Около этого времени к Сен-Клеру приехал погостить на несколько дней его брат Адольф со своим старшим сыном, мальчиком лет двенадцати. Странное и красивое зрелище представляли эти два брата-близнеца. Вместо того, чтобы сохранить между ни­ми сходство, природа сделала их противоположными во всех отношениях. Тем не менее, казалось, они были связаны та­инственными и более тесными узами, чем обычная дружба.

Они любили гулять под руку по аллеям сада и парка. У Огюстена были голубые глаза, золотистые волосы, тонкие, гибкие формы и подвижное лицо; у Альфреда — черные глаза, надменный римский профиль, крепкая фигура и уве­ренная походка. Каждый из них постоянно подсмеивался над мнениями и поступками другого, но тем не менее их обоих тянуло друг к другу, казалось, что самое различие характеров соединяло их, подобно притяжению противоположных полюсов магнита.

Энрик, старший сын Альфреда, был красивый мальчик, с благородным выражением лица и черными глазами, полными живости и ума. С первой же минуты он совершенно был очарован миловидностью своей кузины Евы.

У Евы был любимый маленький пони, белый, как снег, покойный, как колыбель, и такой же кроткий, как его маленькая госпожа. Этот пони был подведен Томом к веранде; его уже ожидал мальчик-мулат, лет тринадцати, держа в поводу чудную вороную арабскую лошадку, выписанную за большие деньги для Энрика. Энрик по-детски гордился своим новым приобретением. Он подошел, взял поводья из рук маленького грума, заботливо осмотрел лошадь, и брови его нахмурились.

— Это что такое, Додо? Ленивая собачонка! Ты не чи­стил сегодня моей лошади!

— Чистил, хозяин, — покорно ответил Додо, — но она сейчас запылилась.

— Молчать, бездельник! — воскликнул Энрик, гневно поднимая хлыст. — Как смеешь ты отвечать?

Додо был красивый мальчик с блестящими глазами, оди­накового роста с Энриком; его вьющиеся волосы падали на высокий и смелый лоб. В жилах его текла кровь белого, что можно было заметить по внезапно вспыхнувшим щекам и загоревшемуся взгляду, когда он пытался заговорить:

— Масса Энрик… — начал он.

Энрик ударил его бичом по лицу, затем схватил за руку и, заставив опуститься на колени, хлестал до тех пор, пока не выбился из сил.

— Бесстыжий пес! Будешь ли ты еще разговаривать, ко­гда я делаю тебе замечание? Отведи лошадь и вычисти ее как следует. Я выучу тебя знать свое место.

— Молодой хозяин, — сказал Том, — я думаю, он хо­тел объяснить вам, что лошадь каталась по земле, когда ее вывели из конюшни; она так горяча! И поэтому она выпач­калась. Я сам видел, как он чистил ее утром.

— Придержи язык, пока тебя не спрашивают, — ответил Энрик.

И, повернувшись, он вошел по лестнице на веранду на­встречу Еве, стоявшей там в амазонке.

— Дорогая кузина, я очень сожалею, что этот глупый мальчишка заставил вас ждать, — сказал он. — Сядем на эту скамью, пока он вернется. Но что с вами, кузина? У вас такой мрачный вид!

— Как вы могли так зло и жестоко обойтись с этим бедным Додо? — сказала Ева.

— Жестоко! Зло! — удивленно воскликнул мальчик. — Что вы хотите этим сказать, дорогая Ева?

— Я не хотела бы, чтобы вы называли меня дорогой Евой, если вы такой злой.

— Милая Ева, вы не знаете Додо; это — единственное средство заставить его что-нибудь делать; он вечно выверты­вается и лжет. Единственное средство заставить его мол­чать — это закрыть ему рот. Папа всегда так делает.

— Но дядя Том сказал вам, что это была случайность, а он всегда говорит правду.

— Значит, это — необыкновенный негр! — сказал Энрик. — А вот Додо лжет столько, сколько может сказать слов.

— Обращаясь с ним так, вы заставляете его обманывать из страха.

— Знаете, Ева, вы так заботитесь об этом маленьком мулате, что я стану ревновать вас.

— Вы его прибили, а он этого не заслуживал.

— Ну, это ему зачтется другой раз, когда он заслужит. Несколько ударов никогда не повредят ему, могу вас уверить; но я не буду больше бить его при вас, если это вам неприятно.

Ева далеко не была удовлетворена; но она считала бес­полезным пытаться объяснить красивому мальчику свои чув­ства.

Додо вскоре появился с лошадью.

— Наконец-то она достаточно чиста, — сказал молодой господин с более благосклонным видом, — теперь, Додо, подержи лошадь мисс Евы, пока я помогу ей сесть в седло.

Додо повиновался и стал возле пони. Лицо его было взволнованно, глаза красны от слез.

Энрик, гордившийся своей ловкостью и галантностью, бы­стро усадил в седло свою хорошенькую кузину и, собрав, по­водья, подал ей.

Но Ева наклонилась в сторону, где стоял Додо, и в ту минуту, когда он выпустил повод, сказала ему:

— Отлично! Ты добрый мальчик. Благодарю тебя, Додо.

Додо с изумлением взглянул на это кроткое личико.

Кровь прилила к его щекам, а глаза наполнились слезами.

— Сюда, Додо! — повелительно крикнул Энрик.

Додо бросился к лошади, на которую садился его гос­подин.

— Вот тебе на леденцы, Додо; сходи за ними, — сказал Энрик, бросая на землю мелкую монету.

И, догнав Еву, Энрик поехал рядом с нею. Додо глазами следил за обоими детьми. Один дал ему денег, другая — то, что было всего дороже: доброе, ласковое слово.

Только несколько месяцев прошло с тех пор, как Додо расстался со своей матерью. Альфред купил его на неволь­ничьем рынке за красивое лицо, которое должно было соот­ветствовать красоте арабской лошади, и теперь бедный маль­чик был отдан в ученье своему молодому господину.

Сцену, которую мы только что описали, видели оба брата Сен-Клеры из другой части сада.

Огюстен был возмущен, но заметил только со своей обы­чной саркастической беспечностью:

— Вот это, Альфред, ты и называешь республиканским воспитанием?

— Энрик ужасно груб, когда выходит из себя, — равно­душно сказал Альфред.

— Ты, конечно, считаешь это полезной практикой для него? — сухо прибавил Огюстен.

— Одобряю я это или нет, я не могу помешать ему. Энрик — настоящий ураган; мы с женой уже давно отчая­лись подчинить его себе. Но и этот Додо, кажется, продувная бестия, никакой кнут на него не действует.

— Так в этом состоит ваш способ преподавать Энрику первую статью республиканского устава: «Все люди родятся свободными и равными»?

— Ну вот! — заметил Альфред. — Еще одна из вели­колепных сантиментальных фраз, заимствованных Томом Джефферсоном у французских шарлатанов. Право, смешно, что эти идеи до сих пор существуют.

— Я также это нахожу, — многозначительно подтвердил Сен-Клер,

— Каждому достаточно ясно, — продолжал Альф­ред, — что не все люди рождаются свободными и равными. Наоборот. Я лично думаю, что, по крайней мере, половина этой республиканской галиматьи — не что иное, как чистое шарлатанство; люди умные, хорошо воспитанные, богатые должны пользоваться одинаковыми правами, но не чернь!

— Не везде только удается поддерживать чернь в этом убеждении, например, во Франции…

— Без сомнения; ею надо управлять твердо, безжалост­но, как это делаю я, — сказал Альфред, нажимая ногою на землю, как будто он стоял на ком-нибудь.

— Зато они безжалостно мстят во время восстаний, — произнес Огюстен. — Вспомни, что было в Сан-Доминго.

— Ну, мы позаботимся, чтобы у нас этого не случилось. Надо всеми силами противиться праздной болтовне об образовании и воспитании негров, которая теперь слышится кругом. Низшим классам давать образование не следует.

— Теперь уже поздно говорить об этом, — ответил Огюстен, — они будут получать образование; весь воп­рос — какое? Мы показываем им пример варварства и же­стокости, вытравливаем у них человеческие чувства и обра­щаем их в диких зверей. А когда они возьмут верх — мы узнаем, каково иметь дело со зверем.

— Они никогда не возьмут верх.

— Ну, разумеется, — насмешливо согласился Сен-Клер, — сядь на паровой котел, подложи дров, закрой предохранительный клапан, — и увидишь, где ты очутишься.

— Хорошо, — сказал Альфред, — мы увидим. Я не боюсь сидеть на предохранительном клапане, если котлы про­чны и машина работает исправно.

— Дворяне при Людовике XVI точно так же думали; Австрия и Пий IX думают это и теперь; но в один прекрасный день котлы лопнут и вы все взлетите на воздух.

— Dies declarabit[26], — засмеялся Альфред.

— Говорю тебе, если в наше время может проявиться сила высшего закона — это будет восстание масс, которые сделаются свободными.

— Это одна из твоих красных республиканских бредней, Огюстен! Почему ты не сделался народным трибуном? Ты был бы знаменитым оратором! Во всяком случае, я надеюсь умереть раньше торжества этих грязных черных масс.

— Грязные они или нет, но будут управлять нами, когда наступит время, — сказал Огюстен, — и будут именно та­кими правителями, какими вы их сделали. Французское дво­рянство стремилось сделать народ «санкюлотами» и пригото­вило себе правительство из них. В Гаити…

— Довольно, Огюстен, неужели это отвратительное и презренное Гаити не надоело тебе выше всякой меры! Гаитяне не были англосаксонцами; если бы они принадлежали к этой расе, дело обошлось бы иначе. Англосаксонская раса создана, чтобы управлять миром, так оно и будет.

— Да, но ведь и у наших негров есть значительная при­месь англосаксонской крови, — сказал Огюстен. — Огром­ное большинство их унаследовало от своей расы достаточно тропической страсти и пылкости, чтобы присоединить ее к нашей расчетливой твердости и предусмотрительности. Если когда-нибудь пробьет час Сан-Доминго, англосаксонская кровь проявит себя. Сыновья белых отцов, унаследовавшие их горделивый нрав, не позволят вечно торговать собою. Они восстанут, а с ними вместе поднимется и племя их матерей.

— Пустяки!.. Нелепость!..

— Хорошо. Но для этого есть древнее изречение: «с ни­ми сбудется то, как было в дни Ноя: ели, пили, садили, строили и ни о чем не заботились, пока не настал потоп и не погубил их всех»[27].

— Послушай, Огюстен, да из тебя вышел бы превосход­ный странствующий проповедник! — сказал Альфред, сме­ясь. — Но за нас ты не бойся! Мы обладаем силой. Эта подчиненная раса, — продолжал он, топнув ногой, — у нас под пятою и останется там. У нас достаточно энергии, чтобы пустить в дело свой порох.

— Сыновья, вроде твоего Энрика, будут отличными хранителями ваших пороховых складов!.. Столько хладнокровия и самообладания! Знаешь пословицу: «Кто не умеет управ­лять собой, не может управлять другими».

— В этом есть доля правды, — задумчиво сказал Альф­ред. — Несомненно, что при подобной системе воспитание детей вещь нелегкая. Она представляет слишком много простора страстям, которые в нашем климате и без того уже достаточно сильны. Энрик доставляет мне много тревог. Это — мальчик великодушный, с добрым сердцем, но, когда он возбужден, он стремителен, как ракета. Я думаю послать его на Север, где послушание более в моде. Там он будет больше в обществе равных и меньше с теми, кто от него зависит.

— Так как воспитание детей есть главная задача человечества, — сказал Огюстен, — мне кажется, следует обратить внимание на то, что наша система совершенно несостоятельна в этом отношении.

— Она имеет и свои выгоды и свои недостатки, — ответил Альфред, — она делает наших сыновей мужественными и отважными; самые пороки отверженной черной расы укрепляют в них противоположные качества. Я думаю, что Энрик должен особенно ценить правду, видя, что ложь и обман составляют свойство рабов.

— Вот это — истинно христианский взгляд!

— Христианский или нет, но он верен, — возразил Альфред, — и кроме того он настолько же христианский, как и большинство вещей, которые мы видим на свете!

— Возможно, — сказал Сен-Клер.

— Зачем говорить обо всем этом, Огюстен? Мы ужестолько толковали и ни к чему не пришли. Сыграем лучше партию в шахматы.

Оба брата поднялись на веранду и уселись за маленьким бамбуковым столиком с шахматной доской. Пока они расставляли фигуры, Альфред заметил:

— Уверяю тебя, Огюстен, что, если бы я думал по-твоему, я бы что-нибудь сделал.

— Мне не трудно этому поверить: ты — человек дела, но что же именно?

— Почему бы, в виде опыта, не воспитывать собствен­ных невольников? — сказал Альфред, полупрезрительно улыбаясь.

— Это все равно, что поставить им на плечи Этну и велеть держаться прямо под этой тяжестью. Как я могу вос­питать их, когда их давит и гнетет масса социальных условий! Один человек ничего не может сделать против целого обще­ства. Для того, чтобы образование имело значение, его нужно дать всем или столь значительному числу лиц, которые могли бы сами в свою очередь распространять его среди других.

— Тебе начинать, — сказал Альфред.

Оба брата вскоре углубились в игру и продолжали играть молча до тех пор, пока под верандой не послышался лошади­ный топот.

— Вот и дети! — сказал Огюстен, вставая. — Посмот­ри, видел ли ты что-нибудь прекраснее?

Действительно, это была очаровательная картина: Энрик, со своим гордым видом, черными, как агат, кудрями и ожи­вленным лицом, весело смеялся, наклоняясь к своей кузине. На Еве была синяя амазонка и такого же цвета шляпа. Вер­ховая езда придала яркий оттенок ее лицу и усиливала блеск ее прозрачной кожи и золотистых волос.

— Боже! Какая ослепительная красота! — воскликнул Альфред. — Сколько сердец заставит она страдать рано или поздно.

— Да… заставит!.. Бог знает, как я боюсь этого, — с внезапной горечью произнес Сен-Клер, торопясь сойти вниз, чтобы снять ее с лошади.

— Ева, радость моя, не слишком ли ты устала? — спро­сил он, прижимая ее к себе.

— Нет, папа, — отвечала девочка.

Но ее короткое и затрудненное дыхание встревожило отца.

— Зачем ты ездила так быстро, моя дорогая крошка? Ты знаешь, что тебе это вредно.

— Я забыла, папа; мне так было весело, я люблю быст­рую езду…

Сен-Клер на руках перенес ее в гостиную и положил на софу.

— Ты должен заботиться об Еве, Энрик, — сказал он, — ей нельзя ездить так быстро.

— Я возьму ее на свое попечение, дядя, — сказал Эн­рик, садясь на софу и взяв Еву за руку.

Вскоре Еве стало лучше; ее отец и дядя ушли продолжать шахматную игру, а дети были предоставлены самим себе.

— Знаете, Ева, мне очень жаль, что папа может пробыть здесь только два дня, а потом я так долго вас не увижу! Если бы я остался с вами, я постарался бы сделаться добрым и не стал бы бить Додо… Я не хотел дурно с ним обращаться; но я очень вспыльчив. Впрочем, я вовсе не злой. Время от времени я даю ему денег; вы видите, он хорошо одет. Вообще, я думаю, Додо довольно счастлив.

— Считали бы вы себя счастливым, если бы около вас не было никого, кто вас любит?

— Я? Конечно, нет!

— Ну вот! Вы разлучили Додо со всеми его друзьями, и теперь у него нет никого, кто бы его любил. Как может он быть счастлив?

— Но что же я могу сделать? Я не могу возвратить ему мать и любить его сам…

— Почему вы не могли бы любить его? — спросила Ева.

—ЛюбитьДодо! Разве вы хотели бы, чтобы я любил его, Ева? Он может мненравиться, и этого довольно; ведь вы же нелюбитесвоих слуг?

— Нет, я люблю их, уверяю вас!

— Как это странно!

— Разве в Библии не говорится, что мы должны любить всех?

— О, Библия, конечно! В ней говорится многое в этом роде; но никто не думает исполнять этого; вы это хорошо знаете, Ева.

Ева не отвечала; глаза ее с минуту оставались неподвижны и задумчивы.

— Как бы там ни было, милый кузен, — сказала она, — прошу вас, любите бедного Додо и будьте добры к нему из любви ко мне.

— Я все сделаю из любви к вам, дорогая кузина, пото­му что мне кажется, что вы самое милое создание, какое я когда-нибудь видел!

Энрик говорил это так горячо, что его красивое лицо вспыхнуло. Ева выслушала его вполне спокойно и только ска­зала:

— Очень рада этому, милый Энрик; надеюсь, что вы не забудете своего обещания.

В эту минуту обеденный колокол прервал их разговор.