Статуэтки и картины в комнате Евы были закрыты белой кисеей, и здесь слышались только сдержанное дыхание и заглушенные шаги; свет торжественно проникал сквозь опущенные шторы.

Постель была окутана белым, и на ней, под изображением ангела, лежала маленькая девочка, заснувшая вечным сном.

Она лежала, одетая в простое белое платье, какие носила обыкновенно. Розовые лучи солнца, проникавшие через за­навески, обливали теплым светом застывшее личико умершей. Глядя на ее длинные ресницы, опущенные на прозрачно-бе­лые щеки, и слегка приподнятую голову, ее можно было бы принять за спящую, если бы не особое таинственное и небес­ное выражение, разлитое в ее чертах: сочетание священного покоя и радости, которые Господь дает тем, кого Он любит.

«Для таких, как ты, нет смерти, дорогая Ева! Для них не существует ни мрака ни теней смерти; они гаснут, как утрен­няя звезда в золотых лучах зари. Ты достигла победы без битвы и венца без борьбы».

Так думал Сен-Клер, стоя со скрещенными руками около усопшей и глядя на нее. Впрочем, можно ли передать его мысли с той минуты, как чей-то голос произнес «скончалась»; для него наступил какой-то страшный туман, какие-то трево­жные сумерки. Он слышал голоса кругом. Ему задавали во­просы, и он отвечал на них; у него спрашивали, когда он назначит похороны и где ее будут хоронить, он нетерпеливо возражал, что это ему все равно.

Адольф и Роза убирали комнату; несмотря на их обычное легкомыслие и ребячество, у них были нежные и чувствитель­ные сердца; в то время как мисс Офелия заботилась о поряд­ке, они придавали мягкий и поэтический оттенок убранству комнаты, лишавший ее мрачного и унылого вида, каким обы­кновенно отличаются комнаты умерших в Новой Англии.

Повсюду были цветы, белые, нежные и ароматные, с изящно поникшими лепестками. На столике Евы, покрытом скатертью, в ее любимой вазе, стояла белая полураспустившаяся махровая роза. Складки занавесей и драпировок были расположены Адольфом и Розой с тем особенным вкусом, какой свойствен неграм.

Пока Сен-Клер находился возле постели дочери, погру­женный в размышления, Роза проскользнула в комнату с кор­зиной белых цветов. Заметив своего господина, она отступила и остановилась на почтительном расстоянии. Но, видя, что он безучастен ко всему окружающему, она приблизилась, чтобы украсить цветами смертное ложе. Сен-Клер видел, как во сне, что она положила ветку жасмина между пальчиками ребенка и разместила на постели цветы с замечательным вкусом.

Дверь отворилась снова, и появилась Топси с глазами, распухшими от слез, что-то пряча под передником.

Роза сердито погрозила ей рукой, но та уже вошла в комнату.

— Уйди! — резко прошептала Роза. — Тебе здесь не­чего делать!

— Позвольте мне войти! Я принесла цветок, такой кра­сивый цветок! — сказала умоляющим голосом Топси, пока­зывая едва распустившуюся чайную розу. — Позвольте мне только положить возле нее.

— Уходи прочь! — повторила Роза еще более решительно.

— Оставьте ее! — прервал Сен-Клер, топнув ногой. — Пусть она войдет.

— Роза притихла, и Топси положила свое приношение к ногам тела маленькой госпожи, но вдруг, пронзительно вскри­кнув, она бросилась на пол около постели с громким плачем.

Мисс Офелия поспешно вошла в комнату и пыталась под­нять и успокоить ее, но все было напрасно.

— О, мисс Ева! Отчего я не умерла! Я хотела бы уме­реть!

Услышав этот крик дикого отчаяния, Сен-Клер почувст­вовал, что к его бледному, как мрамор, лицу прилила кровь и в глазах брызнули первые слезы со смерти Евы.

— Встань, дитя мое, — сказала мисс Офелия мягким голосом, — не плачь так, мисс Ева на небе, она ангел теперь.

— Но я не могу видеть ее! — вскричала Топси. — Я никогда ее больше не увижу!

И она зарыдала вновь. Наступила минута молчания.

— Она говорила, что любит меня, — продолжала Топ­си, — она говорила это… О милая! Милая! Теперь уже ни­кого больше у меня не осталось, никого!

— Это правда, — сказал Сен-Клер. — Постарайтесь, кузина, утешить это бедное создание, — обратился он к мисс Офелии.

— Лучше бы мне не родиться на свет, — причитала Топси, — зачем я родилась! И не знаю, зачем я живу!

Мисс Офелия ласково, но твердо велела ей подняться и вывела ее из комнаты; на глазах ее были слезы.

— Топси, бедное дитя мое, — сказала она, отведя ее в свою комнату, — не отчаивайся! Я также могу любить тебя, хоть я и не похожа на нашу дорогую малютку; я научилась у нее любить так, как велел Христос; я могу любить тебя и люблю, верь мне, я помогу тебе сделаться доброй христиан­ской девочкой.

Голос мисс Офелии выражал больше, чем ее слова, а искренние слезы, катившиеся по ее лицу, были еще более убедительны. С этой минуты она овладела сердцем этого одинокого ребенка, сохранив свое влияние навсегда.

«О, моя Ева! — думал между тем Сен-Клер. — Твое краткое пребывание на земле принесло столько добра! А я! Какой отчет дам я за долгие годы моей жизни?!»

В комнате по-прежнему слышался легкий шум шагов и тихий шепот приходивших бросить последний взгляд на умер­шую. Потом внесли гробик… Начались похороны. Перед крыльцом останавливались кареты, и посторонние являлись в залу; виднелись белые ленты и шарфы, развевался креп и траурные платья; читали Библию; произносили молитвы… Сен-Клер ходил взад и вперед и двигался, как человек, вы­плакавший все свои слезы. До последней минуты он видел только одно — золотистую головку в гробу, но вскоре ее закрыли кисеей; крышка опустилась, и он последовал за дру­гими в глубину сада, к той дерновой скамейке, куда Том часто носил девочку, укачивая ее своими песнями. Там была вырыта маленькая могилка. Сен-Клер стоял на краю и рас­сеянно смотрел вниз; он видел, как опустили гробик; смутно слышал, как произносили торжественные слова: «Я воскре­сение и жизнь; верующий в Меня, хотя и умрет, будет жить»[29]; и когда гробик покрылся землей и могила была за­сыпана, он не мог поверить, что его маленькую Еву скрыли от его глаз.

И действительно, это была не Ева, но лишь хрупкая обо­лочка светлой бессмертной души ее, которая восстанет в день пришествия Христа.

Затем, удрученные горем, все вернулись в этот дом, ко­торый никогда более ее не увидит. В комнате Мари шторы были спущены; лежа в постели, она рыдала и стонала в не­удержимом горе, поминутно требуя всех домашних слуг. Что касается последних, то им, конечно, некогда, да и незачем было плакать. Это было ее горе, и она была вполне убеждена, что никто не хотел и не мог чувствовать так, как она.

— Сен-Клер не уронил ни одной слезы, — говорила она, — он не выказал никакого сочувствия, и его бессерде­чность и равнодушие изумительны, потому что он должен знать, как она страдает.

Люди — настолько рабы своих внешних впечатлений, что многие в доме, действительно, думали, что больше всех го­рюет их госпожа, особенно, когда с ней начались истериче­ские припадки, когда послали за доктором и она объявила, что умирает. Все бегали взад и вперед, носили горячие бу­тылки, грели фланель, и вся эта суета отвлекала мысль от тяжкой утраты.

Что касается Тома, то наполнявшее его сердце скорбное чувство неудержимо влекло его к господину. Он следовал за ним повсюду, провожая его грустным взглядом; когда же бледный и молчаливый Сен-Клер сидел в комнате Евы перед открытой маленькой Библией, хотя блуждающий взгляд его не мог различить ни одного слова, — в его остановившихся сухих глазах Том видел больше горя, чем во всех криках и жалобах Мари.

Через несколько дней семейство Сен-Клеров возврати­лось в город. Огюстен, совершенно измучившийся за это вре­мя, жаждал перемены обстановки, чтобы дать мыслям другое направление. Они покинули ради этого дом, сад, маленькую могилку и вернулись в Новый Орлеан. Сен-Клер бродил по городу с озабоченным видом, стараясь хлопотами и суетой заполнить пустоту сердца. Знакомые, встречавшие его на улице или в кафе, узнавали об его потере только по крепу на шляпе — там он по-прежнему разговаривал, улыбался, читал газеты, рассуждал о политике и делах. Кто мог знать, что под этой спокойной и улыбающейся внешностью скрывается сердце, мрачное и безмолвное, как могила.

Странный человек Сен-Клер, — жаловалась Мари мисс Офелии. — Я думала прежде, что если он вообще спо­собен любить кого-нибудь, то это нашу дорогую маленькую Еву, но он, по-видимому, очень легко забыл ее. Я не могу заставить его говорить о ней. Право, я думала, что в нем больше чувства.

— Спокойные воды — самые глубокие, говорят, — возразила мисс Офелия многозначительным тоном.

— О, я не верю этому: когда чувство есть, его всегда выказывают. Но иметь его — большое несчастие! Я предпо­чла бы походить на Сен-Клера, потому что моя чувствитель­ность убивает меня.

— Как вам угодно, сударыня, а масса Сен-Клер ходит точно тень. Говорят, он и не кушает вовсе, — вмешалась в разговор Мамми, — и я знаю, что он не забывает мисс Еву. Да и кто мог бы позабыть этого ангела Божьего! — приба­вила она, утирая слезы.

— Во всяком случае, он вовсе не заботится обо мне; я не слышала от него ни одного слова сочувствия, а он должен бы знать, что в подобном случае мать страдает гораздо более, чем отец.

— Каждому известна лишь горесть собственного серд­ца, — серьезно произнесла мисс Офелия.

— Вот именно. Я одна только знаю, что я испытываю; никто не имеет об этом понятии. Ева меня понимала, но ее нет более!

— И, откинувшись на спинку кресла, Мари принялась без­утешно рыдать.

Мари принадлежала к числу тех злополучных натур, для которых безвозвратно потерянный предмет приобретал зна­чение, какого ранее он никогда не имел. Во всем, что ей принадлежало, она замечала только одни недостатки, но, ли­шившись чего-либо навсегда, она не переставала сожалеть об этом.

Пока в гостиной шли такие разговоры, совершенно иная беседа происходила в библиотеке Сен-Клера.

Том, заботливо следивший за каждым движением своего господина, видел, как он вошел в свою библиотеку. Прождав напрасно несколько часов его выхода, он решил войти туда под каким-нибудь предлогом. Тихо отворив дверь, он увидел Сен-Клера лежащим ничком на софе в дальнем конце ком­наты; возле него лежала раскрытая Библия Евы. Том подо­шел и в нерешительности остановился около софы; в это вре­мя Сен-Клер поднял голову. Искренняя грусть честного лица Тома, умоляющее выражение которого проявляло столько преданности и сочувствия, тронула сердце господина; он по­ложил свою руку на руку Тома и склонил к нему голову.

— Ах, Том, мой добрый! Мир пуст, как яичная скорлупа.

— Я знаю это, хозяин, давно знаю, — проговорил Том. — О, если бы только хозяин мог смотреть на небо, туда, где находится наша дорогая мисс Ева, возле Господа Иисуса!

— Ах, Том, я смотрю и ничего не вижу: все темно, когда я поднимаю глаза!

Том глубоко вздохнул.

— Видеть дано, кажется, только детям и чистым и про­стым душам, как твоя, — сказал Сен-Клер. — Почему так?

«Ты утаил это От мудрых и разумных и открыл младенцам, такова была Твоя воля, Отче!»[30]— прошептал Том.

— Том, я не верю, я не могу верить; я привык сомне­ваться во всем. Я хотел бы верить Библии, но не могу…

— Дорогой хозяин, молитесь Спасителю. Говорите: «Я верю, Господи, помоги моему неверию»[31].

— Кто знает о чем бы то ни было определенно и может утверждать что бы то ни было? — задумчиво сказал Сен-Клер, как бы говоря сам с собою. — Все эти глубоко тро­гательные выражения веры и любви у моей Евы, быть может, были лишь одним из проявлений столь же изменчивых чело­веческих чувств? Быть может, они не были реальными и исчезли вместе с ее последним вздохом? И нет более ни Евы, ни неба… ничего?

— Дорогой хозяин! Все это есть, я знаю, я уверен в этом, — сказал Том, упав на колени. — Верьте и вы, доро­гой хозяин, верьте этому!

— Как можешь ты знать, Том, что есть Христос? Ведь ты никогда не видел Его?

— Я чувствую Его в моей душе; я и сейчас Его чувствую. Хозяин! Когда меня продали, когда разлучили меня с моей женой и детьми, я совсем упал духом; мне казалось, что у меня ничего не осталось более, но Спаситель наш был возле меня и сказал мне: «Не бойся, Том!» Он дал радость и свет бедной душе несчастного раба и водворил в ней мир. Я так счастлив, я люблю всех, предаю себя Спасителю и рад испо­лнить Его волю, как Ему угодно и где Ему угодно. Я знаю, что это не от меня, так как я слабое, ничтожное создание; это исходит от Господа, и я знаю, что Он готов утешить и хозяина!

Том говорил прерывающимся голосом, со слезами на гла­зах. Сен-Клер положил голову на плечо невольника и пожал его грубую верную руку.

— Ты любишь меня, Том?

— Я сегодня же отдал бы жизнь, чтобы увидеть вас христианином.

— Бедный безумец! Я не достоин любви такого честного и доброго сердца, как твое.

— О, хозяин! Не только я люблю вас, Иисус Христос также вас любит!

— Откуда ты знаешь это, Том? — спросил Сен-Клер.

— Чувствую в душе, хозяин! «Любовь Господа превос­ходит понимание человека»[32].

— Странная вещь, — сказал Сен-Клер, отвернув­шись, — история человека, умершего восемнадцать веков то­му назад, может так действовать на людей! Но это был не че­ловек, — быстро прибавил он. — Человек никогда не имел бы такой сильной и продолжительной власти! Отчего не могу я верить, чему учила меня мать?! Отчего я не могу молиться, как в детстве?!

— Если бы хозяин захотел только! Как хорошо было слушать, когда мисс Ева читала эту главу! Если бы хозяин был добр прочесть мне ее. Никто больше не читал мне с тех пор, как ее не стало.

— Эта глава, одиннадцатая в Евангелии Иоанна, заключала трогательный рассказ о воскрешении Лазаря. Сен-Клер про­чел ее громко, останавливаясь несколько раз, охваченный во­лнением. Спокойная фигура Тома, на коленях, со сложенны­ми руками, была проникнута выражением глубокого благоговения, доверчивости и любви.

— Том, — спросил его господин, — значит, все это для тебя существует в действительности?

— Я как будто вижу все это, хозяин, — ответил Том.

— Хотел бы я смотреть твоими глазами.

— Дай, Господи, чтобы это так было!

— Но ты ведь знаешь, Том, что я гораздо образованнее тебя; что, если я скажу тебе, что я не верю тому, что написано в Библии?

— О, хозяин! — произнес Том, поднимая руки с умоля­ющим жестом.

— Это не поколеблет твоей веры?

— Ни на одну минуту.

— Но разве я не лучше знаю обо всем, чем ты?

— Хозяин, разве вы не слышали, что «Он открывает младенцам то, что скрывает от мудрых и разумных»?[33]Но ведь хозяин говорил не серьезно, не правда ли? — с тревогой спросил Том.

— Нет, Том, не серьезно. Я не отрицаю Библии. Верить ей есть основания, я знаю, но тем не менее я еще не верю. Это действие дурной и тяжелой привычки.

— Если бы только хозяин стал молиться!

— Почему ты думаешь, что я этого не делаю?

— Так хозяин молится?

— Я молился бы, если бы чувствовал, что там есть Кто-то, когда я молюсь. Том, помолись ты и покажи мне, как надо это делать.

Сердце Тома было переполнено, оно излилось в молитве, как долго сдерживаемые воды. Ясно было одно: Том верил, что тут был Кто-то, чтобы услышать его. Сен-Клер чувство­вал себя почти перенесенным к вратам неба этим потоком любви и веры. Он как будто приблизился к Еве.

— Благодарю тебя, мой добрый, — сказал он, когда Том поднялся. — Мне приятно тебя слушать; но теперь оставь меня одного; в другой раз мы поговорим еще.

Том тихо удалился.