким лекарствам. И в эту минуту ее щечки и ручки были лихорадочно горячи, тем не менее мысль, только что высказанная Евой, не приходила до сих пор ему в голову.

Бывают ли на свете дети, подобные Еве? Да, бывают, но имена их вырезаны на могильных камнях, а их кроткие улыбки, небесные взгляды, своеобразные поступки и слова, как сокровища, погребены в глубине сердец близких людей. В скольких семьях случалось вам слышать, что доброту и изящество живых нельзя и сравнивать с прелестью тех, кого уже нет на свете! На небе как будто есть особый легион ангелов, которые спускаются на время в этот мир и овладевают чьим-нибудь непокорным человеческим сердцем, чтобы взять его с собою обратно на небо. Когда вы увидите глубо­кий и одухотворенный свет в глазках ребенка, когда малень­кая душа проявляется в более нежных и умных словах, чем обычные детские речи, не надейтесь удержать это дитя; пе­чать неба лежит на нем, и свет бессмертия сияет из его глаз.

Не то ли и с тобою, обожаемая Ева, ясная звездочка своего дома! Ты угасаешь, но те, кто любят тебя, всего менее знают об этом.

Разговор между Томом и Евой был прерван внезапным призывом мисс Офелии:

— Ева! Ева! Иди же, дитя мое! Выпадает роса, ты не должна оставаться на воздухе!

Ева и Том поспешили вернуться домой.

Мисс Офелия была опытна и искусна в деле воспитания детей. Как уроженка Новой Англии, она хорошо умела от­личать первые признаки этой медленной и обманчивой болез­ни, отмечающей свои жертвы среди самых прелестных и ми­лых существ неотразимою печатью смерти. Она заметила этот легкий, сухой кашель, этот неестественный румянец щек; ее не могли обмануть ни ясность взгляда, ни лихорадочная веселость ребенка.

Она пробовала сообщить свои опасения Сен-Клеру, но он возражал ей с какой-то тревожной горячностью, вовсе не похожей на его обычную беззаботность.

— Ах, перестаньте, кузина! Я не могу этого слышать, — говорил он, — разве вы не видите, что девочка растет? Дети всегда слабеют, когда начинают быстро расти…

— Но она кашляет…

— Что за вздор! Этот кашель решительно ничего не зна­чит. У нее легкая простуда, это возможно…

— Но вот именно так начиналось у Элизы Джейн, у Эллен и у Мари Сендерс.

— Ах, кузина! Вы пугаете меня, как старая нянюшка! Ребенку нельзя кашлянуть или чихнуть, чтобы вы сейчас не вообразили, будто он в безнадежном состоянии. Берегите только девочку, предохраняйте ее от вечерней сырости, не позволяйте ей слишком утомляться, и она будет совершенно здорова.

Так говорил Сен-Клер, но в душе его росла тревога. Ка­ждый день он с лихорадочным напряжением присматривался к Еве и то и дело повторял, что ребенок совершенно здоров, что этот кашель не имеет никакого значения, что он проис­ходит от расстройства желудка и что это часто бывает у детей. Но он проводил с нею больше времени, чем прежде; чаще брал ее гулять вместе с собою и почти каждый день приносил ей какое-нибудь лекарство или укрепляющую мик­стуру, — не потому, говорил он, что ребенку это нужно, но потому, что это не может повредить ему.

Особенно болезненно его тревожила с каждым днем воз­раставшая преждевременная зрелость ее ума и чувства, тогда как во всем другом она вполне сохранила детскую наивность; часто бессознательно она произносила слова, показывавшие такой высокий подъем мысли и такую необычайную, незем­ную мудрость, что они были похожи на вдохновение. В эти минуты Сен-Клер жутко вздрагивал и сжимал ее в своих руках, как будто эти горячие объятия могли спасти Еву, ка­залось, сердцем его овладевала безумная решимость никогда не отпустить ее от себя.

Душа ребенка вся изливалась в делах любви и самоотвер­жения. У нее всегда бывали великодушные порывы, но те­перь в ней сказывалась задумчивость и сосредоточенность взрослого человека. Она по-прежнему любила играть с Топси и с другими черными детьми, но как будто была скорее зри­телем, чем заинтересованным, действующим лицом в этих играх. Иногда она по получасу смеялась над забавными вы­ходками Топси, но затем точно тень проходила по ее лицу, взор ее туманился, и мысли уносились далеко.

— Мама, — как-то сказала она, — почему мы не учим читать наших слуг?

— Что за вопрос, дитя мое! Никто этого не делает.

— Но почему же, мамочка?

— Потому что этим людям совершенно незачем уметь читать. От этого не стала бы лучше их работа, для которой они исключительно созданы.

— Но они должны читать Библию, мама, чтобы узнавать волю Божию.

— О, они всегда могут попросить кого-нибудь прочесть все, что им нужно.

— Мне кажется, мамочка, что каждый должен читать Библию сам. Им часто хочется слушать, а прочесть некому…

— Ты странная девочка, Ева!

— Тетя Офелия выучила читать Топси.

— Да, и ты видишь, какую это ей приносит пользу! Не­сноснее и противнее Топси я никого не знаю.

— А бедная Мамми! — сказала Ева. — Она так любит Библию! Как бы она хотела читать ее сама! Что она будет делать, когда я не смогу больше читать ей?

Мари, разбираясь в комоде, рассеянно ответила:

— Да, конечно, Ева, скоро тебе придется думать о дру­гом, чем о чтении Библии невольникам. Я не говорю, что это дурно: я сама так делала, когда была здорова. Но, когда ты будешь наряжаться и выезжать в общество, у тебя не будет времени. Посмотри, — прибавила она, — вот эти бриллиан­ты я подарю тебе, когда ты в первый раз выедешь в свет. Я надевала их на мой первый бал. Могу сказать тебе, Ева, я произвела впечатление!

— Ева взяла футляр и вынула оттуда бриллиантовое ожерелье. Ее большие, мечтательные глаза были устремлены на блестящие камни, но мысли были далеко.

— Какой у тебя серьезный вид, дитя! — сказала Mapи.

— Это дорого стоит, мама?

— Ну, конечно… Мой отец выписал эти бриллианты из Франции. Это целое маленькое состояние.

— Я бы хотела, чтобы они были моими, — сказала Ева, — только с тем, чтобы делать с ними все, что я хочу!

— А зачем тебе?

— Я бы их продала и купила бы землю в свободных штатах; я перевела бы туда всех наших людей и платила бы учителям, чтобы они учили их читать и писать…

— Громкий смех матери прервал Еву.

— Открыть пансион для негров! Не хочешь ли ты учить их играть на фортепиано и рисовать по бархату?

— Я научила бы их читать Библию, писать письма и читать те, которые они получают, — твердо сказала Ева. — Им очень тяжело, что они не умеют этого делать. Том это чувствует, Мамми также, и многие другие. Я думаю, что это дурно.

— Полно, полно, Ева! Какой ты еще ребенок! Ты ничего не понимаешь в этих вещах, — сказала Мари. — И, кроме того, от твоей болтовни у меня начинает болеть голова.

У Мари всегда была наготове головная боль, когда разго­вор ей не нравился. Ева исчезла, но с того дня она усердно начала давать уроки чтения Мамми.