Теперь, когда судьба нашего скромного героя связана с такими знатными особами, необ­ходимо познакомить с ними читателя.

Огюстен Сен-Клер был сыном богатого плантатора в Луизиане. Эта семья происходила из Канады. Из двух братьев, весьма схожих по темпераменту и характе­ру, один поселился на цветущей ферме в Вермонте, другой сделался зажиточным плантатором в Луизиане. Мать Огюстена была гугенотка из знатной французской семьи, эмигрировавшей в Луизиану в самом начале ее заселения. Огюстен и его брат были единственными детьми своих родителей. Унаследовав от матери крайне хрупкое сложение, Огюстен, по совету врачей, провел почти все детство у дяди в Вермонте, более холодный климат которого должен был его укрепить.

В молодости он отличался чрезвычайною чувствительностью характера, более походил на девочку, чем на обыкновенного мальчика. Но время покрыло эту нежность сердца твердой корой мужественности, и лишь немногим было известно, насколько она была еще жива в его душе. Он был одарен выдающимися способностями, но ум его всегда выказывал предпочтение идеальному и эстетическому и питал инстинктивное отвращение к практической стороне жизни. Едва окончил он колледж, как был охвачен сильным взрывом романтической страсти. Для него наступило мгновенье, единственное в жизни, когда на нашем горизонте загорится звезда, которая столь часто появляется тщетно и оставляет после себя воспоминание, как о несбыточной грезе. Так было и с ним.

В одном из северных штатов он познакомился с девушкой, отличавшейся и умом, и красотой, и полюбил ее. Они обру­чились. Он вернулся на Юг, чтобы приготовить все к свадьбе, как вдруг ему вернули его письма с кратким извещением от ее опекуна, что, прежде чем он их получит, его невеста будет женой другого. Почти обезумев от этого удара, он напрасно старался, как и многие в его положении, изгнать эту любовь из своего сердца отчаянным усилием воли. Слишком гордый, чтобы требовать объяснений или прибегать к мольбам, он, очертя голову, бросился в вихрь великосветских удовольствий. Через две недели после получения рокового пись­ма он сделался признанным обожателем царицы сезона и немного спустя мужем хорошенького личика, пары живых черных глаз и ста тысяч долларов. Все считали его, конечно, счастливцем.

Молодые проводили медовый месяц среди блестящего, избранного общества в прелестной вилле на берегу озера Поншартрена, когда однажды Огюстену Сен-Клеру подали письмо с адресом, написанным столь знакомым почерком. Ему подали его в ту минуту, когда он, окруженный многочисленным обществом, с увлечением предавался блестящей и остроумной беседе. При виде этого почерка лицо его покрылось смертельной бледностью, но он сохранил присутствие духа и окончил шутливый разговор, который вел в эту минуту с сидевшей против него дамой; вскоре после того он вышел из гостиной. Один в своей комнате он распечатал и прочитал это письмо, совершенно теперь бесполезное. Та, которую он так любил, подробно рассказывала ему о преследованиях, каким она подвергалась со стороны семьи своего опекуна, сын которого хотел жениться на ней; в течение долгого времени она совсем не получала его писем, но продолжала писать ему, пока не начала в нем сомневаться; здоровье ее пошатнулось от этих тревог, и только под конец она открыла обман, жертвами которого были они оба. Письмо оканчивалось выражениями надежды и признательности и уверениями в неизмен­ной любви, что было хуже смерти для несчастного молодого человека. Он сейчас же ответил ей:

«Я получил ваше письмо слишком поздно. Я поверил всему, что слышал. Я был в отчаянии. Я женат; все кончено. Забвение — вот все, что остается нам обоим».

Так кончился роман Огюстена Сен-Клера; ему осталась реальная действительность, подобная илу, оставленному на берегу после морского прилива, когда сверкающие голубые волны унесут на себе легкие суда с белыми парусами в море с его тихим журчанием волн, согласными ударами весел и пением рыбаков — плоская, грязная, голая действительность.

В романах сердца людей обыкновенно разбиваются — они умирают, и этим все кончается. Но в действительности мы не умираем даже тогда, когда кругом погибает все, что заставляет любить жизнь. Необходимо пить, есть, одеваться, ходить в гости, продавать, покупать, разговаривать и читать, одним словом исполнять все, что обыкновенно называется жизнью. Все это оставалось Огюстену. Если бы его жена была достойна его, она смогла бы, как это умеют женщины, связать разорванные нити жизни и опять соткать из них светлую ткань. Но Мари Сен-Клер даже не подозревала, что они порваны. Как мы уже говорили, она вся состояла из хорошенького личика, черных глаз и ста тысяч долларов. И ни одно из этих качеств не могло утешить страдающего сердца ее мужа.

Когда Огюстена, бледного как смерть, нашли лежащим на софе и свой расстроенный вид он объяснил внезапной головной болью, она посоветовала ему понюхать нашатырного спирта. Но бледность и головная боль не проходили, и жена его говорила, что никогда не считала мистера Сен-Клера та­ким болезненным, и находила очень неприятным иметь мужа, здоровье которого мешало сопровождать ее в общество; по­являться же там одной было странно, так как они только что обвенчались. Огюстен в душе был рад, что жена его так непроницательна; но по прошествии медового месяца он не замедлил убедиться, что молодая красивая женщина, привык­шая с колыбели к обожанию, может оказаться весьма жестоким тираном в домашней жизни. Мари никогда не отличалась привязчивостью и чуткостью; но и небольшой запас нежного чувства заглушался у нее крайним и бессознательным эгоизмом, безнадежным уже по ее непониманию других требова­ний, кроме ее собственных. С детства она была окружена слугами, единственной заботой которых было предупреждать ее капризы; ей даже не приходила мысль, что они тоже могут иметь известные чувства или права. Ее отец, у которого она была единственным ребенком, не отказывал ей ни в чем, что находилось в пределах человеческой возможности. Когда она появилась в свете, красивая, богатая и знатная, все мужчины вскоре были у ее ног, и она считала Сен-Клера, получившего ее руку, счастливейшим из смертных. Большое заблуждение считать, что бессердечная женщина не требовательна в любви. Никто так безжалостно не требует любви к себе, чем вполне эгоистичная женщина: ее требовательность и ревность вполне пропорциональны ее неумению любить. Поэтому, когда Сен-Клер перестал расточать ей любезности и знаки вни­мания, что делал ранее вследствие привычки к ухаживанию, он увидел, что его султанша вовсе не желала отказаться от услуг своего раба. Последовали потоки слез, недовольные мины и взрывы негодования, затем неудовольствия, колкости и упреки. Добродушный и снисходительный Сен-Клер старался подкупить ее подарками и комплиментами, и когда Ма­ри произвела на свет прелестную девочку, в его сердце про­будилось что-то вроде нежности.

Мать Сен-Клера отличалась чистотою и возвышенностью характера; поэтому он дал дочери ее имя, в надежде, что она будет походить на нее. Жена, угадав его мысль, почувствовала жестокую ревность и смотрела на любовь мужа к дочери с подозрением и неудовольствием: по ее мнению, он отнимал от нее то, что давал дочери. Здоровье ее постепенно слабело. Постоянное бездействие, физическое и умственное, скука и недовольство, в соединении с обычной слабостью, сопровождающей период материнства, в несколько лет превратили эту цветущую, свежую, молодую красавицу в желтую, увядшую и болезненную женщину, мучимую тысячью воображаемых недугов и считавшую себя во всех отношениях самым несчастным и забытым существом в мире.

Жалобам ее не было конца; но излюбленным ее недугом, удерживавшим ее в комнате три дня каждую неделю, была мигрень. Хозяйство, разумеется, перешло в руки слуг, и Сен-Клер находил свой дом очень непривлекательным. Крайне хрупкое здоровье его единственной дочери требовало усиленных забот, и он опасался, чтобы ребенок не пострадал oт беспечности своей матери. Он взял девочку с собой в Вермонт и уговорил свою кузину, Офелию Сен-Клер, переехать к ним. Они возвращались на пароходе домой, когда мы познакомились с ними.

А теперь, пока шпили и купола Нового Орлеана показываются на горизонте, мы должны сказать несколько слово мисс Офелии.

Каждый, кто путешествовал по Новой Англии, должен был заметить в какой-нибудь деревеньке обширный фермерский дом с чистым, поросшим травкой двором, осененным густой зеленью сахарного клена. Он, конечно, вспомнит, каким порядком, тишиной и вечным спокойствием дышит та­кая усадьба. Здесь все прибрано, все на месте; ни одного качающегося колышка в изгороди, ни одной соломинки на зеленом дворе, с кустами сирени под окнами. Он помнит, конечно, просторные, светлые комнаты, где как будто все сделано раз навсегда, и где домашний порядок движется с аккуратностью стоящих в углу старинных часов. В «семейной» сборной комнате, как ее называют, он припомнит шкаф со стеклянными дверцами, в котором в величественном порядке расставлены: «История» Роллина, «Потерянный рай» Мильтона, «Путешествие Пилигрима» Буньяна и семейная Библия, вместе со множеством других книг, столь же величественных и почтенных. В доме нет слуг, но хозяйка в белоснежном чепце и в очках сидит за шитьем среди своих дочерей после обеда, как будто ей нечего делать или все уже сделано, она сама с дочерьми давно уже, в начале дня, окончили уборку; в остальное время, когда бы вы к ней ни заглянули, у нее все готово. На старом полу в кухне нет ни пятнышка; столы, стулья, кухонная посуда никогда не бывают в беспорядке. А между тем здесь каждый день готовится три или четыре раза кушанье, здесь моют, глядят белье и здесь же каким-то тихим и таинственным образом изготовляются десятки фунтов масла и сыру.

На такой ферме и в такой обстановке мисс Офелия провела сорок пять лет своей мирной жизни, когда ее двоюрод­ный брат пригласил посетить его владения на Юге. Хотя она была старшей в большой семье, мать и отец все еще причисляли ее к «детям». Сделанное ей предложение поехать в Новый Орлеан показалось в высшей степени важным всей семье. Старый седовласый отец вынул из книжного шкафа атлас Морза, чтобы с точностью узнать, на какой широте и долготе находится это место, и прочел «Путешествие по Югу и Западу» Флинта, чтобы составить себе ясное представле­ние о природе страны. Добрая мать справлялась с тревогой, хороший ли город этот Орлеан, говоря, что на ее взгляд, «это то же самое, что отправиться на Сандвичевы острова или куда-нибудь к язычникам».

Вскоре у пастора, доктора и в магазине мод мисс Пибоди знали, что мисс Офелия Сен-Клер поговаривает о поездке с двоюродным братом в Новый Орлеан; без сомнения, и вся деревня не замедлила принять участие в этом важном обстоятельстве.

Пастор, сторонник аболиционистских идей, опасался, чтобы этот шаг не был принят южанами в смысле одобрения невольничества; между тем доктор, убежденный колониза­тор,[17]* склонялся к мнению, что мисс Офелия должна ехать и показать орлеанцам, что мы вообще не слишком строго к ним относимся. На самом деле он был убежден, что южане нуждаются в поддержке. Когда наконец отъезд был решен, мисс Офелия была торжественно приглашена на чашку чая ко всем своим друзьям и соседям, и в продолжение двух недель ее планы и надежды разбирались и обсуждались с самым живым интересом.

Мисс Мозли, приглашенная в дом, чтобы помогать в шитье, ежедневно сообщала обществу важные сведения относительно гардероба мисс Офелии. Все говорили с уверенностью, что сквайр Синклер, как его обыкновенно называли соседи, отсчитал пятьдесят долларов, вручил их мисс Офелии и просил ее купить все, что она найдет нужным, и что два новых шелковых платья и шляпка выписаны из Бостона. Относительно целесообразности такого необычайного мнения расходились. Одни находили, что раз в жизни можно позволить себе роскошь; другие, что лучше было бы отослать эти деньги миссионерам. Но все соглашались, что такого зонтика, какой был прислан из Нью-Йорка, никогда еще не видели в этих местах, и что одно платье из плотного шелка могло стоять само по себе, без помощи своей хозяйки. Был слух, и очень правдоподобный, о платках с прошивками и даже обшитых кружевами; уверяли также, что один был вышит по углам; но в этом никто не был уверен, и это так и осталось под сом­нением до сих пор.

Мисс Офелия теперь вся перед нами, в дорожном полот­няном платье, высокая, широкоплечая, с угловатыми форма­ми; лицо у нее худое, с резкими чертами; сжатые губы ука­зывают на привычку принимать определенное мнение о каждом предмете; черные проницательные глаза осматривают окружающее и как бы беспрестанно ищут, не надо ли для кого-нибудь что-нибудь сделать.

Все ее движения резки, решительны и энергичны; она мало говорит, но каждое слово ее относится прямо к делу. По своим привычкам она была олицетворением порядка, ак­куратности и точности, как часы или поезд железной дороги; она с чувством презрения относится к тем, кто не походит на нее в этом отношении. Самый страшный грех, самое ужасное зло определяются для нее словом «беспорядок». Ее окончательное и высшее презрение заключалось в усиленном подчеркивании слова «беспорядочный», которым она обозначала все способы действия, не имевшие прямого и непосредственного отношения к выполнению ясно сознаваемой цели. Люди, ничего не делающие, не знающие с точностью, что им следует делать, или же не умеющие взяться за дело, внушали ей полное презрение; оно выражалось не столько словами, сколько суровым молчанием, как будто она не удостаивала даже говорить об этом.

Благодаря своему твердому, энергичному и ясному уму, она была очень сильна в истории, знала старых английских классиков и в известных узких пределах мыслила здраво. Ее религиозные взгляды были вполне выработаны, обозначены ярлычками и собраны, как свертки в ее сундуке; их было ровно столько, сколько нужно, и не могло быть ни одного лишнего. Таковы же были ее воззрения в области жизни, как, например, в хозяйстве со всеми его отраслями и в различных политических отношениях ее родной деревни. Но в основе ее характера и убеждений глубже и шире всех остальных нахо­дился главный ее принцип — добросовестность. Нигде это чувство так не распространено, как у женщин Новой Англии. Подобно гранитной формации, его можно найти как на значительной глубине, так и на вершинах высочайших гор.

Мисс Офелия была слепой рабой долга; раз «путь долга», по ее выражению, был перед нею, ни огонь, ни вода не могли удержать ее: она бросилась бы в колодец или в жерло заряженной пушки, если бы была уверена, что там лежит ее путь.

Но ее идеал исполнения долга был так высок, так обширен, касался таких мелочей и так мало считался с человеческими слабостями, что, несмотря на геройские усилия, она не могла достичь его в действительности и потому страдала, чувствуя свое несовершенство. Это придавало строгий, отчасти мрачный характер ее религиозности.

Но каким образом могла мисс Офелия ужиться с Огюстеном Сен-Клером, веселым, живым, неаккуратным, непра­ктичным скептиком, попиравшим с таким презрительным равнодушием все самые дорогие привычки и убеждения своей кузины?

Сказать правду — мисс Офелия любила его. Когда он был мальчиком, она обучала его катехизису, чинила его пла­тье, причесывала волосы и вообще следила за его воспитани­ем. В ее сердце были чувствительные струны, и Огюстен завладел ими вполне. Поэтому ему легко было убедить кузину, что «путь долга» ведет в Новый Орлеан и что она должна принять на себя заботы об Еве и спасти дом от разорения, грозившего ему вследствие слабого здоровья хозяйки.

Мысль о доме, лишенном человека, способного вести его, тронула ее сердце; она полюбила прелестную девочку, которую невозможно было не полюбить. Хотя мисс Офелия смо­трела на Огюстена, как на язычника, она любила его, смеялась его шуткам и совершенно закрывала глаза на его слабости. Все остальное в характере мисс Офелии читатель узнает из личного знакомства с нею.

Мы застаем ее в своей каюте, окруженною множеством больших и малых саквояжей, ящиков и корзин, находившихся на ее ответственности, которые она связывает, укладывает или стягивает с самым серьезным видом.

— Ева, дитя мое, сосчитала ли ты свои вещи? Конечно, нет; дети никогда этого не делают! Вот пестрый мешок — раз; вот синяя картонка с твоей новой шляпой — два; кле­енчатый мешок — три; моя рабочая шкатулка — четыре; картонка — пять, эта маленькая — шесть и чемоданчик — семь. Куда ты дела свой зонтик? Дай мне его; я заверну его в бумагу и свяжу вместе с моим. Вот теперь хорошо.

— Тетя, зачем это? Ведь мы прямо пойдем домой.

— Чтобы он не запачкался, дитя мое. Надо заботиться о своих вещах, если хочешь, чтобы у тебя что-нибудь было. Кстати, Ева, твой наперсток убран?

— Право, я не знаю, тетя.

— Хорошо, не беспокойся об этом, я пересмотрю твою шкатулку — наперсток, воск, две катушки, ножницы, ножи­чек, игла. Хорошо, положи это сюда. Как же ты делала, когда была одна с папой? Я думаю, ты теряла все, что у тебя было?

— Правда, тетя, я много теряла, а когда мы где-нибудь останавливались, папа покупал мне новые вещи.

— Какой ужас, дитя мое! Разве так делают?

— Это так легко, милая тетя! — сказала Ева.

— Это — страшный беспорядок! — воскликнула тетка.

— Тетя, что мы будем делать? Этот чемодан слишком набит и не запирается.

— Ондолжензапереться, — сказала тетка, с решитель­ным видом генерала втискивая в него вещи и вскакивая на крышку; маленькая щель все-таки оставалась.

— Встань сюда, Ева, — сказала мисс Офелия решитель­но, — что было сделано раз, может быть сделано и другой. Этот чемодан сделан для того, чтобы запираться, значит, тут не о чем говорить.

Вероятно, испуганный таким решительным заявлением, чемодан уступил. Язычок замка плотно вошел в отверстие, мисс Офелия повернула ключ и с торжеством положила его в карман.

— Ну вот, мы готовы. Где же твой папа? Я думаю, пора выносить вещи. Поди, Ева, и посмотри, где папа.

— Он там, возле мужской каюты, чистит апельсин.

— Он, вероятно, не знает, что мы скоро приедем, — сказала тетка, — лучше сбегай и скажи ему.

— Папа никогда не торопится, — сказала Ева, — и мы еще не подошли к пристани. Но выйдите на галерею, тетя; смотрите, вот наш дом, вот наша улица.

Пароход, свистя и пыхтя, как усталое чудовище, приготовился занять место среди многих пароходов у набережной. Ева радостно указывала шпили, купола и памятники родного города.

— Да, да, милая моя, это очень красиво, — сказала мисс Офелия, — но, Боже, пароход остановился, где же твой отец?

Началась обычная суматоха у пристани: слуги сновали во все стороны, носильщики спорили из-за багажа, женщины звали своих детей, и густая толпа любопытных толпилась у пристани.

Сложив вещи в кучу самым аккуратным образом, мисс Офелия села на одном из сундуков, твердо решившись защищать свое имущество до конца.

— Прикажете взять ваш чемодан, сударыня? — Прикажете вынести багаж? — Позвольте взять ваши вещи, миссис! — кричали ей со всех сторон.

Но она сидела прямо, с мрачной решимостью, держала на коленях сверток с зонтиками и на все эти предложения отвечала так, что могла смутить кого угодно, высказывая Еве в промежутках свое удивление — «о чем думает ее отец?». Он не мог, конечно, упасть с парохода, но, вероятно, что-нибудь случилось. В ту минуту, когда она начинала уже приходить в отчаяние, он появился, со своим обычным спокойным видом доедая апельсин, половину которого он отдал Еве.

— Ну, кузина, надеюсь, вы готовы?

— Я давно готова и жду вас уже целый час, — сказала мисс Офелия, — я начала беспокоиться за вас.

— А! Хорошо! Вот славный парень, — сказал Сен-Клер, заметив носильщика. — Прекрасно! Вот и карета по­дана; да и толпа немного уменьшилась, мы будем иметь воз­можность высадиться, как подобает христианам, без опасения быть измятыми. Вот, — продолжал он, обращаясь к носильщику, — возьмите эти вещи!

— Я только взгляну, как он их положит, — сказала мисс Офелия.

— Полноте, кузина, зачем это! — возразил Сен-Клер.

— Во всяком случае, я возьму сама вот это и это, и еще ту коробку, — сказала мисс Офелия, хватая три картонки и маленький мешок.

— Милейшая вермонтка, — сказал Сен-Клер, — это положительно невозможно; вы должны хоть немного считать­ся со здешними обычаями. С этими вещами в руках вас при­мут за горничную. Оставьте, дайте их этому человеку: он их понесет с такой осторожностью, как если бы это были яйца.

Мисс Офелия с отчаянием отдала кузену эти сокровища и не успокоилась, пока не нашла их в полном порядке уло­женными в карете.

— А где же Том? — спросила Ева.

— На козлах, милочка. Я его поднесу маме, как умило­стивляющую жертву. Он искупит вину того пьяницы, кото­рый опрокинул ее прошлый раз.

— О! Том будет прекрасным кучером. Он никогда не пьет.

Карета остановилась перед старинным домом странного полуфранцузского, полуиспанского стиля, образцы которого встречаются еще в некоторых местах Нового Орлеана. Большое четырехугольное здание окружало, по-мавритански, вну­тренний двор, в который карета въехала через ворота со стрельчатым сводом. Двор этот был чрезвычайно живописен: с четырех сторон его шли широкие галереи; маленькие арки, легкие колонны и грациозные арабески уносили воображение к тем поэтическим временам, когда восточная фантазия ца­рила в Испании. Посредине двора струя фонтана падала в бассейн белого мрамора, густо обсаженный душистыми фиалками. Золотые и серебряные рыбки играли в его прозрачной воде, сверкая на солнце, как живые драгоценные камни. Дорожка, вымощенная фантастической мозаикой из разноцвет­ных камней и окаймленная лужайкой, покрытой бархатным зеленым дерном, шла кругом фонтана, а за нею — усыпанная песком дорога для экипажей. Два больших апельсиновых де­рева, покрытых цветами, распространяли тень и аромат; в вазах из белого мрамора, окружавших лужайку, росли редкие тропические растения. Большие гранатовые деревья, с блестящими листьями и огненными цветами, арабский жасмин, серебристые звездочки которого выделялись на темной листве, гераниум, роскошные розовые кусты, сгибающиеся под тяжестью цветов, золотистый жасмин, благоухающая вербена — смешивали свои краски и ароматы; то здесь, то там возвышалось старое таинственное алоэ, с оригинальными тол­стыми листьями, как старый волшебник, спокойный в своем вещем величии среди менее долговечных цветов и благоуханий.

Галереи вдоль стен были украшены занавесями из какой-то мавританской ткани, спускавшимися, по желанию, для защиты от солнечных лучей. В целом все это имело роскошный и романтический вид.

Когда карета въехала во двор, Ева напоминала птичку, стремящуюся вырваться из клетки, — так много в ней было шумной радости.

— Ну, разве не красота, не прелесть мой дом, мой доро­гой дом? — спросила она мисс Офелию. — Ведь, правда, прелестно?

— Да, это красиво, — отвечала мисс Офелия, выходя из кареты, — хотя мне это кажется устарелым и языческим.

Том, сойдя с козел, осматривался кругом с тихой и глу­бокой радостью. Вспомним, что негры привыкли к самой пышной и прекрасной природе и что в глубине сердца у них всегда есть страсть к богатству, блеску и поэзии. Эта страсть, соединенная с неразвитым вкусом, часто навлекает на них насмешки более холодной и положительной белой расы.

Сен-Клер, в глубине души обожавший поэзию и красоту, улыбнулся замечанию мисс Офелии и, повернувшись к Тому, лицо которого сияло от восторга, сказал:

— Что, любезный друг, это, кажется, тебе нравится?

— Да, хозяин, здесь очень хорошо, — ответил Том.

Тем временем вещи были сняты и экипаж отпущен; толпа мужчин, женщин и детей всех возрастов бежала по галереям сверху и снизу посмотреть на приезд своего господина. Впе­реди всех был молодой мулат, весьма элегантного вида, оде­тый по последней моде. Грациозно размахивая надушенным батистовым платком, он употреблял все усилия, чтобы оттеснить толпу слуг на другой конец веранды.

— Назад, прочь! Мне стыдно за вас! Разве вы можете вторгаться в семейную жизнь господина в первую минуту его приезда?

Эта речь, сказанная с большим достоинством, по-видимому, сконфузила негров, и они остановились на почтительном расстоянии, кроме двух рослых носильщиков, которые начали вносить багаж.

Когда Сен-Клер расплатился с кучером, то, благодаря искусным распоряжениям мистера Адольфа, перед ним стоял только сам мистер Адольф, в белых панталонах и атласном жилете, украшенном золотой цепью, и кланялся с необыкно­венным изяществом.

— А! Это ты, Адольф! Как поживаешь, любезный? — сказал ему хозяин, протягивая руку, в то время как Адольф очень удачно произнес приветствие, приготовленное за две недели.

— Хорошо, хорошо, — похвалил его Сен-Клер, проходя с обычным видом небрежной насмешки, — это прекрасно составлено, Адольф. Присмотри за вещами, я выйду к людям через минуту.

С этими словами он провел мисс Офелию в большую гостиную, выходившую на веранду.

Пока все это происходило, Ева впорхнула, как птичка, через гостиную в маленький будуар, также выходивший на веранду. Высокая бледная женщина, с черными глазами, приподнялась с софы.

— Мамочка! — вскрикнула Ева с восторгом, бросаясь к ней на шею и осыпая ее поцелуями.

— Довольно, дитя мое, осторожнее, у меня заболит голова! — сказала мать, поцеловав ее с томным видом.

Сен-Клер подошел к жене и, в свою очередь, поцеловал ее, как подобает здороваться с женой доброму супругу; потом он представил ей свою кузину. Мари подняла на нее свои большие глаза с некоторым любопытством и приветствовала ее с томной учтивостью. В дверях теснилась толпа слуг, и впереди всех стояла мулатка средних лет, весьма почтенной наружности, вся дрожавшая от радостного ожидания.

— А вот и Мамми! — воскликнула Ева, пролетев через комнату и бросившись к ней на шею, она поцеловала ее несколько раз.

Эта женщина не говорила, что у нее может заболеть голова; напротив, она сжимала девочку в своих объятиях, сме­ялась и плакала, так что можно было усомниться в ее здравом рассудке. Освободившись из ее объятий, Ева перебегала от одного к другому, жала им руки и целовала их с таким видом, что мисс Офелию едва не стошнило, как она говорила потом.

— Однако вы, южане, делаете то, что для меня было бы невозможно.

— Что же, например? — спросил Сен-Клер.

Я, конечно, стараюсь быть приветливой с каждым и никого не хотела бы обидеть, но чтобы целовать…

— Негров? — прибавил Сен-Клер. — Вы еще не дошли до этого? А?

— Конечно! Как это Ева может?

Сен-Клер засмеялся и вышел из комнаты.

— Эй! Кто тут еще есть? Ну, все вы, Мамми, Джимми, Полли, Салли, рады вы видеть хозяина? — говорил он, по­жимая руки вокруг себя. — Присматривайте за детьми, — прибавил он, наткнувшись на малыша, который ползал на четвереньках, — я могу наступить на кого-нибудь!

Сен-Клер раздавал им мелкие монеты; они смеялись и благодарили его.

— Ну, теперь уходите, как послушные дети, — молвил он наконец.

Вся толпа черных и мулатов исчезла, сопровождаемая Евой, тащившей мешок с яблоками, орехами, конфетами, ленточками, кружевами и игрушками, собранными ею во время обратного путешествия.

Сен-Клер хотел было уже уйти к себе, как заметил сму­щенного Тома, стоявшего тут же и переминавшегося с ноги на ногу, между тем как Адольф, непринужденно облокотясь на перила, рассматривал его в лорнет с развязностью, которой позавидовал бы любой денди.

— Ах, ты, бездельник! — сказал ему господин, сбивая лорнет. — Так-то ты обращаешься с товарищем? Кстати, Адольф, — прибавил он, дотрагиваясь пальцем до атласного вышитого жилета, — мне кажется, это — мой жилет?

— О, сэр! Жилет весь закапан вином! Вам, при вашем положении, невозможно носить его! Это хорошо для бедного негра, как я.

Адольф тряхнул головой и провел рукой по надушенным волосам.

— Ты находишь? — небрежно сказал Сен-Клер. — Я представлю Тома его новой госпоже, а после ты отведешь его в кухню; но, смотри, не внушай ему ни твоей важности, ни твоих правил. Он стоит двух таких бездельников, как ты.

— Хозяин любит шутить, — смеясь, ответил Адольф. — Я в восторге, что хозяин в хорошем расположении духа.

— Пойдем, Том, — сказал Сен-Клер, делая ему знак приблизиться.

Том вошел в гостиную. Он остолбенел при виде бархатных ковров и неслыханной роскоши картин, зеркал, статуй и драпировок. И, как царица Савская перед Соломоном, он в немом изумлении боялся даже ступить на ковер.

— Посмотрите, Мари, — сказал Сен-Клер своей жене, — я купил вам наконец порядочного кучера; он всегда будет трезв и будет возить вас, как погребальные дроги, если вы хотите. Откройте же глазки и посмотрите на него. Не говорите больше, что я не думаю о вас, когда уезжаю.

Мари, лежа, открыла глаза и взглянула на Тома.

— Я уверена, он пьяница, — сказала она.

— Ни в каком случае, благочестие и трезвость гарантированы.

— Я желала бы, чтобы все так было, но не надеюсь на это.

— Адольф, — сказал Сен-Клер, — уведи Тома вниз и помни, что я тебе говорил.

Адольф исчез с легкой грацией; Том последовал за ним своей тяжелой поступью.

— Это настоящий бегемот, — сказала Мари.

— Послушайте, Мари, — обратился к ней Сен-Клер, садясь на табуретку около софы, — будьте добрее и скажите мне что-нибудь ласковое.

— Вы оставались две недели дольше, чем я рассчитывала, — возразила молодая женщина, делая гримасу.

— Разве я не писал вам, что меня задержало?

— Такое короткое, холодное письмо.

— Господи! Почта уходила: я мог написать только это или — ничего.

— Вечно то же самое: всегда почему-нибудь ваши поездки бывают очень длинными, а письма — короткими.

— Посмотрите-ка на это, — сказал Сен-Клер, вынимая из кармана изящный бархатный футляр и открывая его, — вот подарок, который я привез вам из Нью-Йорка.

То был прекрасный дагерротип, изображавший Еву и ее отца, сидевших рядом рука об руку.

Мари посмотрела с разочарованным видом.

— Кто вам посоветовал принять такую неловкую по­зу? — спросила она.

— Поза — это дело вкуса, но как вы находите сходство?

— Если вы не обращаете внимания на мое мнение отно­сительно одного, оно вам будет безразлично и относительно другого, — ответила она, закрывая дагерротип.

«Противная женщина!» — подумал Сен-Клер и громко прибавил:

— Полно, Мари, не капризничайте! Что вы скажете в самом деле о сходстве?

— Как это деликатно с вашей стороны, Сен-Клер, заста­влять меня говорить и смотреть на разные пустяки, когда вы знаете, что я весь день пролежала с головной болью. С того времени, как вы приехали, здесь такой шум, что я просто умираю.

— Вы подвержены головным болям? — спросила мисс Офелия, поднимаясь разом из глубины большого кресла, где она спокойно сидела, обозревая каждую вещь и высчитывая ее стоимость.

— Да, я настоящая мученица, — сказала миссис Сен-Клер.

— Чай из можжевеловых ягод помогает от головной боли; по крайней мере, так говорила Августа, жена диакона Абраама Перри, а она умеет ухаживать за больными.

— Я прикажу собрать в деревне первые ягоды можжевельника, как только их можно будет достать, — серьезно сказал Сен-Клер, дергая за шнурок звонка. — А пока вам, вероятно, нужно отдохнуть с дороги, кузина. Адольф, позови сюда кормилицу.

Почтенная мулатка, которую так нежно целовала Ева, вскоре вошла в красно-желтом тюрбане на голове, привезенном ей девочкой, которая собственными руками надела его ей — на голову.

— Мамми, — сказал Сен-Клер, — я поручаю тебе позаботиться о леди; она устала, и ей нужен отдых. Проведи мисс Офелию в ее комнату и позаботься, чтобы у нее было все нужное.

И мисс Офелия отправилась вслед за кормилицей.