«Глас в Раме слышен, плач и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет».[13]

Гейли и Том, поглощенные каждый своими мыслями, продолжали путь, трясясь в своей повозке. Интересно сравнить мысли двух людей, сидящих рядом. Кажется, у них все общее: те же глаза, уши, руки и другие органы; те же предметы проходят перед их глазами, а между тем — какая разница между мыслями, занимающими их умы!

Возьмем, например, размышления мистера Гейли: он ду­мал прежде всего о росте и толщине Тома и о том, за сколько мог бы продать его, если бы ему удалось доставить его на рынок в хорошем теле. Потом он думал, каким образом он составит свое человеческое стадо, о цене тех мужчин, женщин и детей, которые должны были составить его, и тому подоб­ных деловых предметах. Затем он думал о самом себе и о том, как он добр: другие сковывают своих негров по рукам и по ногам, а он надел Тому цепи только на ноги, и, пока он хорошо себя ведет, руки его свободны. Подумав о неблаго­дарности человеческого сердца, он вздохнул: ему было непри­ятно, что Том не оценил его милостей. Сколько раз его об­манывали негры, к которым он был расположен, и не удиви­тельно ли, право, что он все-таки остался таким снисходи­тельным!

Что касается Тома, то он думал о словах старой, забытой книги, которые постоянно повторялись в его уме: «У нас нет здесь прочного града, но мы ищем грядущего; поэтому Бог позволяет нам называть Его нашим Богом, так как Он при­готовил для нас град». Эти слова старой книги, увлекавшей особенно людей невежественных и необразованных, имели во все времена страшное влияние на умы таких бедных и про­стых людей, как Том. Они волнуют их до глубины души и, точно трубный глас, возбуждают мужество, энергию, энтузиазм там, где прежде был лишь мрак отчаяния.

Гейли вынул из кармана несколько газет и пробегал объ­явления с интересом, совершенно его поглотившим. Он не был хорошим чтецом и имел обыкновение читать вполголоса, как бы проверяя слухом свои глаза. Таким образом он мед­ленно прочел следующий отрывок:

«Продажа с аукциона. Негры. Согласно определению су­да, во вторник, 20-го февраля, перед зданием суда в Вашин­гтоне (Кентукки) будут продаваться ниже обозначенные не­гры: Агарь — 60 лет; Джон — 30 лет; Бен — 21 год; Саул — 25 лет; Альберт — 14 лет; продажа состоится для удовлетворения кредиторов и наследников умершего Джесса Блетчфорда, эсквайра.

Душеприказчики: Сэмюел Моррис. Томас Флинт».

— Надо будет взглянуть на эту продажу, — за неиме­нием другого слушателя, обратился Гейли к Тому. — Я, ви­дишь ли, хочу подобрать к тебе первостатейную партию, Том; это составит для тебя приятное общество. Нам прежде всего надо отправиться в Вашингтон; там я тебя помещу в тюрьму до окончания своих дел.

Том кротко выслушал это приятное сообщение. Он только подумал, есть ли у этих несчастных людей жены и дети и будут ли они, покидая их, страдать так же сильно, как он.

Надо признаться, что грубая и наивная манера, с которою ему было объявлено, что его посадят в тюрьму, не произвела слишком приятного впечатления на бедного малого, который всегда гордился безупречно честным поведением. Правду сказать, Том, не имея ничего на свете другого, что могло бы льстить его гордости, немного гордился своей честностью. Принадлежи он более высокому классу общества, он не был бы вынужден ограничиваться таким ничтожным удовлетворением своего самолюбия.

Между тем день склонялся к вечеру, и ночь застала Гейли и Тома, удобно устроившимися в Вашингтоне, — одного в таверне, другого в тюрьме.

На следующий день, около одиннадцати часов, разнооб­разная толпа теснилась перед зданием суда; одни курили, другие жевали табак, плевали, ругались и разговаривали, каждый согласно своим вкусам и привычкам, в ожидании на­чала аукциона. Невольники стояли в стороне группой и болтали вполголоса. Женщина, объявленная под именем Агари, по чертам лица и фигуре была чистая африканка. Ей могло быть лет шестьдесят, но она казалась старше от тяжелой работы и была почти слепа и скорчена от ревматизма. Рядом с нею стоял единственный оставшийся при ней сын Альберт, четырнадцатилетний мальчик с живыми глазами. Он один только уцелел из многочисленного семейства, все члены ко­торого один за другим были проданы на рынки Юга. Мать хваталась за него дрожащими руками и бросала взгляды, полные ужаса, на всех, приближавшихся к нему.

— Не бойтесь, тетушка Агарь, — сказал старший из невольников, — я говорил о вас массе Томасу; он думает, что вас обоих можно будет продать вместе.

— Пусть не говорят, что я уже ни на что не годна, — сказала старая женщина, поднимая дрожащие руки, — я мо­гу еще готовить, мести пол и мыть посуду. Меня еще могут купить, хотя я и поставлена по низкой цене. Скажите им это, скажите! — прибавила она умоляющим голосом.

Проложив себе дорогу через толпу, Гейли подошел к од­ному старому негру, велел ему открыть рот, осмотрел его, потрогал зубы, приказал ему встать и выпрямиться, согнуть спину и проделать различные упражнения, чтобы показать силу своих мускулов. Затем он перешел к следующему и под­верг его такому же испытанию. Когда он дошел, наконец, до мальчика, он ощупал его руки, осмотрел пальцы и заставил его прыгать, чтобы показать свою легкость.

— Его нельзя купить без меня! — воскликнула старая женщина со страстной энергией. — Мы составляем одно при продаже. Я еще крепка, хозяин; я могу исполнять много ра­боты; поверьте, хозяин!

— На плантации? Ну, я сомневаюсь, — сказал Гейли, бросив на нее презрительный взгляд.

И, удовлетворенный своим осмотром, он отошел в сторону и прислонился к стене; заложив руки в карманы, с сигарой в зубах и со шляпой набекрень, он готовился действовать.

— Как вы их находите? — спросил какой-то человек, следивший взглядом за осмотром Гейли, как бы для того, чтобы составить себе мнение на основании его слов.

— Что касается меня, — ответил Гейли, — я, кажется, остановлюсь на двух молодых и мальчике.

— Они хотят продать старую женщину и мальчика вме­сте, — сказал незнакомец.

— Это непривлекательно, черт возьми! Старуха не боль­ше, как куча старых костей; она не стоит и той соли, которую съест.

— Так вы ее не возьмете?

— Надо быть сумасшедшим, чтобы думать об этом. Она наполовину слепа, разбита ревматизмом и сверх того идиотка.

— Некоторые покупают эти старые созданья и извлека­ют из них больше выгоды, чем это может казаться, — задумчиво произнес незнакомец.

— Только не я, — ответил торговец, — я не хочу ее и даром. Я видел ее, этого для меня достаточно.

— Нет, право, жалко не купить ее с сыном; она не может жить без него. Ну, а если она пойдет по очень дешевой цене?

— Тем лучше для тех, кто может бросать деньги. Я хочу купить мальчика на плантацию, но, повторяю вам, совсем не имею охоты связывать себя этой старухой, хотя бы мне ее отдали за бесценок.

— Она будет в отчаянии, — сказал незнакомец.

— Конечно, — холодно подтвердил Гейли.

Тут разговор был прерван деловым шумом толпы. Аук­ционист, маленький человечек с важным и деловитым видом, проталкивался вперед. Старая женщина затаила дыхание и инстинктивно ухватилась за сына.

— Альберт, стой ближе к матери, еще ближе; они нас продадут заодно, может быть.

— О, мама! Я боюсь, что нет, — ответил мальчик.

— Они должны сделать это, дитя мое; если этого не будет, я умру, — сказала старуха.

Резкий голос аукциониста, просившего очистить дорогу, объявил, что продажа сейчас начнется. Место было очищено, и аукцион начался. Различные негры, стоявшие в списке, пошли по таким ценам, которые указывали на оживленный спрос рынка; двое из них достались Гейли.

— Твоя очередь, малыш, — сказал аукционист, трогая мальчика молотком, — встань и покажи свою прыткость.

— Поставьте нас вместе, хозяин, вместе! Пожалуйста, хозяин! — сказала старуха, держась за сына.

—  Убирайся прочь, — ответил аукционист, грубо оттал­кивая ее, — твоя очередь будет потом. Ну, черныш, вперед!

С этими словами он толкнул мальчика; позади послыша­лось глухое рыдание.

Мальчик повернулся к матери, но ему не дали остановить­ся, и, вытирая слезы, катившиеся из его больших блестящих глаз, он двинулся вперед.

Его изящная фигура, стройные члены и красивое лицо вызвали немедленно конкуренцию, и несколько предложений сразу отозвались на крик аукциониста.

Тревожно и испуганно смотрел мальчик на своих покупателей. Наконец молоток упал. Купившим оказался Гейли. Мальчика толкнули к новому хозяину; но, остановившись, он оглянулся по направлению к своей матери, которая, дрожа всеми членами, простирала к нему обе руки.

— Купите меня с ним, хозяин, ради Бога, купите меня!.. Я умру, если вы этого не сделаете.

Ты все равно умрешь, если я и сделаю это; нет, не подходит, — сказал Гейли, круто поворачиваясь.

Продажа бедной старухи скоро состоялась. Человек, говоривший с Гейли и, казалось, не лишенный чувства сожаления, купил ее за ничтожную сумму, и зрители начали расходиться.

Несчастные жертвы аукциона, несколько лет жившие под одной крышей, собрались вокруг старой матери, отчаяние которой производило тяжелое впечатление.

— Разве они не могли оставить мне хоть одного? Хозяин всегда говорил, что этого у меня не возьмут, — повторяла она раздирающим душу голосом.

— Надейся на Бога, тетка Агарь, — сказал грустно старший из купленных Гейли невольников.

— Какая мне польза в этом? — отвечала она, рыдая.

— Мама! Мама! Не плачь так! — сказал мальчик. — Говорят, что твой хозяин добрый человек.

— Что мне до этого. О, Альберт! Мой мальчик! Мое последнее дитя! Господи! Что делать? Что со мной будет?

— Ну, уведите ее, слышите вы? — сказал сухо Гейли. — Ей не станет лучше, если она будет реветь.

Старики, частью убеждением, частью силой, сдержали ее отчаянные порывы и повели к повозке хозяина, пытаясь успокоить ее.

— Ступайте, — сказал Гейли, толкая перед собой свои покупки. Он вынул связку наручников, надел им на руки и, привязав каждого к длинной цепи, погнал перед собой тюрьму.

Через несколько дней Гейли со своими неграми спокойно устроился на пароходе по реке Огайо. Он еще только начал собирать партию, которая должна была увеличиться во время пути товаром, закупленным ранее им самим или приготовлен­ным его агентами в различных местах берега. «Прекрасная река», один из наиболее быстрых пароходов, когда-либо раз­резавших воды реки того же имени,[14]весело спускался по Течению, распустив под ясным небом свободный американ­ский флаг с полосами и звездами; палубы были полны наряд­ными дамами и джентльменами, расхаживавшими взад и впе­ред и наслаждавшимися очаровательным днем. Все было полно жизни, шума и радости — все, за исключением «ста­да» Гейли, которое было скучено вместе с другим грузом в трюме; невольники, по-видимому, не ценили своих разнооб­разных преимуществ и, сидя близко друг к другу, перегова­ривались вполголоса.

— Ребята! — крикнул им Гейли, неожиданно входя. — Надеюсь, вы довольны и веселы? Не будьте угрюмы, слы­шите! Улыбнитесь, потешьте меня, и я вас потешу.

Бедные люди, к которым была обращена эта речь, неиз­менно отвечали: «Да, хозяин», что служит в продолжение веков лозунгом этой несчастной расы. Надо сознаться, что они смотрели не особенно весело; у них были маленькие пред­рассудки относительно жен, матерей, сестер и детей, с кото­рыми они расстались навсегда, и от них напрасно требовали веселости; она не могла прийти к ним.

— У меня есть жена, — сказал один, обозначенный в списке под именем «Джон — 30 лет», кладя свою закован­ную руку на колено Тома, — она, бедная, ничего об этом не знает.

— Где она живет? — спросил Том.

— В одной гостинице недалеко отсюда, — ответил Джон. — Ах! Если б я мог увидеть ее еще раз в жизни, — прибавил он.

Бедный Джон! Это было такое естественное желание, и такие естественные слезы текли из его глаз, точно он был белым. Том глубоко вздохнул и пытался, как мог, утешить его. А над их головами в каютах сидели отцы и матери, мужья и жены; веселые дети кружились среди них подобно бабочкам; и все здесь было спокойно и уютно.

— Мама, — сказал мальчик, только что вернувшийся из трюма, — с нами едет торговец неграми и везет там внизу четверых или пятерых невольников.

— Бедные люди, — ответила мать отчасти грустным, отчасти негодующим тоном.

— Что там такое? — спросила другая дама.

— Несколько бедных невольников в трюме, — ответила мать.

— И на них цепи, — прибавил мальчик.

— Какой позор для нашей страны — подобные зрелища! — воскликнула третья дама.

— Относительно этого можно сказать многое и за и против, — проговорила изящная женщина, сидевшая за шитьем у дверей салона, между тем как маленькие девочка и мальчик играли около нее, — я была на Юге и признаюсь, что, по-моему, неграм живется лучше в неволе, чем на свободе.

— Я согласна, в некоторых отношениях лучше, — сказала дама, к которой обратилась молодая мать, — но что, на мой взгляд, самое ужасное в рабстве, это — оскорбление естественных чувств и привязанностей, разлучение членов одной семьи, например.

— Это, конечно, нехорошо, — заметила молодая женщина, встряхивая только что оконченное детское платье и внимательно разглядывая на нем вышивку, — но я думаю, что это не часто случается.

— О, очень часто! — с жаром воскликнула первая дама. — Я прожила несколько лет в Кентукки и Виргинии и видела много такого, отчего сердце обливается кровью. Представьте себе, сударыня, что у вас отнимают и продают обоих ваших детей.

— Мы не можем судить о чувствах этих людей по себе, — сказала молодая женщина, разбирая шерсть на коленях.

— Очевидно, вы не знаете их, если так говорите, — го­рячо возразила первая дама, — я родилась и выросла среди них и знаю, что они чувствуют так же глубоко, может быть, еще глубже, чем мы.

— В самом деле?.. — ответила дама, зевнув и выглянув из окна каюты; и наконец, как бы в заключение, она повторила мнение, высказанное ею в начале разговора:

— Все-таки я уверена, что они теперь счастливее, чем если бы были на свободе.

— Несомненно, само Провидение предназначило афри­канскую расу для подчиненного или низшего состояния, — сказал важный джентльмен в черной одежде, принадлежав­ший к духовенству, который сидел у двери каюты. — «Про­клят будь Ханаан, раб рабов будет он братьев своих»,[15]— говорится в Писании.

— Послушайте, сэр, такой ли именно смысл имеют эти слова? — спросил высокий человек, стоявший возле него.

— Без всякого сомнения; неисповедимой воле Провиде­ния угодно было осудить эту расу на подчинение еще много веков тому назад, и мы не должны восставать против воли Его.

— Ну что ж, основываясь на этом, мы будем торговать неграми, раз такова воля Провидения. Не так ли? — обра­тился он к Гейли, стоявшему у печки с заложенными в кар­маны руками и внимательно слушавшему разговор.

— Да, — продолжал человек высокого роста, — мы должны покориться воле Провидения; негров надо продавать, обменивать и держать в подчинении, они созданы для этого. Эта точка зрения весьма утешительна, не правда ли, сэр? — Сказал он Гейли.

— Я никогда об этом не думал и не могу рассуждать, — ответил тот, — я человек неученый и занялся этой торговлей, чтобы было чем жить, полагая, что, если это и дурно, у меня всегда будет время раскаяться, понимаете?

— А пока вам не в чем каяться? Не правда ли? — возразил человек высокого роста — Однако вы видите, что значит быть знакомым со Священным Писанием! Если бы вы только изучали Библию, как этот почтенный господин, вы знали бы это давным-давно и избавили бы себя от многих тревог. Вам довольно было бы сказать: «Будь проклят…» — как он там называется? — и все было бы хорошо.

— И незнакомец, который был не кто иной, как почтенный коннозаводчик Джон, представленный нами читателю в гостинице в Кентукки, уселся и принялся курить с загадочной улыбкой на своем длинном, сухом лице.

Высокий худощавый молодой человек, во взгляде которого светились чувство и ум, вступил в разговор и произнес следующие слова:

— «Поступайте с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами». Мне кажется, это — такие же слова из Священного Писания, как и «проклят будь Ханаан».

— Да, конечно, это совершенно ясно для таких простых людей, как мы, — сказал коннозаводчик, пуская клубы дыма, как вулкан.

Молодой человек умолк и, по-видимому, хотел еще что-то прибавить, но в это время пароход внезапно остановился, и все бросились, как обыкновенно, взглянуть, куда он пристал.

— Они оба из духовных? — спросил Джон одного из матросов в то время, как они выходили. Матрос кивнул головой.

В ту минуту, как пароход остановился, какая-то негритянка стремительно бросилась на сходни, пробилась сквозь толпу, подбежала к группе невольников, обеими руками обхватила несчастного, который назывался «Джон — 30 лет», и с рыданием и слезами грустно ласкала его, называя своим мужем.

Но зачем повторять историю разбитых сердец, рассказываемую слишком часто, каждодневно? Зачем говорить о слабом, измученном и истерзанном для выгоды сильного? Это незачем повторять: каждый день стоны несчастных несутся к Тому, Кто слышит их.

Молодой человек, говоривший о человеколюбии и Боге, стоял со скрещенными на груди руками и смотрел на эту сцену. Он обернулся и увидел Гейли, стоявшего с ним рядом.

— Друг мой, — сказал он ему тихим голосом, — как вы можете, как смеете вести подобную торговлю? Взгляните на эти бедные существа! В то время как я здесь радуюсь, что еду домой к жене и ребенку, тот же звонок, который возве­стит нашу встречу, будет для них сигналом вечной разлуки. Знайте, что Бог призовет вас к ответу за это.

Торговец молча отошел.

— Я вам говорил, — сказал коннозаводчик, подталкивая его локтем, — бывают разные священники. Один говорит: «Да будет проклят Ханаан», а другой, кажется, несогласен с этим.

Гейли что-то сердито проворчал.

— И это еще не беда, — прибавил коннозаводчик Джон, — пожалуй, что и этим не угодите Богу; ведь рано или поздно нам всем придется отвечать перед Ним.

Гейли с задумчивым видом направился к другому концу парохода.

«Если мне удастся ловко разделаться с одной или двумя следующими партиями, — думал он, — пожалуй, я брошу работу на этот год. Это, право, становится опасным».

И, вынув из кармана записную книжку, он начал подсчи­тывать барыши — средство, употреблявшееся и до него дру­гими джентльменами, как весьма действительное для успоко­ения совести.

Пароход гордо плыл вдоль берега, и все было на нем так же весело, как и прежде. Мужчины разговаривали, курили и читали; женщины шили, дети играли, и пароход шел своей дорогой.

Однажды, когда они остановились на некоторое время у маленького городка в Кентукки, Гейли сошел на берег по какому-то делу.

Том, который, несмотря на цепи, мог немного ходить, подошел к борту парохода и смотрел на берег рассеянным взглядом. Через несколько времени он увидел торговца, идущего быстрыми шагами, в сопровождении цветной женщины с маленьким ребенком на руках. Она была прилично одета и за ней следовал негр с небольшим чемоданом. Весело болтая с ним, она взошла на пароход; колокол прозвонил, машина запыхтела и застучала, свисток загудел и пароход продолжал путь.

Вновь прибывшая прошла вперед и, усевшись между тюками и ящиками нижней палубы, прислушивалась к лепету своего ребенка.

Гейли обошел раза два пароход, затем сел около нее и начал что-то говорить вполголоса равнодушным тоном.

Том вскоре заметил, что лоб негритянки нахмурился, и она заговорила быстро и горячо:

— Я не верю этому, — услышал он ее слова, — вы смеетесь надо мною.

— Если не хочешь верить, взгляни на это, — сказал торговец, вынимая бумагу, — вот акт продажи, и вот подпись твоего хозяина; я тебе ручаюсь, что хорошо заплатил ему, — имей это в виду.

— Я не верю, чтобы хозяин так обманул меня; это неправда! — сказала бедная женщина с возрастающим волнением.

— Спроси у всех, кто умеет читать по писанному… Послушайте, — обратился он к проходившему мимо них человеку, — прочтите-ка это, пожалуйста, девица не верит тому, что я ей говорю.

— Это акт продажи, подписанный Джоном Фосдиком, которым он уступает вам женщину Люси и ее ребенка. Мне кажется, это достаточно ясно.

Отчаянные крики бедного создания собрали вокруг нее толпу. Гейли в нескольких словах объяснил причину ее волнения.

— Он мне сказал, что отправляет меня в Луисвилл, чтобы наняться кухаркой в гостиницу, где служит мой муж. Вот что сказал мне сам хозяин, и я не могу поверить, чтобы он солгал! — повторила бедная негритянка.

— Но он вас продал, бедная женщина, в этом нет сом­нения, — сказал человек добродушного вида, рассматривав­ший бумагу, — он это сделал; тут нет никакой ошибки.

— В таком случае не стоит говорить больше об этом, — сказала негритянка, вдруг совершенно успокаиваясь.

— И, крепче охватив ребенка, она села на ящик, обернув­шись спиной ко всем присутствующим, и равнодушно смот­рела на реку.

— Она довольно спокойно относится к этому, что ни говори, — сказал торговец, — скоро привыкнет.

Пароход продолжал свой путь, и бедная женщина, каза­лось, успокоилась. Подобно доброму духу, по ее голове про­бежал теплый и благовонный ветерок, не разбирающий цвета освежаемого им лба.

Она видела в воде золотистые отражения солнечных лу­чей, слышала кругом себя веселые счастливые голоса, но на ее сердце лежал тяжелый камень. Ребенок поднялся и, стоя около нее, ударял по ее щекам своими маленькими ручонками; он прыгал и щебетал, точно для того, чтобы развлечь ее. Вдруг она обвила его руками, и слезы одна за другой мед­ленно закапали на его удивленное личико; она мало-помалу успокоилась и занялась кормлением его.

Ребенок, мальчик месяцев десяти, был необыкновенно ве­лик и крепок для своего возраста. Ни на минуту он не оста­вался в покое, заставляя свою мать постоянно придерживать его и следить за всеми его порывами.

— Славный мальчик, — сказал господин, разом остано­вившись против него и заложив руки в карманы, — сколько ему отроду?

— Десять с половиною месяцев, — ответила мать. Незнакомец посвистал, чтобы привлечь внимание ребенка, протянул ему леденец, который тот жадно схватил и тотчас же сунул в рот.

— Здоровый малый, — прибавил незнакомец, — и зна­ет свое дело!

И он удалился, насвистывая. Когда он был на другом конце парохода, он остановился перед Гейли, курившим, сидя на куче ящиков.

Незнакомец вынул спичку и, закурив сигару, сказал:

— У вас здесь недурная девица, приятель.

— Да, она в самом деле недурна, — сказал Гейли, выпуская клубы дыма.

— Это для Юга?

Гейли сделал утвердительный знак, продолжая курить.

— На плантацию?

Мне сделан заказ для плантации, и, вероятно, она для этого годится; говорят, она хорошая кухарка; ее можно будет приставить к этому делу или заставить щипать хлопок, у нее для этого подходящие пальцы. Во всяком случае, она стоит своей цены.

— Но на плантацию, пожалуй, не возьмут ребенка.

— Я его продам при первой возможности, — сказал Гейли, закуривая вторую сигару.

— Вы, надеюсь, недорого за него возьмете? — заметил незнакомец, влезая на кучу ящиков и удобно на ней усаживаясь.

— Как вам сказать, — ответил Гейли, — ребенок прекрасный, хорошо сложен, толстый и сильный; тело у него крепкое, как кирпич.

— Это правда, но вырастить его будет стоить хлопот и денег.

— Пустяки, — сказал Гейли, — нет животного, которое росло бы легче; с ним не больше заботы, чем со щенком. Через месяц этот мальчишка будет на своих ногах.

— Я имею возможность воспитывать маленьких, и мне хотелось бы приобрести их еще несколько, — сказал другой, — как раз на той неделе у моей кухарки умер ребенок; он утонул в лоханке, пока она развешивала белье, и, мне кажется, я мог бы его отдать ей на воспитание.

— Гейли и незнакомец несколько минут продолжали курить молча; казалось, ни тот ни другой не был расположен подойти к главному пункту сделки. Наконец второй прервал молчание.

— Вы, конечно, не возьмете больше десяти долларов за этого негритенка, потому что, во всяком случае, вам надо от него избавиться.

Гейли нетерпеливо покачал головой.

— Это мне не подойдет, — сказал он и продолжал ку­рить.

— Что же вы с ним сделаете, приятель?

— Он замечательно красив и здоров, и через шесть ме­сяцев будет стоить сто долларов, а через год или два он принесет мне двести, если я найду для него настоящее место. Поэтому я не возьму теперь ни одного цента менее пятиде­сяти долларов.

— Ну, это — шутка, — сказал другой.

— Ни больше ни меньше. — подтвердил Гейли, реши­тельно кивнув головой.

— Я вам дам тридцать и ничего более.

— Послушайте, — возразил Гейли, — разделим разни­цу и, скажем, сорок пять: вот все, что я могу сделать.

— Хорошо, идет, — сказал покупатель после минутного размышления.

— По рукам, — ответил Гейли. — Вы где высаживаетесь?

— В Луисвилле.

— В Луисвилле? Прекрасно! Мы прибудем туда в сумерки, бутуз будет спать, все устроится отлично! Вы его возьмете тихонько; я люблю все делать спокойно, терпеть не могу суеты и шума.

— После того как несколько банковых билетов перешло из бумажника этого господина к торговцу, последний опять за­курил сигару.

Вечер был тихий и ясный; вскоре пароход остановился у пристани Луисвилл. Негритянка держала на руках ребенка, погруженного в глубокий сон. Услышав название пристани, она разостлала свою шаль в пустом пространстве между тюками товаров, образовавших род колыбели, и быстро положила туда маленькое существо; затем она бросилась к пристани, надеясь увидеть своего мужа между толпившимися на ней служителями гостиницы. Она перегнулась через перила и устремила пристальный взгляд на головы, толпившиеся на берегу; толпа теснилась между нею и ее ребенком.

— Теперь самое время, — сказал Гейли, взяв спящего ребенка и передавая его незнакомцу, — но не разбудите его; если он начнет кричать, выйдет ужасная история с матерью.

— Покупщик осторожно взял сверток и потерялся в толпе, движущейся по пристани.

Когда пароход, свистя, скрипя и пыхтя, отошел от пристани, медленно продолжая свой путь, бедная женщина возвратилась на свое место. Торговец сидел там, ребенка уже было.

— Что это? Что это? Где он? — закричала она вне себя.

— Люси, — сказал Гейли, — твоего ребенка нет, тебе лучше узнать это теперь же; я знал, видишь ли, что тебе нельзя будет взять его с собой на Юг, и нашел случай продать его в превосходную семью, где он будет воспитан лучше, чем ты могла бы это сделать.

Торговец достиг той ступени христианского и гражданского совершенства, на которой он вполне восторжествовал над всякими человеческими слабостями и предрассудками, согласно недавним советам некоторых проповедников и ораторов Севера. Его сердце, любезный читатель, было точное, каким могло бы быть и ваше и мое, если бы подверглось известной обработке. Взор, полный ужаса и крайнего отчаяния, брошенный на него несчастной женщиной, мог бы потрясти человека менее опытного, но он привык к этому. Он видел такие взгляды сотни раз. И вы могли бы привыкнуть к таким вещам, мой друг; наши политики стремятся приучить к ним все общество Севера, для большей славы Союза. Смертельные муки, отражавшиеся на ее темном лице, ее стиснутые руки, прерывающееся дыхание были для торговца лишь неизбежными неприятностями в его промысле, и он только соображал, начнет ли она кричать и не вызовет ли этим волнение на пароходе: подобно многим защитникам н наших учреждений, он решительно не любил шума.

Но женщина не испустила ни одного крика. Удар попал слишком прямо — в самое сердце, и у нее не было слез.

Почти теряя сознание, она села; ослабевшие руки безжиз­ненно свешивались. Глаза смотрели прямо, но она ничего не видела. Весь шум и говор на пароходе и стук машины как во сне гудели в ее ушах; бедное, тяжело пораженное сердце ни рыданиями ни слезами не высказывало своей величайшей скорби. Она была почти спокойна.

Торговец, который не уступал в человеколюбии многим из наших политиков, по-видимому, счел нужным несколько уте­шить ее.

— Я знаю, что это тяжело в первую минуту, Люси, но такие дельные женщины, как ты, не падают духом. Ты по­нимаешь, что это необходимо, и сделанного не воротишь.

— О, хозяин! Не говорите! Не говорите! — сказала женщина, задыхаясь.

— Ты благоразумная женщина, Люси, — продолжал он. — Я найду тебе хорошее место, и у тебя скоро будет другой муж. Такая миленькая бабенка, как ты…

— О, хозяин! Не говорите со мной, пожалуйста, те­перь! — сказала женщина с выражением такой раздирающей и глубокой тоски, что торговец почувствовал, что в данном случае есть нечто не поддающееся его обыкновенному образу действий.

— Он встал, а женщина отвернулась и закрыла голову пла­щом.

Время от времени торговец прерывал свою прогулку, останавливался и смотрел на нее.

— Она приняла это слишком близко к сердцу, но без шума и криков; она понемногу придет в себя, — говорил он сам с собой.

Том видел все с начала до конца. Ему показалось это ужасным и жестоким, так как он, бедный невежественный негр, не умел обобщать и смотреть на вещи с широкой точки зрения. Если бы он был обучен некоторыми пасторами, он был бы лучшего мнения об этом и увидел бы здесь лишь обыденный случай законной торговли, являющейся необходимой поддержкой учреждения, которое, по уверению некото­рых американских священников, не имеет дурных сторон, кроме тех, которые вообще неизбежны в общественной и домашней жизни. Но Том был только бедный невежда, ничего не читавший, кроме Евангелия, и не умевший утешать себя рассуждениями подобного рода. Его сердце обливалось кро­вью при виде того, что он считал несправедливостью по от­ношению к бедной страдалице, лежавшей, подобно сломанно­му тростнику, чувствующему, живому, истекающему кровью, но все-таки бессмертному существу, которое американский закон хладнокровно ставит в один разряд с окружающими его тюками и ящиками.

Том придвинулся ближе и хотел сказать ей несколько слов, но она отвечала ему только стоном. От всей души, со слезами, катившимися по щекам, он говорил о любящем серд­це на небесах, о милосердном Иисусе и вечной жизни; но она ничего уже не слышала, и ее разбитое сердце ничего не чув­ствовало.

Наступила ночь, спокойная, безмолвная и великолепная, сияющая бесчисленными торжественными очами ангелов, яр­кими и прекрасными, но немыми. Ни звука, ни голоса сожа­ления, ни руки помощи не исходило от этого далекого неба. Один за другим затихали на пароходе деловые и веселые разговоры; все спало, и можно было отчетливо слышать плеск воды у носа судна. Том вытянулся на одном из ящиков и, лежа там, слышал подавленные рыдания или плач бедной женщины.

— О, Боже! Что мне делать? Милосердный Боже, по­моги мне! — и так повторялось много раз, пока этот шепот не затих.

Около полуночи Том проснулся точно от толчка. Что-то черное быстро промелькнуло мимо него, направляясь к борту, и он услышал плеск воды. Никто другой ничего не видел и не слышал. Он поднял голову: место, где лежала женщина, было пусто. Он поднялся и стал ощупывать вокруг себя, но напрасно. Все было тихо, и волны реки бежали так же, как будто они не сомкнулись над нею.

Терпение! Терпение! Сердца, наполненные негодованием при мысли о таких страданиях! Нет, ни одного биения сердца, ни одной слезы угнетенных не будет забыто Человеком-Страдальцем, Господом славы. Он несет в Своем терпеливом и самоотверженном сердце горе всего мира. Терпите, подобно Ему, и с любовью работайте! Ибо так же верно, как то, что Он Бог, — день возмездия придет!

Торговец встал рано утром в хорошем расположении духа и пошел взглянуть на свой живой груз. Теперь наступила его очередь тревожиться.

— Господи помилуй! Где же женщина? — спросил он у Тома.

Том, научившийся быть осторожным, не счел себя обя­занным сообщать ему о своих наблюдениях и ответил, что ничего не знает.

— Она, конечно, не могла сойти ночью на берег, так как я зорко сторожил всякий раз, когда пароход останавливался. Я в этих вещах доверяю только самому себе.

— Эти слова были обращены к Тому, как будто это пред­ставляло для него особенный интерес. Том ничего не ответил.

Торговец обыскал пароход от носа до кормы, искал среди ящиков, бочонков и тюков, около машины и труб, но все было напрасно.

— Послушай, Том, — сказал он, возвращаясь после бес­плодных поисков, — скажи мне по совести: ты что-то знаешь, не отпирайся, я вижу это. Вчера, в десять часов вечера, я видел, что эта женщина лежала на своем месте; то же было в полночь, и между часом и двумя она была еще тут; в четыре часа ее уже не было, а ты спал недалеко от нее все время. Ты, наверное, что-нибудь знаешь, иначе быть не может.

— Да, хозяин, — сказал Том, — перед утром что-то зашумело около меня; я очнулся и услышал сильный плеск, точно что-то упало в воду. Я совсем открыл глаза, и женщи­ны уже не было. Вот все, что я знаю.

Торговец не был особенно поражен или потрясен; как мы уже говорили, он привык ко многим вещам, непривычным для нас. Даже зловещее присутствие смерти не повеяло на него холодом. Он видел ее много раз, встречал среди своих дел и хорошо освоился с нею. Она представлялась ему только как суровый соперник, вероломство которого неприятным образом спутывало его коммерческие предприятия. Поэтому он удовлетворился тем, что выругался, называя женщину дрянью и говоря, что он дьявольски несчастлив и что если дела так пойдут, то он не выручит ни одного цента от этой поездки. Одним словом, он, по-видимому, смотрел на себя, как на обиженного. Но делать было нечего: невольница сбежала в ту страну, которая не возвращает беглецов даже по требованию славного американского Союза. Поэтому торговец с большим неудовольствием присел к столу и отметил в графе убытков приходно-расходной книжки исчезнувшие тело и душу.

Какой отвратительный человек этот торговец! Не правда ли? Какая бесчувственность! Это в самом деле ужасно!

О, да! Но ведь каждый знает, что такое работорговцы! Они пользуются общим презрением; они не имеют доступа в высшее общество.

Но откуда же исходят эти торговцы, сэр? Кто более достоин порицания: просвещенный, образованный, интеллигентный человек, поддерживающий систему, неизбежным следствием которой является торговец невольниками, или же сам этот торговец? Вы составляете общественное мнение, которое одобряет его торговлю, развращающую его до такой степени, что он перестает стыдиться ее. Чем вы лучше его?

Вы образованы, а он — невежда; вы принадлежите к высшему классу, он — к низшему; ваши нравы утонченны, его — грубы; вы талантливы, а он — с ограниченными способностями. Разве это не так?

В день Страшного суда эти соображения скорее оправдают его, чем вас.

Описав эти мелкие случаи законной торговли, мы должны просить читателя не думать, будто американские законодатели совершенно лишены человеколюбия, как можно ошибочно заключить при виде громадных усилий, сделанных нашим правительством, чтобы охранить и упрочить этот род торговли.

Кто не знает, с каким красноречием наши великие люди высказываются против чужеземной торговли невольниками. Мы видели, как по этому поводу из нашей среды поднялась целая армия Кларксонов и Уилберфорсов, умиляя наше зре­ние и слух. Продавать негров из Африки так ужасно, любез­ный читатель! Об этом даже нельзя думать! Но продавать их из Кентукки — совсем иное дело!