При догорающем свете пасмурного дня какой-то путешественник слез с лошади перед воротами маленькой гостиницы в деревне Н. штата Кен­тукки. В общей зале собралось крайне разно­образное общество; непогода загнала туда много посетителей, и комната представляла обычное зрелище таких собраний. Несколько высоких, здоровых и мускулистых кентуккийцев в охотничьих рубашках расположились просторно, вытянув ноги со свойственной им непринужденностью; в углу стояли и лежали кучей ружья, пороховницы, патронташи вперемежку с охотничьими собаками и негритятами. Перед огнем сидел длинноногий джентльмен, со шляпой на голове, торжественно положив каблуки своих грязных сапог на решетку камина. Как вам известно, любезные читатели, путешественники с Запада предпочитают такое положение, способствующее, по их мнению, подъему духа.[8]За прилавком стоял хозяин гос­тиницы, который, как и большинство его соотечественников, отличался большим ростом, неуклюжестью и добродушием. Голова его была покрыта настоящей гривой, над которой воз­вышалась громадная шляпа. Впрочем, у каждого в этой комнате была на голове эта характерная эмблема превосходства мужчины. Войлочная шляпа и шляпа из пальмовых листьев, засаленный бобер и изящная новая фуражка — все они сидели на головах с чисто республиканской независимостью. Правду сказать, они служили для каждого характерным отличием. Друзья веселья и враги всякого стеснения ухарски заламывали их на один бок. Люди с решительным и мужественным характером надвигали их на глаза; они носили шляпы, потому что хотели их носить, и носить по-своему, независимо от других. Были такие, которые надевали их на затылок: это — люди живые, бодрые, хотевшие все видеть ясно перед собой, тогда как люди беззаботные, не обращавшие внимания на свое головное украшение, носили их на самые разные манеры. Изучение разновидностей этих шляп было бы достойно Шекспира.

Несколько негров в широких шароварах, но не стесненные зато рубашками, сновали взад и вперед по зале. Деятельность эта хотя и не давала никаких заметных результатов, но свидетельствовала об искреннем желании перевернуть все вверх дном для удовлетворения хозяина и его гостей. Прибавьте к этому веселый треск огня в большом камине, настежь открытые окна и двери, холодный и сырой ветер, колебавший занавески, — и вы получите полное представление о прелестях таверны в Кентукки.

Кентуккиец наших дней — живое доказательство наследственности инстинктов и личных особенностей. Его предки были могучими охотниками, жили в лесах и спали под открытым небом, не имея другого освещения, кроме звезд. До наших дней их потомки поступают так, как будто живут не в домах, а в палатках. Они носят постоянно шляпы на головах, разваливаются на первом попавшемся кресле и кладут ноги на спинки стульев или камин, совсем как их отцы, бросавшиеся на траву и упиравшиеся ногами в стволы деревьев. Чтобы иметь достаточное количество воздуха для своих могучих легких, они оставляют окна открытыми зимой и летом. С беспечным добродушием они каждого считают своим гостем; одним словом, это самые откровенные, самые веселые и свободные из людей.

В такое-то общество попал наш путешественник. Это был человек небольшого роста, сильного сложения, с круглым и открытым лицом. Во всей его фигуре было что-то суетливое и своеобразное. Казалось, он был совершенно поглощен своим чемоданом и зонтиком, неся их в руках и упорно отказываясь от предложений прислуги помочь ему.

Окинув залу беспокойным взглядом, он удалился со своими вещами в самый темный угол, положил под стул чемодан и зонтик, сел и принялся подозрительно разглядывать странную личность, сапоги которой украшали камин и которая плевала направо и налево с энергией, способной нагнать страх на опрятного и нервного человека.

— Ну, как вы поживаете, приятель? — сказал вышеописанный джентельмен, энергично выплевывая остатки своей жвачки по направлению к вновь прибывшему.

— Недурно, — ответил тот, с тревогой отстраняясь от этого опасного приветствия.

— Какие новости? — спросил его собеседник, вытаскивая из кармана сверток табаку и большой охотничий нож.

— Никаких, насколько я знаю.

— Вы жуете? — продолжал первый, по-братски протягивая старому джентельмену кусок табаку.

— Нет, благодарю вас, я не переношу этого, — возразил мальнький человек, отодвигаясь.

— А! — сказал тот равнодушным тоном и положил табак в собственный рот, вероятно, чтобы поддержать в обществе уважение к соку этого растения.

Старый джентельмен каждый раз вздрагивал, когда его длинноногий сосед направлял в его сторону свои страшные выстрелы. Заметив такое отвращение, тот повернулся в другую сторону и принялся бомбардировать каминные принадлежности — кочергу, щипцы или лопатку — с военным искусством, достаточным для осады города.

— Что это такое? — спросил старый джентльмен, заме­тив, что часть общества столпилась перед большим объявле­нием.

— Описание примет негра, — ответил кто-то.

Мистер Уилсон — так звали старого джентльмена — встал, заботливо уложил свой чемодан и зонтик, вынул очки, и, аккуратно укрепив их на носу, прочел следующее:

«От меня, нижеподписавшегося, сбежал молодой мулат по имени Джордж. Вышеозначенный Джордж шести футов роста, очень светлый мулат, с черными курчавыми волосами; очень развитой, хорошо говорит, умеет читать и писать; ве­роятно, будет стараться выдать себя за белого. На спине и плечах у него глубокие рубцы, на правой ладони раскаленным железом выжжена буква "Г". Я дам четыреста долларов то­му, кто приведет мне его живым, и столько же тому, кто представит несомненные доказательства его смерти».

Старый джентльмен прочел это объявление с начала до конца шепотом, точно хотел выучить его наизусть.

Человек с длинными ногами, неизящные привычки кото­рого только что были описаны нами, вытянулся во весь свой высокий рост и, спокойно подойдя к объявлению, обдал его настоящим залпом табачного сока.

— Вот мое мнение, — сказал он коротко и снова уселся.

— Послушайте, мой друг, что вы делаете? — спросил хозяин.

— Я поступил бы точно так же с автором этого объяв­ления, если бы он был здесь, — ответил наш кентуккиец, спокойно принимаясь по-прежнему за разрезывание таба­ка. — Кто имеет такого человека, как этот, и не умеет лучше обращаться с ним, заслуживает того, чтобы его потерять. Подобные объявления — позор для Кентукки; вот мое мнение, если кому-нибудь нужно его знать.

— Это верно, — сказал хозяин, отмечая что-то в своей счетной книге.

— У меня у самого куча негров, — продолжал любитель жвачки. — Я им прямо говорю: «Вы можете, ребята, бежать, если хотите, когда вам угодно, и не бойтесь, я за вами не побегу!» Вот как я стерегу своих негров. Когда они знают, что им предоставляется свобода бежать во всякое время, они теряют к этому охоту. Кроме того, их вольные готовы и вне­сены в книги на случай, если моя ладья потерпит крушение, и мои негры знают это. И поверьте, друзья, что во всем округе нет никого, где негры работали бы так, как у меня. Я их двадцать раз посылал в Цинциннати с жеребятами, ко­торые стоили больше пятисот долларов; они прямехонько воз­вращались ко мне и приносили деньги. Тут нет ничего уди­вительного. Обращайтесь с ними, как с собаками, и они будут поступать по-собачьи; обращайтесь, как с людьми, и они бу­дут поступать, как люди.

И честный коннозаводчик, разгорячившись, подкрепил высказанные нравственные принципы настоящим фейервер­ком табачного сока, направленным в очаг.

— По-моему, вы совершенно правы, мой друг, — сказал мистер Уилсон. — Мулат, описание которого мы прочли, хо­роший малый: в этом не может быть сомнения. Я знаю его: он работал шесть лет на моей фабрике, и это, сэр, был мой лучший работник. Это — способный человек: он изобрел ма­шину для очистки пеньки — вещь весьма ценную; она в упо­треблении на многих фабриках, и его хозяин взял на нее привилегию.

— Я даже поручусь вам, — сказал коннозаводчик, — он получил привилегию, извлекает из нее деньги, а затем берет малого к себе и выжигает ему клеймо на правой руке. Если бы представился случай, я его так бы заклеймил, что он долго помнил бы это.

— Эти образованные негры становятся всегда наглецами и с ними очень трудно справляться, — сказал человек гру­бого вида, сидевший на другом конце залы. — Поэтому их клеймят и преследуют. Если бы они вели себя хорошо, этого бы с ними не было.

— То есть вы хотите сказать, что Бог сотворил их людь­ми и что трудно превратить их в животных? — сухо возразил коннозаводчик.

— Умные негры немного приносят пользы хозяевам, — продолжал тот, неуязвимый благодаря своему тупоумию, не поняв презрения своего собеседника. — К чему их способ­ности и все хорошие качества, если из них нельзя извлечь никакой выгоды? Они ими пользуются только для того, что­бы обманывать вас. У меня были один или два таких негра, и я при первой возможности продал их вниз на реку; не сделай я этого, я их потерял бы рано или поздно.

— Вы бы лучше обратились с просьбой к Господу Богу, чтобы Он создал вам несколько штук негров совсем без души!

— Тут разговор был прерван прибытием маленького элегант­ного шарабана, запряженного в одну лошадь. В нем сидели очень изящный господин и цветной слуга, управлявший ло­шадью. Все присутствующие рассматривали его с интересом, возбуждаемым появлением всякого нового лица в компании гуляк в дождливую погоду. Он был высокого роста. Смуглый цвет его кожи напоминал испанца; у него были красивые выразительные глаза и густые вьющиеся волосы, тоже чер­ные, как агат. Орлиный нос, тонко очерченный рот, замеча­тельная пропорциональность членов производили на присут­ствующих впечатление чего-то незаурядного.

Он вошел с уверенным видом, жестом указал своему слуге место, куда тот должен был положить чемодан, поклонился присутствующим и, спокойно подойдя к прилавку со шляпой в руке, велел записать себя под именем Генри Батлера из Оклендса, графства Шелби.

— Обернувшись с равнодушным видом, он подошел к объя­влению и пробежал его глазами.

— Джим, — обратился он к своему слуге, — мне сда­ется, что там, у Бернана, мы видели мулата, довольно похо­жего на это описание?

— Да, хозяин, — ответил Джим, — но я не уверен относительно руки.

— Ну, и я его не рассматривал, — сказал путешествен­ник, беззаботно зевая.

Затем, подойдя к хозяину, он попросил провести его в отдельную комнату, так как ему надо было что-то немедленно написать.

Хозяин был сама предупредительность и любезность, и тотчас отряд негров в шесть или семь человек, старых и мо­лодых, мужского и женского пола, больших и маленьких, пришел в движение, жужжа подобно пчелиному рою, теснясь, толкаясь, наступая друг другу на ноги, стараясь исполнить приказание хозяина, между тем как сам он, спокойно усев­шись в кресло посреди залы, вступил в разговор со своим ближайшим соседом.

Фабрикант Уилсон, с момента прибытия незнакомца, не переставал разглядывать его с возбужденным и беспокойным любопытством. Ему казалось, что он где-то уже встречал его, но не мог припомнить — где. Всякий раз, как незнакомец говорил что-нибудь, делал какое-нибудь движение или улы­бался, он устремлял на него взгляд и тотчас отворачивался, встретив его совершенно равнодушный взор.

Наконец, казалось, в его мозгу мелькнул луч света, пото­му что он посмотрел на незнакомца с столь явным выражения удивлением и ужаса, что тот поднялся и, подойдя к нему, протянул руку и сказал, как бы удивленный неожиданной встречей:

— Мистер Уилсон, если не ошибаюсь? Простите, я не узнал вас с первого раза. Вы узнаете меня, не правда ли? Батлер из Оклендса, графства Шелби.

— О… да, да! — проговорил точно во сне Уилсон.

В ту же минуту вошел негр и объявил, что комната гос­подину готова.

— Джим, посмотри за вещами, — небрежно сказал джентльмен.

— Затем он прибавил, обращаясь к Уилсону:

— Мне было бы очень приятно, если, бы вы уделили мне несколько минут; мне хотелось бы поговорить с вами об од­ном деле.

Уилсон последовал за ним, как лунатик, и они вошли в большую верхнюю комнату, в которой трещал только что разведенный огонь и суетилось несколько негров, заканчивая уборку.

— Когда все было готово и слуги удалились, молодой чело­век спокойно запер дверь и, положив ключ в карман, обер­нулся к Уилсону, скрестил руки на груди и пристально по­смотрел ему в лицо.

— Джордж? — сказал Уилсон.

— Да, Джордж.

— Я не верил глазам.

— Я удачно преобразился, не правда ли? — сказал мо­лодой человек, улыбаясь. — Кора грецкого ореха придала моей желтой коже очень приличный смуглый цвет, а волосы я выкрасил в черный. Таким образом, как видите, я не под­хожу под описание.

— Джордж, вы играете опасную игру. Я бы вам этого не советовал.

— Я один отвечу за нее, — сказал Джордж с прежней высокомерной улыбкой.

Заметим мимоходом, что отец Джорджа был белый. Его мать, благодаря своей красоте, была обречена на еще более унизительное рабство, чем все другие, и должна была сде­латься матерью детей, никогда не знавших отца. От своего отца, принадлежавшего к одной из самых гордых фамилий Кентукки, он унаследовал прекрасный европейский тип и надменный, неукротимый ум. От матери он получил только легкий оттенок кожи мулата, совершенно искупавшийся пре­красными черными глазами. Небольшой перемены в цвете лица и волос было достаточно, чтобы превратить его в испан­ца; а так как грация движений и изящество манер были у него в крови, то ему было вовсе не трудно играть ту смелую роль, которую он на себя принял — роль джентльмена, пу­тешествующего со своим слугой.

Добрый, но нерешительный человек, Уилсон ходил взад и вперед по комнате, чувствуя себя не в своей тарелке. Он колебался между желанием помочь Джорджу и смутным со­знанием своего долга поддерживать существующий строй и законы. Продолжая ходить, он следующим образом изливал свои колебания:

— Итак, Джордж, я вижу, что вы бежали; вы бросили своего законного хозяина; меня это не удивляет, но огорчает, Джордж; я должен вам это сказать, это — моя обязанность.

— Почему же это вас огорчает, сэр? — сказал Джордж спокойно.

— Почему? Потому что я вижу, что вы нарушаете зако­ны нашей страны.

— Моей страны? — возразил Джордж с горечью. — Разве у меня есть другая страна, кроме могилы? И, как перед Богом, я хотел бы лежать в ней.

— Нет, Джордж, нет, это не то! Нехорошо так говорить, это противно Евангелию. Правда, что у вас жестокий хозяин; он… одним словом, его образ действий достоин порицания. Я вовсе не хочу его защищать, но ведь вы знаете, что ангел велел Агари вернуться к своей госпоже и подчиняться ей[9]и что апостол отослал Онисима к его хозяину.[10]

— Не приводите мне библейские тексты таким образом, мистер Уилсон! — воскликнул Джордж с пылающим от гне­ва взором. — Жена моя, как вы знаете, христианка, и я хотел бы быть христианином, если когда-нибудь попаду туда, где можно иметь религию; но вы заставите меня отказаться от нее, если будете приводить такие тексты в моем положении. Я взываю к всемогущему Богу; я готов предстать перед Ним и спросить — дурно ли я поступаю, отыскивая свободу?

— Эти чувства вполне естественны, Джордж, — сказал, сморкаясь, добродушный человек, —да, совершенно естест­венны. Но мой долг не поощрять их в вас. Да, дорогой мой, я очень сочувствую вам; ваше положение тяжело, очень тя­жело, но апостол говорит: «Пусть каждый пребывает в том состоянии, в котором ему суждено быть».[11]Все мы должны подчиниться воле Провидения, Джордж; разве вы не согла­сны со мной?

— Джордж стоял перед ним, откинув назад голову, скрестив руки на своей широкой груди, с горькой улыбкой на губах.

— Скажите мне, мистер Уилсон, если бы индейцы ото­рвали вас от жены и детей и всю жизнь употребляли бы вас для обработки своего маиса, считали ли бы вы своим долгом оставаться в том положении, которое таким образом выпало на вашу долю? Мне кажется, что первая бродячая лошадь, которую вы встретили бы, представилась бы вам, как доста­точное указание воли Провидения; не так ли?

Маленький старый джентльмен из всех сил старался рас­смотреть вопрос с этой новой точки зрения, но, хотя рассу­ждения и не были его специальностью, у него имелся здравый смысл, которым обладают не все философы: когда ему нечего было сказать, он молчал. Итак, вертя в руках свой зонтик и старательно разглаживая на нем складки, он ограничил свое увещание совершенно общими рассуждениями.

— Вы знаете, Джордж, что я всегда был вашим другом. Все, что я вам говорил — это для вашего же блага. Итак, я полагаю, что, убежав, вы подвергаетесь ужасному риску. Вы не можете надеяться на удачу. Если вас поймают, ваша участь будет ужаснее, чем когда-либо. Над вами насмеются, вас изобьют до полусмерти и потом отправят на Юг.

— Мистер Уилсон, я знаю все это, — ответил Джордж, — я, в самом деле, подвергаюсь ужасной опасно­сти, но… — И, раскрыв свою одежду, он показал два пис­толета и кинжал. — Вы видите, я готов на все; я никогда не буду на Юге. Нет, если дело дойдет до этого, я сумею за­ставить их дать мне шесть футов свободной земли — единственную собственность, на какую я могу рассчитывать в Кентукки.

— О, Джордж, ваше душевное состояние ужасно! Это отчаянная решимость! Я глубочайшим образом огорчен. Как преступать законы своей страны?

— Опятьмоястрана! Мистер Уилсон, у вас есть страна, но какая может быть страна у меня и у всех, подобных мне, родившихся от матерей-невольниц? Покровительством каких законов мы пользуемся? Мы не составляем ваших законов, не утверждаем их, и у нас нет ничего общего с ними; они нас давят и унижают! Разве я не слышал ваших речей Четвертого июля?[12]Разве вы нам не повторяете каждый год, что прави­тельства основывают свою законную власть только на согла­сии управляемых? Или вы полагаете, что мы, слушающие это, не способны думать? Или вы думаете, что мы не сумеем сопоставить ваши речи с вашими действиями и вывести из них свои заключения?

Ум Уилсона принадлежал к числу тех, которые можно сравнить с шаром из ваты, пушистым, мягким, рыхлым и спутанным. Он искренне жалел молодого беглеца и смутно сознавал те чувства, которые волновали его, но считал своим долгом настойчиво говорить с ним о законности.

— Джордж, друг мой, я должен вам сказать, что лучше было бы, если бы вы не тревожили себя подобными идеями. Они опасны, очень опасны в вашем положении…

Уилсон присел к столу и начал нервно кусать ручку своего зонтика.

— Послушайте, мистер Уилсон, — сказал Джордж, по­дойдя к нему и с решительным видом садясь против него, — посмотрите на меня: не кажется ли вам, что я совершенно такой же человек, как и вы? Посмотрите на мое лицо, на мои руки, посмотрите на меня всего! — И молодой человек с гордостью поднялся. — Разве я не такой же человек, как всякий другой? Выслушайте меня, мистер Уилсон! Мой отец был одним из джентльменов Кентукки; он, по-видимому, находил, что я не стою расходов, необходимых для того, чтобы избавить меня от продажи после его смерти, вместе с его собаками и лошадьми. Я видел, как моя мать была выстав­лена на аукционе со своими семерыми детьми. Все они на ее глазах были проданы один за другим, и проданы разным лицам. Я был самый младший; она упала на колени перед старым хозяином, умоляя продать ее вместе со мной, чтоб у нее оставался хоть один ребенок; он ударом ноги оттолкнул ее. Я видел это и слышал ее рыдания и крики в то время, как меня привязывали к седлу лошади, чтобы отвести к но­вому хозяину.

— И потом?

Мой хозяин стал торговаться снова с другим покуп­щиком и приобрел мою старшую сестру. Это была честная и благочестивая девушка, принадлежавшая к секте баптистов, и такая же красавица, какою была моя бедная мать; Она получила хорошее воспитание; ее манеры были изысканы. Сначала я радовался тому, что хозяин купил ее. Я имел, по крайней мере, около себя любимое существо; но вскоре мне пришлось горько пожалеть об этом. Я услышал через дверь звук ударов кнута, которым били мою сестру; каждый из них, казалось, падал на мое обнаженное сердце, и я ничем не мог помочь ей! Ее били кнутом, сэр, за то, что она хотела вести честную и христианскую жизнь, недозволенную невольнице. Наконец, я видел, как она, закованная, смешалась со стадом, которое один торговец уводил в Новый Орлеан, и с тех пор я ничего не знаю о ней… Я рос долгие-долгие годы без отца, без матери, без сестры; у меня не было ни одного живого существа, которое обращалось бы со мной иначе, чем с соба­кой; кнут, ругательства, голод — вот вся моя жизнь. Да, сэр, я так жестоко страдал от голода, что считал себя счастливым, когда мог поднимать те кости, которые бросали собакам; и между тем, как ни был я мал, не голод и не кнут заставляли меня проводить в слезах долгие бессонные ночи. Нет, я пла­кал по своей матери, по сестрам; я плакал потому, что не было ни одного сердца на земле, которое бы любило меня. Я никогда не знал, что такое мир и счастье. Никогда не слышал я ни одного ласкового слова до того дня, как я стал работать на вашей фабрике. Мистер Уилсон, вы были добры ко мне, вы поощряли меня учиться грамоте, старались помочь мне выбиться из моего униженного состояния; Бог видит, как я благодарен вам за это. Вот тогда-то я встретил мою жену. Вы знаете ее, знаете, как она прекрасна. Когда я узнал, что она любит меня, и мы женились, я едва мог верить, что я еще на земле. Так я был счастлив. Она так же добра, как и прекрасна. Но слушайте, это не все. Хозяин мой отрывает меня от моего дела, от всех, кого я любил, и вот я — в грязи! За то, говорит он, что я забыл, кто я, и для того, чтобы доказать мне, что я не что иное, как негр! Чтобы переполнить меру моего терпения, он становится, наконец, между мною и женою, велит мне отказаться от нее и жить с другой. И все это позволяют ему делать ваши законы, попирая законы Бога и совести. Посмотрите, мистер Уилсон, из всех этих низких фактов, разбивших сердце моей матери, сестер, моей жены и мое собственное, нет ни одного, которое не допускалось бывашимизаконами. Это-то вы называете законами моей роди­ны! Итак, сэр, у меня нет родины, так же, как нет отца. Но у меня она будет. Все, о чем я прошувашустрану — это позволить мне оставить ее. И когда я достигну Канады, за­коны которой будут мне покровительствовать, Канада будет моей родиной, и я буду повиноваться ее законам. Но пусть не пробуют меня задержать, пусть остерегаются этого, пото­му что я доведен до отчаяния. За свободу я пролью послед­нюю каплю своей крови. Вы говорите, что это создали ваши отцы; если они имели на это право, то и у меня есть также свое право.

Говоря это, Джордж встал и заходил по комнате больши­ми шагами.

Эти жгучие речи, эти слезы, жесты отчаяния, молнии, вылетавшие из его глаз, вся эта ужасная, возмутительная драма победила последние сомнения того сердца, к которому Джордж обращался. Уилсон вынул из кармана большой жел­тый шелковый платок и усиленно тер им себе лицо. Наконец он вдруг разразился следующими словами:

— Черт их побери! Разве я не говорил всегда этого?.. Проклятые старые негодяи! Но я забываюсь, кажется; прости, Господи, мои проклятия! Итак, вперед, Джордж, вперед!.. Но осторожнее, дорогой мой; не убивайте никого, по крайней мере!.. Все-таки вы лучше сделаете, если не будете стрелять; во всяком случае, я никому ни на что не намекну… вы понима­ете!.. Где ваша жена, Джордж? — прибавил он, встав и начиная ходить по комнате.

— Она бежала, сэр; бежала со своим ребенком на руках; один Бог знает, где она теперь; она идет по направлению Полярной звезды, и кто знает, где мы встретимся, да и встре­тимся ли в этом мире?

— Возможно ли? Какой поразительный случай! Такая прекрасная семья!

— Лучшие господа могут задолжать, и законынашейстраны позволяют им вырывать ребенка от матери для уплаты своих долгов, — сказал Джордж.

— Хорошо, хорошо, — проговорил честный старик, ро­ясь в кармане: я, может быть, поступаю против своего убе­ждения, но яне хочупоступать по моему убеждению; возь­мите это, Джордж! — И, вынув из своего бумажника несколько банковых билетов, он протянул их молодому чело­веку.

— Нет, нет, дорогой сэр! — сказал Джордж. — Вы уж и так много сделали для меня, а это может вас затруднить. Я надеюсь, что у меня хватит денег для достижения цели моего путешествия.

— Нет, Джордж, вы не должны мне отказывать в этом. Деньги всегда полезны; их никогда не бывает слишком много, если только они добыты честным путем. Возьмите их; прошу вас, возьмите, дорогой мой!

— Я согласен, только с условием, что вы позволите мне потом возвратить их вам, — ответил Джордж, беря банко­вые билеты.

— Теперь скажите мне, сколько времени вы рассчитыва­ете путешествовать таким образом? Недолго и недалеко, на­деюсь? Вы хорошо играете свою роль, но она слишком смела. А этот слуга-негр — кто это?

— Один верный человек, который сумел год тому назад найти дорогу в Канаду. Там он узнал, что его хозяин так рассердился на него за побег, что приказал наказать кнутом его бедную старую мать. Он вернулся оттуда, чтобы утешить ее и попробовать увезти с собой.

— И ему это удалось?

— Нет еще; он все время бродил около плантации, где была его мать, не находя удобного случая. Теперь он сопро­вождает меня до Огайо, чтобы сдать меня друзьям, которые помогали ему при освобождении; потом он возвратится к ма­тери.

— Опасно, очень опасно, — сказал старик.

Джордж презрительно улыбнулся.

Старый джентльмен оглядел его с ног до головы с каким-то наивным удивлением.

— Джордж, — сказал он, — в вас произошло что-то необыкновенное; вы кажетесь совсем другим человеком.

— Ясвободентеперь! — ответил гордо Джордж. — Да, ни один человек не услышит больше от меня названия «хо­зяин». Ясвободен!

— Берегитесь, вас могут поймать!

— В могиле все люди одинаково свободны, мистер Уилсон, — ответил Джордж.

— Я поражен вашей смелостью! — возразил тот. — Остановиться здесь, в ближайшей таверне!

Это так смело, и эта таверна так близко, что никому это не придет в голову. Меня будут искать дальше; вы сами, сэр, не узнали меня. Хозяин Джима живет не в этом граф­стве; его не знают в этих местах, да кроме того уже бросили его искать, а меня никто не узнает по объявлению, не прав­да ли?

— Но знак на вашей руке?

Джордж снял перчатку и показал едва затянувшийся рубец.

— Это — последнее доказательство заботы господина Гарриса, — сказал он с презрением. — Две недели назад ему пришло к голову заклеймить меня, потому, говорил он, что он убежден, что я хочу убежать при первой возможности. Это оригинально, не правда ли? —сказал он, надевая пер­чатку.

— В самом деле, у меня кровь стынет в жилах, как по­думаю о вашем положении.

— Моя кровь была заморожена довольно времени, мис­тер Уилсон, — сказал Джордж, — зато теперь она кипит. Добрый мой господин, — продолжал он после минутного молчания, — когда я увидел, что вы узнали меня, я решил, что лучше сообщить вам все; я боялся, чтобы ваши изумлен­ные взгляды не выдали меня. Я отправлюсь завтра до рас­света; завтра вечером я надеюсь уснуть в штате Огайо. Я бу­ду ездить днем, буду останавливаться в лучших гостиницах, садиться за общий стол с джентльменами страны. Прощайте же; если вы узнаете, что я схвачен, знайте, что я мертв.

— И, стоя твердо, как утес, Джордж протянул руку с таким видом, как это мог сделать любой князь. Добродушный ма­ленький старичок от всего сердца пожал ее и, после новых увещаний быть осторожным, взял свой зонтик и удалился нерешительным шагом. Джордж стоял с задумчивым видом и глядел на дверь, когда старик затворил ее.

Вдруг какая-то мысль пробежала в его уме, он бросился за ним и крикнул:

— Мистер Уилсон, еще одно слово, прошу вас!

— Уилсон вернулся, и Джордж, снова заперев дверь, с ми­нуту стоял в нерешительности, опустив глаза. Наконец он поднял голову, как бы сделав над собой усилие.

— Мистер Уилсон, вы поступили со мной, как христиа­нин; я хотел просить вас оказать мне последнюю христиан­скую милость.

— Что такое?

То, что вы мне сказали, верно; я могу подвергнуться ужасной участи. В этой стране нет ни одной души, которую огорчила бы моя смерть, — сказал он прерывающимся голо­сом. — Меня бросят на живодерню и зароют, как собаку, и на другой день никто не будет думать об этом, никто, кроме моей бедной жены! Бедная, милая душа, она будет горевать и скорбеть! Если бы вы были так добры, мистер Уилсон, доставить ей эту булавку. Бедное дитя, она подарила мне ее на Рождество… Отдайте это ей и скажите, что я любил ее до последнего вздоха. Вы мне обещаете? — спросил он серь­езно.

— Да, конечно, бедный мальчик, — ответил старик, взяв булавку, с дрожанием в голосе и с глазами, полными слез.

— Передайте ей, — продолжал Джордж, — мое по­следнее желание — чтобы она дошла до Канады, если только будет возможно. Пусть ее не останавливает мысль, что хо­зяйка ее добра, что сама она привязана к плантации мистера Шелби, пусть она не возвращается назад: рабство может привести только к несчастью. Скажите ей, чтобы она сделала из нашего сына свободного человека; тогда ему не придется страдать, как страдал я. Вы скажете ей все, мистер Уилсон, не правда ли?

— Да, я вам обещаю это, но надеюсь, что вы не умрете: будьте смелее, вы храбрый человек. Вверьтесь Богу, Джордж; мне хотелось бы знать, что вы в безопасности; я желал бы этого от всего сердца.

— Есть ли Бог, на Которого я мог бы надеяться?

— О! Не говорите так, мой друг! — воскликнул старик со слезами в голосе. — Особенно не думайте так. Бог есть. Престол Его основан на милосердии и справедливости. Бог есть, Джордж; верьте в Него, надейтесь, и Он вам поможет, я уверен. День справедливости наступит, если не на этом свете, так на том.

Вера и доброта, с которыми были произнесены эти слова, придали необыкновенное величие и убедительность просто­душному старику. Джордж, возбужденно шагавший по ком­нате, невольно остановился и с минуту стоял задумчиво, по­том он тихо сказал:

— Благодарю вас за эти слова;яих не забуду.