Хижина дяди Тома была небольшим бревенчатым строением, плотно примыкавшим кдому,как называют обыкновенно негры жилище своего господина. Она выходила в маленький са­дик, в котором, благодаря тщательному уходу, поспевали ка­ждое лето земляника, малина и множество плодов и овощей. Фасад хижины был покрыт крупной красной бегонией и ку­стами местной махровой розы, которые, переплетаясь между собой, почти скрывали нетесаные бревна. Яркие однолетние цветы, вроде ноготков, петуний и маргариток, также нахо­дили себе здесь укромный уголок, в котором развертывали свое великолепие и служили утешением и гордостью тетушки Хлои.

Но войдем в хижину. Вдомеотужинали, и тетушка Хлоя, руководившая приготовлением ужина в качестве главной ку­харки, предоставила своим помощницам мыть посуду и при­водить кухню в порядок, а сама вернулась в свои маленькие владения, чтобы приготовить ужинстарику.Итак, не сом­невайтесь, — это она сама следит с таким вниманием за некоторыми кушаньями на очаге и осторожно приподнимает крышку котелка, откуда разносятся запахи, не допускающие сомнения, что там готовится нечто очень хорошее. Ее круглое черное лицо блестит так же, как и ее полированные кастрюли. Это толстое лицо, с клетчатой повязкой на голове, сияет удо­влетворением, в котором примешивается, сказать правду, некоторая доля самодовольства, вполне естественного у самой искусной кухарки в целом округе, какой признавалась всеми тетушка Хлоя.

Кухаркой она была до глубины души, до мозга костей. В птичнике не было ни одного цыпленка, утки или индейки, которые не приняли бы серьезного вида при ее появлении и не задумались бы о конце своих дней. Выбирать, фарширо­вать и жарить озабочивало ее настолько, что каждая разум­ная птица испытывала ужас. Ее искусство печь разнообраз­ные пироги оставалось тайной для менее опытных поварих. Надо было видеть, когда она, смеясь и подпирая толстые бока руками, в припадке добродушной веселости, наивной гордости и шумной радости, принималась рассказывать о бес­плодных усилиях той или иной кухарки достигнуть ее совер­шенства.

Приезд гостей, приготовление парадных обедов и ужинов пробуждали все силы ее души, и ничто более не радовало ее глаз, как вид груды чемоданов и дорожных мешков, сложен­ных под верандой и предвещавших ей новые усилия и новое торжество.

Во всяком случае, в эту минуту тетушка Хлоя чрезвычай­но занята наблюдением за очагом. Не будем отрывать ее от этого интересного занятия и осмотрим остальную часть хи­жины.

В одном углу возвышается постель с белоснежным покры­валом. Довольно большой ковер разостлан около нее. Эта часть хижины представляет собою гостиную: очевидно, к ней относятся с особой заботливостью. Насколько возможно, ее охраняют от вторжений маленьких шалунов, и, когда тетушка Хлоя сидит там, она чувствует себя завоевавшей высокое положение в обществе. Другой угол занят постелью значи­тельно более скромного вида и, очевидно, предназначенной для ежедневного употребления. Ярко раскрашенные картины из Священного Писания украшают стелу над очагом; здесь виднеется также портрет генерала Вашингтона, нарисованный и раскрашенный таким образом, что этот герой, вероятно, удивился бы, встретив когда-нибудь в этом виде свое изображение.

На простой скамье сидели два мальчика, с курчавыми головами, с толстыми лоснящимися лицами и черными бле­стящими глазами, следя за первыми шагами маленькой сест­ренки. Эта последняя, как и все дети на свете в начале своей жизни, пробует шагнуть, шатается и падает; но каждое новое падение встречается взрывами смеха, как нечто чрезвычайно остроумное.

Стол с хромыми ножками выдвинут к огню и покрыт ска­тертью; он уставлен разноцветными чашками, тарелками и другими признаками приготовления к ужину. За этим столом сидит дядя Том, правая рука мистера Шелби, которого, как будущего героя нашего рассказа, мы должны описать нашим читателям. Дядя Том — высокий плотный человек с широ­кой грудью; лицо его черно, как уголь; чисто африканские черты лица отличаются выражением осмысленности и твер­дого ума, соединенного с добротою и благодушием; он весь проникнут чувством внутреннего достоинства, но в то же вре­мя чистосердечием и доверчивостью.

В эту минуту он усиленно занят медленным и тщательным выписыванием букв на аспидной доске, между тем как Джордж, красивый мальчик лет тринадцати, наблюдает за его упражнениями со всею важностью педагога.

— Не с этой стороны, дядя Том, не с этой стороны! — с живостью восклицает он, заметив, что дядя Том усердно занят закруглением в обратную сторону хвостика буквы «g». — Разве вы не видите, что это выходит «q».

— Да неужели? — говорит дядя Том, глядя с почтитель­ным удивлением на и на «g» и на «q», которые Джордж быстро пи­шет перед ним для назидания. И, снова взяв в свои неуклю­жие пальцы грифель, он терпеливо продолжает работу.

— Как эти белые умеют все легко делать! — говорит тетушка Хлоя, собираясь положить на сковороду кусок сала, который она держит на вилке, и останавливается, чтобы с гордостью посмотреть на своего молодого господина. — Как он хорошо умеет читать и писать! И подумать только, что он приходит сюда вечером, чтобы повторять с нами свои уроки; ну, неудивительно ли это!

— Тетушка Хлоя, я ужасно проголодался, — говорит Джордж, — разве пирог еще не скоро будет готов?

— Сейчас, масса Джордж, — отвечает тетушка Хлоя, осторожно приподнимая крышку, чтобы заглянуть под нее, — он отлично румянится, цвет превосходный; погодите, дайте срок. На днях барыня захотела, чтобы Салли сделала такой же; только чтобы поучиться, как она говорила. — «Оставьте, сударыня, — говорю я, — у меня сердце пере­ворачивается, когда я вижу, что портят столько добра. Пирог поднялся с одного бока; никакой формы, словно мой башмак. Нет, предоставьте уж это мне».

И с полным презрением к неопытности Салли тетушка Хлоя подняла крышку и вынула торт, который мог бы сде­лать честь любому кондитеру большого города. Успокоенная за эту главную часть своего угощения, тетушка Хлоя живо принялась за собирание ужина.

— Ну, Моз и Пит, прочь с дороги, негритята! Полли, детка моя, сейчас мамочка даст чего-нибудь крошке. Теперь, масса Джордж, не освободите ли вы стол от ваших книг? Садитесь рядом с моим стариком, я вам подам сосиски, и, живой рукой, блины будут у вас на тарелке.

— Дома хотели, чтобы я ужинал там, — сказал Джордж, — да я знаю, где лучше, тетушка Хлоя!

— Конечно, конечно, сердце мое, — ответила Хлоя, на­кладывая ему на тарелку дымящиеся блины, — вы знаете, что старая тетка припасет вам самое вкусное. Только не ме­шайте мне.

И, говоря это, она весело сделала ему знак пальцем и живо обратилась опять к своей кухне.

— Теперь торт, — сказал Джордж, когда блины были съедены. И он занес большой нож над поданным пирожным.

— Ради Бога, масса Джордж! — воскликнула с ужасом тетушка Хлоя, удерживая его за руку. — Этим большим, гадким ножом вы сомнете и испортите торт; вот старенький ножик, который у меня всегда наточен нарочно для этого. Вот видите, все цело и легко, точно перышко. Теперь кушайте и не говорите, что можно найти где-нибудь лучше этого.

— Том Линкен уверяет, что их Джинни готовит лучше вас, — проговорил Джордж с набитым ртом.

— Ах, эти Линкены не велика птица, — презрительно ответила тетушка Хлоя, — то есть в сравнении с нашими господами: это, если хотите, люди почтенные, но, что каса­ется настоящего порядка, они ничего не понимают. Ну как сравнить Линкена с массой Шелби! Господи! Или миссис Линкен: разве умеет она войти так величественно в залу, как наша госпожа? Подите вы, не говорите мне об этих Линкенах!

И тетушка Хлоя покачала головой с видом, говорившим, что она знает цену людям.

— А я помню, вы говорили, что Джинни довольно хоро­шая кухарка.

— Я это говорила, — сказала тетушка Хлоя, — и могу это повторить. Джинни изготовит простые кушанья; она сде­лает вам сухари, сносные хлебы, но слоеное тесто ее неважно. Нет, слоеное тесто Джинни неважно… Господи, а возьмите вещи потруднее… Что она знает? Она печет пирожки; вер­но — печет, но какая у них корка? Разве она может сделать нежное тесто, чтобы оно таяло на языке и пышно вздувалось? Знаете, я ходила к ним, когда была свадьба мисс Мери, и Джинни показывала мне свои свадебные пироги. Мы с нею приятельницы, вы сами знаете; я ей ничего не сказала, но, масса Джордж, я бы, кажется, целую неделю глаз не сомк­нула, если бы посадила в печку такие пироги: никуда они не годятся.

— Я думаю, что Джинни находила их очень хорошими.

— Что она могла находить! Она подавала их вам по глу­пости… Разве это не доказывает, что она сама не знает, что это такое? Уж поверьте мне, и все семейство не Бог весть что; поэтому и от Джинни нельзя требовать многого: разве она виновата, скажите сами?.. Ах, масса Джордж, вы не знаете и половины тех преимуществ, которые у вас есть благодаря вашей семье и вашему воспитанию!

При этом Хлоя вздохнула и подняла глаза к небу с не­которым волнением.

— Уверяю вас, тетушка Хлоя, что я понимаю прекрасно преимущества ваших пирогов и пудингов, — сказал Джордж. — Спросите у Тома Линкена, как я прожужжал ему об этом все уши.

Хлоя опрокинулась на стул, громко смеясь этой шутке молодого господина, и хохотала до того, что слезы потекли по ее черным щекам; она прерывала этот смех веселыми тол­чками в бок мальчика, объявляя, что он уморит ее от смеха, и что это непременно случится в близком будущем. Эти мра­чные предсказания почти убедили Джорджа, что он чрезвы­чайно остроумен и что на будущее время любовь к ближнему требует не смешить людей так сильно.

— Так вы говорили об этом Тому? Правда? Вот о чем говорит между собой молодежь! Вы дразнили бедного Тома; ах, масса Джордж, кажется, пень расхохотался бы, слушая вас!

— «Да, — сказал я Тому, — я хотел бы, чтобы ты по­пробовал пирогов тетушки Хлои; что бы ты сказал тогда!»

— Бедный Том! — ответила Хлоя, доброе сердце кото­рой тронулось несчастным положением этого юноши, — вам надо бы пригласить его обедать на этих днях: это было бы очень хорошо с вашей стороны. Вы сами знаете, масса Джордж, что не следует считать себя выше других благодаря вашим преимуществам; оно вам дано свыше, не так ли? Не надо этого забывать! — серьезно проговорила Хлоя.

— Хорошо, я приглашу Тома как-нибудь и предупрежу вас, тетушка Хлоя; мы угостим его так, что он захворает недели на две.

— Да, да, непременно, — ответила Хлоя с востор­гом, — вы увидите. Господи, только вспомнить о некоторых из наших обедов! Помните ли вы огромный пирог из цыплят, который я сделала, когда мы давали обед генералу Ноксу? Мы с госпожой даже поспорили тогда насчет теста. Я не знаю, о чем только думают иногда люди, но, когда кто-ни­будь подавлен тяжестью ответственности за свое дело, они являются и вмешиваются в то, что их вовсе не касается. Вот и тот раз госпожа хотела, чтобы я делала это — так, а вот то — этак; наконец я позволила себе грубость. Да! — «Сударыня, — сказала я, — взгляните на ваши прекрасные бе­лые ручки и прелестные пальчики с блестящими кольцами, словно наши лилии, когда на них не обсохла роса, и посмот­рите теперь, пожалуйста, на мои толстые, черные лапы. Разве не ясно, как день, что Господь предназначил мне делать тесто для пирогов, а вам — сидеть в гостиной». Ей Богу, масса Джордж, я осмелилась ей сказать это.

— Что же ответила мама? — спросил Джордж.

— Что она сказала? Мне показалось, что она улыбнулась своими большими прекрасными глазами. Потом она произне­сла: «Ну хорошо, тетушка Хлоя, может быть, ты и права». И она вернулась в гостиную. Она должна была бы велеть прибить меня за эту дерзость, но что вы хотите? — барыни мешают мне в кухне.

— Уж вы и отличились в тот раз на славу; я помню, все тогда говорили.

— Да неужели? А я стояла за дверью столовой и сама видела, как генерал три раза просил еще пирога. «У вас за­мечательная кухарка, madame Шелби», — говорил он. Я ду­мала, что тресну от гордости, слыша все это. Потому что генерал знает толк, — продолжала Хлоя, выпрямляясь. — Это очень воспитанный человек, хоть генерал, из лучшего семейства в Старой Виргинии; он все так же хорошо пони­мает, как и я.

В это время мистер Джордж дошел до такого состояния, когда стало невозможным, даже для мальчика его лет, про­глотить еще хоть один кусок. Поэтому он имел время разгля­деть на другом конце комнаты две пары блестящих, с зави­стью устремленных на него глаз.

— Эй! Пит! Моз! — крикнул он, разделяя между ними остатки своего пира. — Кажется, вам также чего-нибудь хо­чется? Тетушка Хлоя, дайте им несколько пирожков.

Джордж и Том уселись около огня, а тетушка Хлоя, по­ставив второе блюдо блинов, принялась ужинать, держа на коленях свою маленькую дочь, которая ела вместе с нею. Мальчики же предпочли съесть свою долю, катаясь по полу, щекоча друг друга и время от времени дергая за ножки свою маленькую сестру.

— Оставите ли вы меня в покое! — говорила мать, давая под столом пинки ногою, когда шум становился нестерпи­мым. — Вы не можете быть благоразумными даже тогда, когда у нас в гостях белый. Перестанете ли вы? Слышите? Берегитесь, а то я вам задам, когда масса Джордж уйдет.

Трудно сказать, что скрывалось под этой страшной угро­зой, но, по-видимому, она не производила большого впечат­ления на маленьких шалунов.

— Но они так расшалились, — сказал дядя Том, — что не могут остановиться.

Мальчики выскочили из-под стола с вымазанными в песке руками и ногами и бросились целовать ребенка.

— Оставьте его, — сказала мать, отводя в разные сто­роны их шерстистые головы. — Вы ушибетесь и еще больше выпачкаетесь. Подите к колодцу и умойтесь! — повторила она, сопровождая свои замечания шлепком, который раздался с большой силой, но, по-видимому, только насмешил детей, так как они поспешно выскочили один за другим и там раз­разились хохотом.

— Ну есть ли еще на свете такие несносные дети! — воскликнула Хлоя с тайным самодовольством. Потом, достав в углу старую салфетку, очевидно, назначенную для таких целей, она налила на нее немного воды из разбитого чайника и начала стирать песок с лица и рук ребенка, пока не довела их до настоящего блеска; затем посадила девочку на колени  кТому, а сама стала убирать со стола остатки ужина.

Ребенок воспользовался этим промежутком, теребя Тома за нос, царапая ему лицо и запуская толстые ручонки в его шерстистые волосы, что, по-видимому, доставляло ему особое удовольствие.

— Ну, не мила ли она? — сказал Том, вытягивая руки, чтобы посмотреть ее на расстоянии.

И затем, посадив девочку на свое широкое плечо, он начал танцевать и прыгать вместе с нею, между тем как Джордж махал ей носовым платком; мальчики, вернувшиеся опять, ревели, как медведи, пока тетушка Хлоя не объявила, что они размозжили ей голову своим шумом. Так как, по ее собст­венному признанию, эта операция ежедневно происходила в их хижине, заявление ее нисколько не уменьшило веселья, пока каждый не накричался и не напрыгался до состояния полной усталости.

— Ну, я думаю, с вас довольно, — сказала Хлоя; и, вытащив из-под кровати простой ящик, служивший колыбе­лью, она велела своим чадам сесть туда, — «так как, — говорила она, — у нас будет митинг»[3].

— Ой, мама, позволь нам быть на митинге, так весело — митинг, мы это так любим!

— Тетушка Хлоя, поставьте кроватку на место, пусть они послушают, — сказал Джордж, выразительно толкая но­гою эту первобытную мебель.

Тетушка Хлоя с удовольствием задвинула ящик на место.

— Как знаете, — сказала она, — может быть, им это будет полезно.

Затем вся семья принялась за превращение хижины в залу собрания.

— Теперь где достать стульев? Право, не знаю, — ска­зала тетушка Хлоя.

Но так как с давних пор собрания происходили каждую неделю у дяди Тома, можно было надеяться, что и теперь все как-нибудь устроится.

— Дядя Питер на прошлой неделе сломал две ножки у старого стула, так усердно он пел, — заметил Моз.

— Придется прислонить его к стене, чтобы он держал­ся, — ответил Пит.

— Надо смотреть только, чтобы на него не сел дядя Пи­тер: он так возится во время пения, что под конец оказыва­ется в противоположном углу комнаты.

— Напротив, надо постараться, чтобы он сел на него, и когда он загремит: «Слушайте, святые и грешники!» — трах!.. — и покатится на пол.

И Моз, подражая гнусавому голосу бедного старика, пе­рекувырнулся, представляя предполагаемое крушение.

— Тише, ведите себя приличнее! — сказала Хлоя. — Как вам не стыдно?

Но Джордж присоединился к хохоту маленького шалуна, говоря, что Моз — настоящий паяц, и материнское внушение не имело успеха.

В это время в хижину вкатили два пустых бочонка; на них были положены доски, и это заменило скамью; несколько опрокинутых ведер и лоханок, вместе с двумя хромыми стуль­ями, довершили приготовления.

— Теперь масса Джордж, который так превосходно чи­тает, прочтет нам, не правда ли? — сказала Хлоя.

Джордж охотно согласился. Мальчики его лет всегда го­товы делать то, что придает им важность.

Вскоре комната наполнилась толпой черных, среди кото­рых можно было видеть седовласого восьмидесятилетнего па­триарха и пятнадцатилетних девочек и мальчиков. Заседание открылось обыкновенной невинной болтовней; говорили о красном платке старой тетки Салли, о кисейном платье с цветочками, которое госпожа подарила Лиззи, и рассказыва­ли, что мистер Шелби собирается купить гнедую кобылу, приобретение которой увеличит великолепие дома. Некото­рые из членов этого собрания принадлежали соседним семействам; каждый приносил известия о своем доме или о план­тации, на которой жил, и эти незначительные пересуды очень походили на болтовню в собраниях более цивилизованного круга.

Через некоторое время, ко всеобщему удовольствию, на­чалось пение. Протяжное пение в нос не уменьшало впечат­ления, которое производили их от природы прекрасные голоса и дикие, полные огня, напевы. Они пели некоторые песни из сборников, которыми пользовались при богослужении в ок­рестных церквах, и другие — более дикого и неопределенно­го характера, заимствованные из обширных митингов на от­крытом воздухе.

С какой энергией и чувством пели они хором:

Умереть на поле битвы,

Умереть на поле битвы —

Блаженство для моей души!

И затем:

Я на пути к счастию, не хочешь ли идти со мной?

Разве ты не замечаешь манящих меня ангелов?

Разве ты не видишь златой страны и вечного света?

Потом начались другие гимны, в которых говорилось о Новом Иерусалиме, так как пылкое воображение негра осо­бенно склонно к гимнам и оживленным картинным выраже­ниям. Во время пения некоторые смеялись, а другие плакали; иные хлопаньем в ладоши или пожатием руки выражали друг другу радость, как будто они действительно достигли обето­ванной страны.

Пение перемежалось поучениями и религиозными расска­зами из личных наблюдений. Одна совершенно седая старуха, давно уже не способная к работе, но почитаемая, как живая летопись прошлого, поднялась и, опираясь на палку, загово­рила:

— Дети, — сказала она, — я счастлива, что слышу и вижу вас еще раз. Я не знаю, когда я отправлюсь в страну блаженства, но для меня все кончено, я совершенно готова, дети мои; мне кажется, что я сижу с узелком в руках и со шляпой на голове и жду повозку, которая должна отвезти меня домой. Иногда ночью мне кажется, что я слышу стук колес, и смотрю, не приехали ли за мною. Старайтесь также быть всегда готовыми, потому что я говорю вам, дети мои, — прибавила она, стукнув палкою в пол, — блаженство — великое дело! Оно чудесно, хотя вы и ничего не знаете о нем.

И старуха села, обливаясь слезами, между тем как все присутствующие запели:

О Ханаан, о светлый Ханаан!

Я отправляюсь в Ханаан!

По общей просьбе Джордж прочел последние главы из Апокалипсиса, часто прерываемый такими восклицаниями: «Может ли это быть!» — «Слушайте же!» — «Подумать только!» — «И все это сбудется!»

Джордж, будучи умным мальчиком, которому мать объ­ясняла, как понимать Священное Писание, видя себя пред­метом всеобщего внимания, время от времени давал свои объяснения с совершенно серьезным видом. Юноши восхи­щались им, старики благословляли его, и все были согласны, что и священник не мог бы сделать этого лучше его, что это было «просто удивительно».

На дядю Тома соседние негры смотрели, как на патриарха в религиозных делах. Одаренный от природы характером, в котором преобладало нравственное чувство, более знающий и развитой, чем большинство его товарищей, он пользовался общим уважением и был в их среде как бы духовной особой. Поучения его, простые и трогательные, могли бы удовлетво­рить и более образованных людей. Но ничто не могло срав­ниться с задушевной простотой и детской серьезностью его молитв; слова Священного Писания так естественно переме­шивались у него с его собственными, что, казалось, выходили из самого сердца. Как говорил один старый негр: «Его мо­литвы неслись прямо на небо». Его молитва всегда так воз­буждала благочестивые чувства слушателей, что почти заглу­шалась кликами, раздававшимися около него.

Пока все это совершалось в хижине дяди Тома, другаясцена,совершенно иного рода, происходила в доме господина.

Мистер Шелби и негроторговец снова сидели в столовой за столом, покрытым бумагами и письменными принадлеж­ностями. Пересчитав связку банковых билетов, мистер Шелби подвинул их торговцу, который также пересчитал их.

— Все верно, — сказал тот, — теперь не хватает только подписи.

Шелби быстро подписал условие продажи, с видом чело­века, торопящегося окончить неприятное дело, и передал его вслед за деньгами. Гейли вынул из старого портфеля доку­мент, посмотрел на него с минуту и подал Шелби, который схватил его с плохо скрываемым нетерпением.

— Наконец дело сделано, — сказал негроторговец, вста­вая.

Да, сделано, — сказал задумчиво Шелби. — Сдела­но! — тяжело вздохнув, повторил он.

— Вы как будто не вполне этим довольны? — спросил торговец.

— Гейли, — сказал Шелби, — я надеюсь, что вы запо­мните ваше обещание, ваше честное слово, не продавать То­ма, не зная, в какие руки он попадет.

— Разве вы не сделали сейчас того же самого, сэр? — спросил торговец.

— Вы отлично знаете, что меня к этому принудили обстоятельства, — с достоинством возразил Шелби.

— Точно так же они могут принудить и меня. Но, все равно, я постараюсь пристроить его как можно лучше. Что же касается дурного обращения с моей стороны, этого вам нечего опасаться. Если я за что-либо могу благодарить небо, так именно за то, что никогда не был ни с кем жесток.

После того как несколько часов тому назад Гейли изло­жил свои правила человеколюбия, это уверение не особенно убедило мистера Шелби, но так как он не мог ничего более требовать, то отпустил негроторговца и, оставшись один, за­курил сигару.