Контора продажи невольников! Быть может, у некоторых из наших читателей одно это название вызовет ужасные представления, нечто вроде отвратительного вертепа, ужасного, мрачного тартара…

Вы ошибаетесь, простодушные друзья! В наше время лю­ди изобрели искусство грешить ловко и благопристойно, не возмущая глаз и чувств порядочного общества. Человеческий товар высоко ценится на рынке; чтобы выставить его на про­дажу при выгодных условиях, его хорошо кормят, хорошо одевают и опрятно содержат… Невольничья контора в Новом Орлеане снаружи ничем не отличается от всех других домов, содержится она чисто, и под ее навесом вы ежедневно можете видеть стоящих рядами мужчин и женщин, служащих выве­ской живого товара, продаваемого внутри.

Вас любезно приглашают войти посмотреть; там вы нахо­дите мужей, жен, братьев и сестер, отцов, матерей и малень­ких детей, которых можно купить отдельно или вместе, смо­тря по желанию покупателя. Бессмертная душа, искупленная кровью и страданиями Сына Божия в тот таинственный час, когда «содрогнулась земля, расселись камни и открылись мо­гилы»[36], эта душа может быть продана, отдана внаймы и выменена на колониальные товары иди другие продукты, смотря по условиям торговли или прихоти покупателя.

Дня через два после разговора между Мари и мисс Офе­лией, который мы привели, Том, Адольф и человек шесть других невольников Сен-Клера были переданы на нежное попечение смотрителя конторы, мистера Скеггса, чтобы ожи­дать там аукциона, назначенного на следующий день.

У Тома, как и у большинства его товарищей, был с собою довольно большой чемодан с платьем. Их ввели для ночлега в большую комнату, где громко хохотала и шумела толпа людей всех возрастов, размеров и оттенков.

— А! Отлично! Вперед, ребята! Двигайтесь! — говорил мистер Скеггс. — Мои люди всегда веселы! Так, Сэмбо, так! — прибавил он одобрительно, обращаясь к толстому не­гру, который проделывал неприличные шутки, вызывавшие крики и смех товарищей.

Легко себе представить, что Том вовсе не был расположен присоединиться к этим шуткам. Он поставил свой чемодан подальше от шумевшей толпы и сел на него, прислонившись головою к стене.

Торговцы человеческим товаром тщательно поддержива­ют в невольниках шумную веселость с целью заглушить со­знание и заставить забыть о своем положении. С той минуты, как негр продан на северном рынке, и до того времени, когда он попадет на Юг, его владелец систематически старается его школить, прилагая все усилия, чтобы сделать его бесчувст­веннее и грубее. Негроторговец собирает свою партию в Вир­гинии или в Кентукки и сначала везет ее в какое-нибудь удобное, здоровое место, иногда даже на теплые воды, чтобы они поправились. Там они ежедневно получают обильную пищу, а чтобы они не тосковали по родине, для них каждый день играют на скрипке, заставляя плясать. Тот, кто отказы­вается веселиться, кто не может изгнать из сердца памяти о жене, детях и родном доме, отмечается, как упрямый и опа­сный характер; он переносит насмешки и самое дурное обращение, какое может изобрести грубый и необузданный тиран. От рабов требуется постоянная живость, резвость и веселый вид, особенно при посетителях; в них поддерживают надежду найти этим путем хорошего хозяина и напоминают об ужасах сурового наказания, которому они могут подвергнуться, если окажутся не проданными.

— Эй, что этот негр здесь делает? — спросил Сэмбо, подходя к Тому, когда мистер Скеггс вышел из комнаты.

Сэмбо был совершенно черный негр высокого роста, чрезвычайно оживленный, с вечными ужимками и гримасами.

— Что ты тут делаешь? — повторил он, приблизившись к Тому и толкнув его в бок. — О чем раздумываешь? А?

— Завтра меня продадут с аукциона, — спокойно отве­тил Том.

— Продадут с аукциона! Ого! Скажите, пожалуйста! Вот так штука! Я хотел бы быть на твоем месте! Как бы я их всех насмешил! Но, скажите, разве вся эта шайка отправля­ется завтра? — спросил Сэмбо, небрежно кладя руку на пле­чо Адольфу.

— Оставь меня, пожалуйста, в покое, — с отвращением сказал Адольф, отодвигаясь от него.

— Так! Скажите на милость! Вот еще один их ваших белых негров, светло-кофейного цвета, знаете, которые пах­нут одеколоном, — продолжал он, приближаясь к Адольфу и обнюхивая его. — Господи! Как бы он годился к табачному торговцу: продушил бы всю лавку, и торговля поправилась бы, уж поручусь за это!

— Говорю тебе, отстань, слышишь? — крикнул Адольф в бешенстве.

— Господи, как нежны эти белые негры! Посмотрите, на милость!

— И Сэмбо насмешливо стал передразнивать движения Адольфа.

— Разве не так вот? — говорил он. — Важный вид и манеры! Я готов биться об заклад, что мы жили в хорошем доме.

— Да, — с гордостью ответил Адольф. — Мой преж­ний господин мог купить всех вас, не шевельнув пальцем.

— Господи! Посмотрите-ка, какой важный джентльмен!

— Я принадлежал семейству Сен-Клер, — гордо приба­вил Адольф.

— Правда? Пусть меня повесят, если они не рады отде­латься от тебя! Я думаю, они дают тебя в придачу к битой посуде и другим прекрасным вещам, — сказал Сэмбо с вы­зывающей ужимкой.

Взбешенный этим кривляньем, Адольф с яростью бросил­ся на своего противника, ругаясь и нанося удары куда попало. Другие смеялись и кричали; шум этот привлек смотрителя.

— Ну, ребята, не шуметь! — крикнул он, помахивая большим хлыстом.

Все бросились в разные стороны. Лишь Сэмбо, пользовавшийся расположением смотрителя за свое ремесло шута, заговорил с ним, шутовски сгибаясь всякий раз, когда тот делал вид, что хочет вытянуть его хлыстом.

— Господи! Хозяин, это не мы, мы сидели смирно, это — новые… они несносны, то и дело к нам пристают.

Смотритель повернулся к Адольфу и Тому и, недолго думая, наделил их несколькими пинками; затем, приказав всем вести себя хорошо и спать, он вышел.

Пока все это происходит на мужской половине, читателю, может быть, любопытно будет взглянуть, что делается в со­седней комнате, предоставленной женщинам. Там, на полу, в различных положениях, спало множество женщин всех оттен­ков кожи, начиная от цвета блестящего черного дерева до белого мрамора, и всех возрастов, от детского до старческого. Вот прелестная девочка лет десяти, мать которой была про­дана накануне; сегодня некому за нею смотреть, и она пла­кала до тех пор, пока наконец не уснула. Вот старая, исто­щенная негритянка, худощавые и мозолистые руки которой свидетельствуют о тяжелом труде. Завтра ее продадут, как негодную ветошь, хоть за сколько-нибудь. Сорок-пятьдесят других бедных созданий, укутав головы одеялом или платьем, лежат кругом. В углу, поодаль, сидят две женщины, более интересные по внешности.

Одна из них прилично одетая мулатка лет сорока или пятидесяти, с кроткими глазами и приятным лицом. На голове ее высокий тюрбан из яркого шелкового платка лучшего качества; одежда ее хорошо сшита, из дорогой материи. Все это показывает, что с ней обходились ласково и заботливо. Возле нее приютилась, прижавшись к ней, девочка лет пят­надцати: это — ее дочь, квартеронка, о чем легко догадаться по светлому цвету лица, хотя она поразительно похожа на мать: те же черные, кроткие глаза, с более длинными ресни­цами, и вьющиеся каштановые волосы. Она также тщательно одета, а ее маленькие, нежные руки, видимо, не знали тяже­лой работы.

Обе они должны быть проданы завтра в одной партии с невольниками Сен-Клера. Джентльмен, которому они принадлежат и которому будут переданы вырученные за них деньги, член христианской церкви из Нью-Йорка. Получив эти деньги, он пойдет на исповедь и к причастию, установленному его Богом и их Богом, и позабудет о них.

Эти две женщины, которых мы назовем Сусанной и Эммелиной, принадлежали одной доброй и благочестивой даме в Новом Орлеане. Они были ею тщательно воспитаны и обучены, умели читать и писать, им объясняли закон Божий, и участь их была благоприятна, насколько это возможно для невольника. Но всеми делами их госпожи управлял ее един­ственный сын; вследствие небрежности и расточительности он наделал значительных долгов и наконец разорился. Одним из главных его кредиторов была почтенная фирма «Б. и К°» в Нью-Йорке. Доверители «Б. и К°» написали своему пове­ренному в Новый Орлеан, который наложил арест на движимое имущество должника (самую ценную часть его со­ставляли эти две женщины и рабочие плантации). Поверен­ный известил об этом своих доверителей в Нью-Йорке.

Получив это известие, глава фирмы, мистер Б., в качестве христианина и гражданина свободного государства, почувст­вовал себя неловко. Он не переносил торговли невольниками, человеческими душами, но тридцать тысяч долларов, вложен­ных в это дело, были слишком значительной суммой, чтобы пожертвовать ею ради принципа: после долгого размышления, посоветовавшись с теми лицами, которые могли высказаться в его духе, мистер Б. написал своему поверенному, что он уполномочивает его действовать в интересах компании так, как тот найдет нужным.

На другой же день по получении письма в Новом Орлеане Сусанну и Эммелину отправили в контору; там мы и застаем их в ожидании общего аукциона, который должен состояться на следующее утро. Пока лунный свет, проникающий сквозь ре­шетку окна, позволяет вам смутно видеть их, прислушаемся к их разговору. Они плачут, но тихо, чтобы не услышали другие.

— Матушка, положи голову ко мне на колени и попробуй немного заснуть, — говорит девочка, стараясь казаться спо­койной.

— Мне не хочется спать, Эмми! Нет, я не могу! Может быть, это последняя ночь, что мы проводим вместе.

— О, матушка, не говори так! Нас могут продать вместе, кто знает?

— Если бы это касалось других, я говорила бы то же самое, Эмми, но я так боюсь тебя потерять, что вижу только опасность.

Полно, матушка! Этот человек сказал, что у нас обеих хороший вид и что нас легко продать.

Сусанна вспомнила взгляд и слова этого человека. Сердце ее болезненно сжалось при воспоминании, как он глядел на руки Эммелины и, приподняв ее длинные локоны, объявил, что это товар первого сорта. Сусанна, воспитанная христиан­кой и приученная каждый день читать Библию, содрогалась от мысли увидеть свою дочь проданною на бесчестие, подобно каждой матери-христианке, но у нее не было надежды, не было защиты.

— Матушка, как бы хорошо было, если бы мы попали в одну семью, ты кухаркой, а я горничной или швеей. Я уве­рена, что так и будет. Надобно только казаться веселее, рас­скажем все, что мы умеем делать, и, быть может, нас купят вместе, — говорила Эммелина.

— Зачеши завтра волосы гладко, — сказала Сусанна.

— Зачем же, матушка? Такая прическа мне меньше идет.

— Может быть, но так будет лучше.

— Я не понимаю, почему, — возразила девочка.

— В почтенную семью лучше захотят купить девочку простого и скромного вида, чем такую, которая старается нравиться. Я знаю лучше тебя, о чем говорю.

— Хорошо, матушка, я так и сделаю.

— Послушай еще, Эммелина. Если завтра мы с тобой расстанемся навсегда, если меня продадут на одну плантацию, а тебя уведут в другое место, никогда не забывай того, что ты знаешь и чему тебя учила наша госпожа. Возьми с собою Библию, молитвенник, и, если ты будешь верна Господу, Он тебя не оставит.

Бедная женщина говорила это с глубоким, безысходным отчаянием: она знала, что завтра ее несчастная дочь будет принадлежать душой и телом первому встречному мужчине, какому угодно подлому, грубому, грязному и жестокому, лишь бы у него были деньги ее купить; и как может при таких условиях бедный ребенок остаться верным религиозным тре­бованиям? Все это думала она, с мучительной тоской обнимая дочь и глубоко сожалея, что она красива и привлекательна. Самое воспоминание о чистоте и благочестии, в каком она была воспитана, еще более усиливало ее страдания. Теперь ей оставалась только молитва, и она стала молиться. Сколько подобных молитв возносятся к небу из этих невольничьих тюрем, так хорошо содержимых, таких приличных! И Бог услышал их; мы узнаем это в тот день, который близится, ибо сказано: «Кто соблазнит единого от малых сих, тому лучше было бы, если б ему повесили мельничный жернов на шею и потопили его в пучине морской»[37].

Торжественный, мягкий и спокойный свет луны проникает в тюрьму, и тень от оконных решеток ложится на раскинув­шиеся по полу фигуры спящих. Мать и дочь поют вместе жалобным речитативом похоронную песнь невольников:

О, где плачущая Мария,

Где плачущая Мария?

Он ушла в счастливую страну:

Она умерла и ушла на небо,

Она умерла и ушла на небо,

Она пришла в счастливую страну.

Слова эти, кроткие и грустные, пропетые напевом, словно взывающим от земного отчаяния к небесной надежде, звучат стройно и трогательно среди мрачных стен тюрьмы. Обе жен­щины продолжали:

О, Павел и Сила, где они?

О, Павел и Сила, где они?

Они ушли в счастливую страну.

Они умерли и ушли на небо,

Они умерли и ушли на небо,

В счастливую страну.

Пойте, бедные! Ночь коротка, а завтрашний день разлу­чит вас навсегда!

Но вот и утро. Все встали, достойный мистер Скеггс осо­бенно озабочен, — надо готовить партию к аукциону. Быст­рым взглядом окидывает он одежду невольников, велит каж­дому принять более веселый и бодрый вид; наконец все поставлены в круг, для последнего осмотра перед выводом на продажу.

Мистер Скеггс в шляпе из пальмовых листьев, с сигарой в зубах, обходит свой товар, чтобы убедиться еще раз, в хорошем ли состоянии партия.

— Это что такое? — вскрикивает он, останавливаясь пе­ред Сусанной и Эммелиной. — Где твои локоны, девочка?

Девочка робко смотрит на мать, которая, с присущей не­грам ловкой находчивостью, отвечает:

— Я велела ей вчера зачесать волосы гладко и не распу­скать их локонами — это имеет более приличный вид.

— Пустяки, — сказал смотритель и с решительным ви­дом обернулся к девочке, — сейчас поди и распусти локоны! Слышишь? — прибавил он, помахивая тростью, которая бы­ла у него в руке. — И живо возвращайся!.. А ты помоги ей, — сказал он матери. — Эти локоны могут составить разницу в сто долларов при продаже.

***

Под роскошной стеклянной куполообразной крышей прогуливалась взад и вперед по мраморным плитам толпа людей всех наций. В различных местах этого круглого здания вид­нелись эстрады — места для торговцев и оценщиков. Две из них, одна против другой, уже были заняты ловкими малыми, известными мастерами своего дела, умевшими увлекательно, по-французски и по-английски, как знатоки, надбавлять цены на различный товар. Третья эстрада, еще не занятая, с про­тивоположной стороны, была окружена группой невольников, ожидавших начала аукциона. Здесь мы находим негров Сен-Клера — Тома, Адольфа и других; здесь же ожидали своей участи Сусанна и Эммелина, с унылыми и тревожными ли­цами. Множество зрителей и случайных покупателей собра­лось вокруг невольников; их ощупывали, осматривали, спори­ли об их качествах с тою же развязностью, как толпа жокеев спорит о достоинствах лошади.

— Э! Альф! Каким образом вы здесь? — сказал один франт, хлопая по плечу другого такого же щеголеватого мо­лодого человека, который рассматривал Адольфа в лорнет.

— Мне нужен лакей, а я слышал, что здесь продаются невольники Сен-Клера. Я пришел посмотреть…

— Ну, уж я не купил бы никого из людей Сен-Клера! —— сказал первый. — Это до крайности испорченные негры, ужасные нахалы.

— Я не боюсь этого, — возразил второй, — попав в мои руки, они скоро оставят свой важный вид. Они быстро поймут, что имеют дело с иным господином, чем Сен-Клер. Право, мне хочется купить этого молодца — он мне подходит.

— Уверяю вас, что всего вашего состояния не хватит на его содержание, он расточителен, как черт.

— Да, но ваше сиятельство скоро убедитесь, что у меня нельзя быть расточительным. Я заставлю его провести неко­торое время в исправительном доме, и там его быстро вышко­лят, ручаюсь вам. Вы увидите, что это направит его на ис­тинный путь. Решительно, я его покупаю.

Том тревожно вглядывался в теснившихся около него лю­дей, стараясь найти среди них хоть одного, которого он по­желал бы назвать своим господином. Если когда-нибудь вам, любезный читатель, понадобится выбрать из двухсот-трехсот человек того, кто станет вашим полным владыкой, быть мо­жет, вы согласитесь с Томом, что мало таких людей, которым вы могли бы отдаться без страха. Перед Томом мелькали различные типы человеческого рода: высокие и толстые, с хмурыми лицами, маленького роста, худощавые, шумно бол­тавшие; тощие, с выражением суровости; коренастые, грубые, способные схватить себе подобных, как собирают щепки, кла­дя их в корзину или бросая в огонь, — одинаково равнодуш­но, смотря по желанию, но он не видел ни одного, похожего на Сен-Клера.

Незадолго до начала аукциона маленький, толстый, мускулистый субъект, в расстегнутой на груди цветной рубашке и в грязных, потертых панталонах, пробился сквозь толпу с видом человека, твердо решившего сделать дело. Подойдя к толпе невольников, он с видом знатока стал их осматривать.

Как только Том увидел его, он почувствовал к нему инстинктивный, непреодолимый ужас, увеличивавшийся по мере его приближения.

Несмотря на свой малый рост, он, по-видимому, был страшно силен. Его круглая и широкая, словно бычачья, голо­ва, светло-серые глаза с густыми рыжими бровями, загорелое лицо, жесткие, неприглаженные волосы — все это, надо при­знаться, мало располагало в его пользу. Большой рот с тол­стыми губами всегда был набит табаком, сок которого он время от времени громко сплевывал. У него были огромные волосатые, загорелые, покрытые веснушками руки, с очень длинными и очень грязными ногтями. Этот человек начал свободно и подробно осматривать партию невольников. Он схватил Тома за нижнюю челюсть и открыл ему рот для осмотра зубов; потом велел ему засучить рукава, чтобы ви­деть его мышцы; поворачивал его во все стороны, заставляя ходить и прыгать, чтобы убедиться в его проворстве.

— Откуда ты? — отрывисто спросил он после этого осмотра.

— Из Кентукки, хозяин, — ответил Том, оглядываясь вокруг и как бы ища защиты.

— Что ты делал?

— Управлял фермой моего господина, — сказал Том.

— Врешь, — сухо произнес покупатель.

На минуту он остановился перед Адольфом, затем, сплю­нув табачный сок на его чисто вычищенные сапоги и презри­тельно фыркнув, прошел дальше и остановился перед Сусан­ной и Эммелиной. Протянув свою тяжелую и широкую руку, он привлек девочку к себе, потрогал ее шею и грудь, пощупал руки, осмотрел зубы и затем оттолкнул ее к матери, кроткое лицо которой выражало страдание при каждом движении от­вратительного незнакомца.

Испуганная девочка заплакала.

— Перестань сейчас, кривляка, нечего ломаться, сейчас начинается продажа, — сказал аукционист.

И торг, действительно, начался.

Адольф за довольно высокую цену достался молодому господину, который с самого начала выразил желание купить его. Перешли к различным покупателям и другие невольники Сен-Клера.

— Теперь твоя очередь, любезный, слышишь? — сказал аукционист Тому.

Том вошел на возвышение и тревожным взглядом посмо­трел вокруг.

Вскоре в ушах его раздался смутный и неясный шум; он с трудом различал резкий голос оценщика, перечислявшего на английском и французском языках различные его качества, быструю смену надбавок; почти тотчас он услышал заключительный удар молотка, стукнувшего после слова «долларов», и оценщик объявил, что Том куплен. Итак, он получил гос­подина!

Ему велели сойти с возвышения. Маленький, коренастый человек с бычачьей головой грубо схватил его за плечи, толк­нул в сторону и произнес хриплым голосом:

— Жди меня тут.

Том едва понимал, что произошло, до того он был по­трясен.

Между тем аукцион продолжался шумно, оглушительно, то на английском, то на французском языке. Снова падает молоток: Сусанна продана. Она сходит с возвышения, оста­навливается и с тревогой оглядывается назад: дочь протяги­вает к ней руки. Она бросает полный отчаяния взгляд на своего нового господина; это — человек средних лет, добро­душного вида.

— О, хозяин, прошу вас, купите мою дочь!

— Постараюсь, но боюсь, что не хватит денег, — отве­чает тот, глядя с болезненным участием на девочку, вошед­шую на возвышение и бросавшую вокруг себя испуганные и робкие взгляды.

Волнение окрасило румянцем ее бледные щеки; глаза ее лихорадочно блестят, и мать волнуется, видя, что она теперь стала еще лучше. Оценщик хвалит ее преимущества и бойко распространяется о качествах товара; надбавки поднимаются с возрастающей быстротой.

— Попробую сделать, что в моих силах, — говорит добродушный господин, присоединяясь к торгующимся.

Очень скоро предложенная кем-то цена значительно превысила сумму, какою он располагает. Он отходит, оценщики горячатся, но число покупщиков уменьшается. Теперь уже борьба идет между старым аристократом и нашим новым зна­комым с бычачьей головой. Аристократ надбавляет несколько раз, измеряя своего противника презрительным взглядом, но бычачья голова из упрямства не хочет отступить, хвастаясь своей мошной; борьба длится еще одну минуту, и молоток падает: теперь эта девочка его, его душой и телом, и да поможет ей Бог!

Ее господин — мистер Легри, владелец хлопчатобумаж­ных плантаций на Красной реке. Эммелину отталкивают в сторону Тома и двух других невольников, и она, вся в слезах, уходит вместе с ними.

Добродушный господин искренне огорчен, но что же де­лать! Подобные вещи случаются ежедневно. На этих аукци­онах матери и дочери плачутвсегда— этому нельзя поме­шать! И он уходит, ведя за собою свою покупку.

Через два дня поверенный в делах христианской фирмы «Б. и К°» отправил своим доверителям в Нью-Йорк выру­ченные деньги; на обороте переводного бланка следовало бы написать слова Великого Судии, перед Которым они рано или поздно предстанут: «Он будет судить за кровь и не забудет вопля угнетенных»[38].