Оставим на некоторое время Тома в руках его мучителей и поинтересуемся судьбой Джорджа и его жены, которых мы оставили среди друзей на ферме близ дороги.

Кричавший и рвавшийся Том Локкер был уложен в постель квакера безукоризненной чистоты под материнскими попечениями тетушки Доркас, которая находила, что за ним ухаживать так же легко, как если бы это был больной бизон.

Представьте себе женщину высокого роста, строгой наружности и в кисейном чепчике на седых волосах, разделенных пробором над широким ясным лбом, из–под которого глядят задумчивые серые глаза; концы белоснежной тюлевой косынки скрещиваются на груди; ее коричневое шелковое платье тихо шуршит, когда она двигается по комнате.

— Дьявол! — восклицает Том Локкер, энергично сбрасывая одеяло.

— Я просила бы тебя не употреблять таких слов, Томас, — сказала тетушка Доркас, спокойно приводя постель в порядок.

— Хорошо, бабушка, я больше не буду, если только удастся, — сказал Том. — Этот проклятый жар так силен, что поневоле выругаешься.

Доркас сняла одеяло, покрывавшее ноги, и подоткнула остальное так, что Том Локкер стал походить на гусеницу, говоря при этом:

— Я хотела бы, друг, чтобы ты прекратил свои ругательства и проклятия и подумал бы серьезно о твоей прежней жизни.

— Что за черт! К чему мне это? Черт меня побери, если это — не последняя вещь, о которой я хотел бы думать.

И он опять неистово заметался по постели, производя страшный беспорядок.

— Что, этот малый и женщина здесь? — спросил он через минуту ворчливым тоном.

— Да, здесь, — ответила Доркас.

— Им бы следовало отправиться на другой берег озера, и чем скорее, тем лучше.

— Вероятно, они так и сделают, — сказала тетушка Доркас, спокойно продолжая вязать.

— И пусть берегутся! — прибавил Том. — У нас есть люди в Сандаски, которые будут следить за прибывающими судами; теперь мне все равно, скрывать нечего. Я даже буду доволен, если они спасутся; это приведет в ярость Маркса, проклятого труса, чтобы черт его побрал!

— Томас!

— Послушай, старуха, если ты будешь вязать меня слишком туго, я лопну… А женщине скажи, чтобы она оделась иначе: ее приметы знают в Сандаски…

— Мы позаботимся об этом, — спокойно возразила Доркас.

Так как мы здесь расстанемся с Томом Локкером, мы должны прибавить, что, проведя три недели в доме квакеров вследствие лихорадки, присоединившейся к прочим его невзгодам, он поднялся с постели несколько более серьезным и благоразумным.

Вместо того чтобы продолжать прежнее ремесло — ловлю невольников, он устроился в одной из новых колоний. Там его способности нашли более счастливое применение в охоте за медведями, волками и другими животными, истреблением которых он прославился во всем крае. Он всегда с уважением отзывался о квакерах. «Славные люди; они хотели обратить меня в свою веру, но это им не совсем удалось. Я говорю вам: ухаживают они за больным лучше кого бы то ни было и стряпают супы и пироги, как никто».

Так как Том предупредил, что беглецов ждали в Сандаски, было решено, из осторожности, их разделить. Джим с матерью были отправлены вперед, а через день или два поехали Джордж, Элиза и их ребенок и приютились под гостеприимным кровом друзей в ожидании благоприятного случая для переправы через озеро.

Темная ночь проходила, и яркая звезда свободы блистала перед их глазами. Свобода! Волшебное слово! Вероятно, это не только пустое сочетание букв! Сердца мужчин и женщин Америки сильнее бьются при этом слове, за которое их отцы проливали кровь, а матери, еще более мужественные, посылали на смерть своих лучших и благороднейших сыновей.

Гордость и слава народа — свобода дорога и для отдельного человека. Что такое свобода отдельных его сынов? Что такое свобода вот для этого молодого человека с оттенком африканской крови, сидящего со скрещенными руками на широкой груди и мрачным пламенем в глазах, — для Джорджа Гарриса? Для наших отцов свобода — это право нации на самостоятельность. Это право человека быть человеком, а не животным, право называть женой свою возлюбленную супругу и защищать ее от беззаконного насилия, право защищать и воспитывать своего ребенка, право иметь собственный домашний очаг, свою религию, собственную нравственность и привычки, не подчиненные воле другого человека.

Все эти мысли быстро проносились в уме Джорджа, когда, задумчиво опершись головой на руку, он следил за женой, переодевавшейся в мужское платье, — в нем, для большей безопасности, она должна была продолжать бегство.

— Теперь волосы! — воскликнула она, встряхивая своими длинными, шелковистыми черными кудрями. — Неправда ли, Джордж, — прибавила она, приподнимая их, — жаль, что надо обрезать все это?

Джордж грустно улыбнулся, но ничего не ответил.

Она обернулась к зеркалу, ножницы сверкнули в ее руках, и блестящие черные пряди стали быстро падать одна за другой.

— Это будет чудесно, — вскоре заговорила она, —гребень и щетка приведут все в надлежащий вид… Ну вот, — прибавила она, улыбаясь и краснея, — разве я не хорошенький мальчик?

— Ты всегда красива, Элиза, что бы ты ни надела.

— Отчего ты так серьезен? — спросила она, подходя к нему и беря его руку. — Разве не одни только сутки разделяют нас от Канады, как они говорят? Один день и одна ночь на озере — и тогда… О, тогда!..

— Ах, Элиза! — сказал Джордж, привлекая ее к себе. — Вот это–то меня и волнует. Теперь наступает минута, когда должна решиться моя участь. Быть так близко, видеть пристань и вдруг потерять все! Этот удар убил бы меня, Элиза.

— Не бойся, — сказала ему жена уверенным тоном. — Господь не привел бы нас так близко к освобождению, если бы не захотел нам даровать его. Я чувствую, что Он с нами.

— На тебе благодать Божия, Элиза! — вскричал Джордж, судорожно прижимая ее к сердцу. — Неужели нам будет дарована эта великая милость? Неужели наступит конец долгим годам страданий? Будем ли мы свободны?

— Мы будем свободны, я уверена в этом, — ответила Элиза, поднимая глаза к небу, и слезы надежды и восторга заблестели на ее длинных ресницах. — Я чувствую в глубине души, что именно сегодня Бог освободит нас от рабства.

— Я хочу верить тебе, Элиза! — воскликнул Джордж, поднимаясь. — Да, я хочу тебе верить. Будем же торопиться. А, право, — прибавил он, приподнимая ее за протянутую руку и нежно смотря на нее, — ты, в самом деле, прелестный мальчик. Короткие вьющиеся волосы тебе очень идут. Теперь надень фуражку, вот так, немножко набок. Я никогда не видел тебя такой хорошенькой. Однако повозка скоро будет готова… Кончила ли миссис Смит с переодеванием Гарри?

Дверь отворилась, и почтенного вида пожилая женщина вошла вместе с Гарри, одетым девочкой.

— Какая вышла из него миленькая девочка! — воскликнула Элиза, поворачивая его во все стороны. — Назовем его Гарриет. К нему подойдет это имя.

Ребенок сконфуженно поглядел на мать и, осмотрев ее с серьезным видом, глубоко вздохнул.

— Гарри, ты узнал свою маму? — сказала Элиза, протягивая к нему руки.

Ребенок боязливо прижался к женщине, которая с ним пришла.

— Полно, Элиза, зачем обнимать его, когда ты знаешь, что ему нужно держаться в стороне.

— Ах, это правда, я не подумала об этом. Но мне тяжело видеть, что он отворачивается от меня… Однако надо спешить. Где мой плащ, Джордж, покажи мне, как носят его мужчины.

— Его надо надеть вот так, — сказал Джордж, набрасывая плащ на себя.

— Вот так? — спросила Элиза, подражая движению мужа. — Теперь я должна притопывать ногой, ходить большими шагами и иметь дерзкий вид.

— Нет, Элиза, не делай таких усилий; иногда встречаются и скромные молодые люди, и, я думаю, тебе удобнее будет выполнить эту роль.

— А перчатки, Боже мой! Мои руки тонут в них.

— Я советую тебе их тщательно скрывать: твоей ручки достаточно, чтобы выдать нас всех. Итак, миссис Смит, — прибавил Джордж, обращаясь к вошедшей, — помните, что вы наша тетушка и едете под нашим покровительством.

— Я слышала, — ответила та, — что все капитаны пароходов извещены о приметах мужчины и женщины с маленьким мальчиком!

— Знаю, — ответил Джордж, — и если мы увидим людей, соответствующих данным приметам, то скажем им.

В эту минуту к дверям подъехала повозка; дружеская семья, давшая приют беглецам, окружила их, пока они усаживались, и сердечно с ними простилась.

Беглецы переоделись сообразно советам Тома Локкера. Миссис Смит, почтенная уроженка того местечка Канады, куда они ехали, собиралась в это время домой и согласилась играть роль тетки Гарри. Для того чтобы приучить его к себе, она провела с ним целиком последние два дня. Расточаемые ему ласки вместе с обильным и постоянным угощением пирожным и леденцами не замедлили породить самую тесную дружбу между доброй женщиной и мальчиком.

Повозка приблизилась к пристани. Оба наши молодые человека перешли по мосткам на пароход; Элиза галантно подала руку миссис Смит, тогда как Джордж наблюдал за погрузкой багажа.

Когда он брал билеты в конторе капитана, он слышал, как двое людей разговаривали около него:

— Я наблюдал за всеми, кто вошел на пароход, и уверен, что их здесь нет.

Говоривший был кассир парохода; беседовал с ним наш старый знакомец Мэркс, который со свойственной ему энергией приехал в Сандаски, выслеживая добычу.

— Женщину очень трудно отличить от белой, — говорил Мэркс, — а мужчина — мулат очень светлого цвета; на одной руке у него клеймо от каленого железа.

Рука, которою Джордж брал билеты и сдачу, слегка дрогнула, но он хладнокровно обернулся, взглянул на говорившего и медленно направился на другой конец парохода, где его ждала Элиза.

Миссис Смит с маленьким Гарри оставалась в дамской каюте, где все пассажирки любовались красотой смуглой девочки.

Когда раздался последний звонок, Джордж с облегчением увидел, что Мэркс сошел с парохода; между ними образовалось непроходимое пространство, и он глубоко вздохнул, как будто с груди его свалилась огромная тяжесть.

День был чудесный. Голубые волны озера Эри колыхались и искрились в солнечных лучах. С берега дул легкий ветерок, и красавец–пароход величаво рассекал волны.

Какой мир невыразимых ощущений заключен в одном человеческом сердце! Глядя на спокойно прогуливавшегося по палубе Джорджа, рядом со своим застенчивым спутником, кто бы мог угадать чувства, бушевавшие в его груди? Он не смел верить несравненному счастью, которое приближалось; он внутренне дрожал каждую минуту, чтобы какая–нибудь случайность не разбила его надежд.

Но пароход скользил быстро, часы летели, и, наконец, перед глазами путешественников, блистая на солнце, открылся счастливый, волшебный берег английской колонии, прикосновение к которому уничтожает рабство, на каком бы языке оно ни объявлялось законным, какова бы ни была сила правительства, поддерживавшая его.

Когда пароход подошел к пристани городка Амхерстберга в Канаде, Джордж стоял на палубе под руку с женой. Он дышал тяжело и прерывисто, глаза его застилало туманом; он молча пожал маленькую ручку, опиравшуюся на него. Раздался звонок; пароход остановился. Едва сознавая, что надо делать, Джордж собрал свои вещи и подозвал спутников. Маленькое общество сошло на землю. Они стояли молча и неподвижно, пока не отошел пароход. Затем муж и жена, плача и обнимаясь, прижали к груди своего удивленного ребенка и, упав на колени, благодарили Бога.

Миссис Смит отвела наших друзей под гостеприимный кров доброго миссионера, поселившегося здесь из чувства христианского милосердия, чтобы быть пастырем отверженных странников, постоянно ищущих приюта на этих берегах.

Кто опишет счастье первого дня свободы? Чувство свободы более возвышенно и прекрасно, чем остальные пять чувств. Действовать, говорить, дышать, выходить и возвращаться без надзора, без всякого опасения! Кто опишет сладость отдыха у изголовья свободного человека, охраняемого законом, который обеспечивает за ним права, дарованные Богом человеку? Как хорошо, как отрадно было матери смотреть на личико спящего ребенка, ставшего еще дороже от воспоминаний о тысячах перенесенных опасностей! От избытка счастья они не могли заснуть.

А между тем у этих людей не было ни пяди земли, ни кровли, которую они могли назвать своей. Они истратили все до последнего доллара. Они имели не более, чем птицы небесные или полевые цветы; а между тем они не могли заснуть, — так велика была их радость.

Вы, отнимающие свободу у человека, какой ответ дадите вы перед Богом?