Неделя за неделей проходила в доме Сен-Клера. Волны жизни сомкнулись и катились обычным потоком над местом, где погрузился утлый челнок маленькой жизни. Как холодна и неумолима жестокая действительность, движущая нами и по­пирающая без милосердия наши самые дорогие чувства! Надо есть, пить, спать, просыпаться, покупать, продавать, спраши­вать, отвечать на вопросы, одним словом — делать тысячи вещей, к которым потерян всякий интерес. Механическая привычка жить остается и после того, как жизнь утратила смысл.

Вся жизнь и надежды Сен-Клера были бессознательно сосредоточены вокруг его ребенка. Для Евы он заботился о своем состоянии; в зависимости от Евы он распределял свое время. Покупки, перемены, украшения — все рассчитыва­лось для нее, и желание удовлетворить ее вкусы в течение целого ряда лет стало его привычной заботой; когда она ис­чезла, ничто более не казалось ему достойным внимания.

Между тем существует другая жизнь, сосредоточенная в сердце человека и придающая бессмысленному чередованию дней и ночей, из которого состоит наше земное существова­ние, таинственную и невыразимую прелесть. И Сен-Клер знал это. Часто в часы одиночества ему слышался нежный детский голосок, звавший его с неба… Он видел маленькую ручку, указывавшую ему путь туда… Но горе тяжелым кош­маром давило его, парализовало его волю. Это была одна из тех избранных натур, которые инстинктом понимают смысл религии яснее и лучше, чем многие набожные христиане. Дар ценить и чувствовать самые тонкие оттенки нравственной жизни, по-видимому, часто свойствен людям, наиболее рав­нодушным к религии. Мур, Байрон, Гете часто высказывали мысли, полные более нравственного чувства, чем люди, всю жизнь им руководившиеся. Для таких людей пренебрежение к религии — ужасная измена, смертный грех.

Сен-Клер никогда не руководился в своих поступках религиозными правилами, но его чуткая душа инстинктивно внушала ему ясный взгляд на требования христианства; он так хорошо понимал, чего потребовала бы от него совесть, если бы он наложил на себя узы христианина, что одна уже эта мысль заставляла его отступать от них. Такова уже непосле­довательность человеческого ума, особенно в области идеала, что он предпочитает вовсе не касаться известных вещей, чем, взявшись за них, испытать неудачу.

Между тем Сен-Клер во многих отношениях значительно изменился. Он искренно и внимательно читал Библию своей маленькой Евы, смотрел более трезво и разумно на свое отношение к невольникам, испытывая крайнее неудовлетворе­ние своим прошлым и настоящим образом действий.

Вскоре по его возвращении в Новый Орлеан он приступил к необходимым приготовлениям для освобождения Тома, ко­торому хотел дать вольную, как только окончатся все нужные формальности. С каждым днем он все более привязывался к этому верному слуге. Никто на свете так живо не напоминал ему его Еву. Он желал постоянно видеть его возле себя; замкнутый и сдержанный со всеми, он высказывал Тому свои заветные мысли. Никто не удивился бы этому, видя выраже­ние нежности и преданности, с каким Том повсюду следил за своим господином.

— Ну вот, Том, — сказал Сен-Клер на другой день после того, как начал свои хлопоты. — Я сделаю тебя сво­бодным человеком; готовь свой чемодан и собирайся ехать в Кентукки.

Луч радости, осветивший лицо Тома, и его восторженное восклицание с поднятыми к небу руками «Благословенно имя Господне!» глубоко огорчили Сен-Клера. Ему не понравилась эта готовность Тома оставить его.

— Тебе вовсе не было дурно у меня, — сухо заметил он, — чтобы так уж радоваться.

— Нет, нет, хозяин, не то: быть свободным челове­ком — вот что меня радует.

— А ты не думаешь, Том, что тебе здесь было лучше, чем если бы ты был свободен?

— Конечно, нет, масса Сен-Клер! — с неожиданной энергией воскликнул Том. — Конечно, нет!

— Но ведь ты не мог бы заработать своим трудом ни такой одежды, ни такой пищи, ни всех тех удобств, какими пользовался у меня…

— Я знаю все это, хозяин. Хозяин был слишком добр ко мне, но я предпочел бы иметь свою собственную одежду, простую хижину и все остальное самое простое, чем иметь лучшее, принадлежащее другим. Я думаю, что это естествен­но, хозяин.

— Я думаю так же, Том; итак, через месяц или около того ты уйдешь и покинешь меня, — не без грусти прибавил Сен-Клер. — Впрочем, кто бы мог упрекнуть тебя за это? — сказал он веселее и, встав, начал ходить по комнате.

— Хозяин не должен беспокоиться, — ответил Том. — Я не покину хозяина в горе и останусь, пока я нужен хозяину и могу принести ему какую-нибудь пользу.

— Пока я в горе, Том! — сказал Сен-Клер грустно глядя в окно. — Когда же кончится мое горе?

— Когда хозяин сделается христианином.

— И ты в самом деле хочешь остаться до того време­ни? — спросил Сен-Клер, обернувшись с улыбкой. — Ах, Том, — прибавил он, кладя ему руку на плечо, — как ты простодушен и кроток! Я не хочу тебя задерживать так долго: возвращайся к своей жене и детям и кланяйся им от меня.

— Я верю, что этот день придет, — торжественно отве­тил бедный Том со слезами на глазах. — Господь готовит для хозяина особое дело.

— Дело? Скажи, какого рода дело? Я слушаю.

— Если такой невежественный бедняк, как я, может трудиться для Господа, то масса Сен-Клер, такой образованный, у которого столько друзей и богатств, сколько он может сде­лать для Господа?

Том, ты, кажется, думаешь, что Бог нуждается в том, чтобы для Него много делали? — улыбаясь, спросил Сен-Клер.

— Мы трудимся для Господа, когда делаем добро Его созданиям, — пояснил Том.

— Вот это хорошо, Том; получше проповедей еписко­па Б., клянусь в этом, — сказал Сен-Клер.

Разговор был прерван приездом гостей.

Мари Сен-Клер чувствовала утрату Евы настолько глу­боко, как это допускала ее натура; она обладала талантом переносить на других тяжесть своих собственных страданий, и окружавшие ее слуги вдвойне горевали о своей молодой госпоже, приветливые слова и кроткое заступничество кото­рой часто смягчали для них эгоистическую требовательность ее матери. В особенности бедная Мамми горько оплакивала это дорогое существо, бывшее ее единственным утешением с тех пор, как она была оторвана от своей семьи. Она плакала день и ночь и от неутешного горя утратила свое обычное проворство и ловкость в уходе за госпожою, навлекая на свою беззащитную голову целый поток упреков и брани.

Мисс Офелия также глубоко чувствовала эту потерю; но в ее благородном и добром сердце горе приносило семена для лучшей и вечной жизни. Более кроткая и снисходительная, чем прежде, она стала менее требовательна, хотя и не менее усердна в исполнении всех своих обязанностей, как будто недаром заглянула в глубину своего сердца. Воспитание Топ­си, основанное на изучении Библии, интересовало ее больше всего; она не избегала более ее прикосновений и не испыты­вала прежнего плохо скрытого отвращения. Теперь она смо­трела на нее сквозь призму милосердия Евы и в маленькой негритянке видела только бессмертную душу, которую ей поручено Богом вести к добродетели и славе небесной. Топси не сразу сделалась святой, но жизнь и смерть Евы произвели в ней заметную перемену. Вместо ее упрямого равнодушия появились чувствительность, надежда, добрые намерения, а ее стремления к добру, хотя порывистые и неопределенные, возобновлялись постоянно.

Однажды, когда мисс Офелия велела позвать Топси, Ро­за увидела, что та что-то спрятала на груди.

— Что ты делаешь, негодная? Ты что-нибудь украла, уж наверно! — повелительно сказала Роза, хватая ее за руку.

— Оставьте меня, мисс Роза, — ответила Топси, выры­ваясь от нее, — это вас не касается.

— Без разговоров, пожалуйста! Я видела, что ты спря­тала что-то… Я знаю твои штуки.

И Роза возобновила попытки завладеть предметом, кото­рый Топси только что засунула за пазуху; девочка отбива­лась, как бешеная, мужественно защищая то, что считала своим правом. Их крики и шум скоро привлекли Сен-Клера и мисс Офелию.

— Она что-то украла! — объяснила Роза.

— Неправда! — кричала Топси, громко рыдая.

— Дай мне то, что ты прячешь, что бы это ни было, — твердо сказала мисс Офелия.

Топси колебалась; но, после вторичного приказания она вытащила из-за пазухи маленький сверток, засунутый в ста­рый чулок.

Мисс Офелия вынула оттуда книжечку, содержавшую стих из Священного Писания на каждый день в году, кото­рую Ева подарила Топси; затем, в бумажке, оказался локон, подаренный в памятный день последнего прощания Евы с прислугой.

Сен-Клер был очень растроган при виде этой книжечки, обернутой в длинную креповую ленту, взятую от погребаль­ных покровов.

— Зачем ты обернула этим книжечку? — спросил Сен—Клер, не выпуская из рук крепа.

— Потому что… потому что это была лента мисс Евы. О, прошу вас, не отнимайте ее у меня!

И, опустившись на пол, Топси накрыла голову передни­ком и снова начала рыдать.

Все это вместе — старый кончик чулка, черный креп, книжечка, локон белокурых волос и отчаяние Топси было странным смешением трогательного и комического. Сен-Клер улыбнулся, но на глазах у него стояли слезы, когда он сказал девочке:

— Ну, полно! Не плачь! У тебя ничего не отнимут.

Собрав наскоро сокровища Топси, он положил их ей на колени и вместе с мисс Офелией ушел в гостиную.

— Право, я думаю, что из нее можно что-нибудь сде­лать, — сказал он, жестом указывая на Топси, оставшуюся позади. — Сердце, способное испытывать глубокое горе, до­ступно и для добра. Попробуйте, постарайтесь сделать из нее что-нибудь.

— Этот ребенок уже во многом изменился к лучшему, — ответила мисс Офелия, — и подает хорошие надежды. Но, Огюстен, — прибавила она, кладя руку на руку Сен-Кле­ра, — позвольте задать вам один вопрос: кому она принад­лежит, вам или мне?

— Ведь я подарил ее вам, — сказал Сен-Клер.

— Да, но только на словах. Я желала бы, чтобы она принадлежала мне формально.

— Фи, кузина! — воскликнул Огюстен. — Что подума­ют аболиционисты? Им придется назначить пост для искуп­ления вашего греха, если вы сделаетесь рабовладелицей.

— Все равно, я желаю владеть ею по закону, отвезти в свободные штаты и там дать ей вольную; иначе все, что я для нее делаю, пропадет даром.

— Кузина! Ужасно делать зло с тем, чтобы из него вы­шло добро! Невозможно поощрять это!

— Не шутя, потолкуем хорошенько, — сказала мисс Офелия. — Бесполезно вкладывать семена добродетели в сердце ребенка, если в то же время я не могу избавить его от случайностей и превратностей судьбы, какие влечет за со­бою рабство. Если вы в самом деле хотите, чтобы я оставила ее при себе, передайте мне ее актом, составьте дарственную запись.

— Хорошо, хорошо, — подтвердил Сен-Клер, — я это сделаю.

И, усевшись, он развернул газету.

— Но я желаю, чтобы вы это сделали немедленно.

— Почему вы так спешите?

— Потому что не следует откладывать исполнения хоро­ших намерений. Вот бумага, перо и чернила — пишите.

Сен-Клер, подобно большинству людей его характера, искренне ненавидел настоящее время глаголов, выражающих действие; настойчивость мисс Офелии немного раздражала его.

— Что с вами наконец? Разве вам не достаточно моего слова? Вы пристаете ко мне? Можно подумать, что вы на­учились у евреев такой настойчивости.

— Я хочу обеспечить свои права. Если бы вы умерли или разорились, Топси продадут с молотка, несмотря на мои уве­рения.

— Удивительная предусмотрительность! Хорошо, раз я попал в руки янки, больше нечего делать, как покориться.

И Сен-Клер, хорошо зная формы деловых бумаг, быстро написал дарственную, скрепив ее своей подписью огромными буквами с великолепным росчерком.

— Ну вот, надеюсь, это ясно, госпожа вермонтка? — сказал он, передавая ей бумагу.

— Вы очень любезный человек, но разве не нужна еще подпись свидетеля?

— Ах, черт возьми! Да!.. Мари, — сказал он, открывая дверь в комнату жены, — кузина желает иметь ваш авто­граф, напишите ваше имя на этой бумаге.

— Что это такое? — спросила Мари, пробегая ее глаза­ми. — Какая странная мысль! Я считала кузину слишком благочестивой, чтобы делать такие ужасные приобрете­ния, — прибавила она, равнодушно подписываясь. — Но ес­ли пришла такая фантазия, пусть будет, как она хочет.

— Ну, теперь наконец она ваша телом и душой, — ска­зал Сен-Клер, подавая ей бумагу.

— Не более, чем прежде, — возразила мисс Офелия, — один Бог имеет право отдать мне ее, но отныне я могу, по крайней мере, заботиться о ней.

— В таком случае, — сказал Сен-Клер, — она ваша на основании закона.

Сказав это, он вернулся в гостиную, чтобы снова принять­ся за чтение. Мисс Офелия, не особенно любившая общество Мари, последовала за ним, спрятав в надежное место драго­ценную бумагу.

— Огюстен, — внезапно проговорила она, отрываясь от своего вязанья, — сделали ли вы какие-нибудь распоряже­ния относительно невольников на случай вашей смерти?

— Нет, — ответил Сен-Клер, продолжая читать.

— В таком случае крайняя снисходительность вашего обращения с ними может быть для них пагубной.

Сен-Клер часто сам думал об этом; тем не менее он от­ветил небрежно:

— Я намерен скоро позаботиться о них.

— Когда же? — снова спросила мисс Офелия.

— Ах, да… на этих днях.

— А если вы умрете раньше, чем успеете это сделать?

— Что за мысли приходят вам в голову, кузина? — ска­зал Сен-Клер, положив газету и глядя на нее. — Разве вы замечаете во мне какие-нибудь признаки желтой лихорадки или холеры? Почему вы так усердно заботитесь о том, что будет после моей смерти?

— Смерть может явиться совершенно внезапно, — отве­тила мисс Офелия.

Желая положить конец неприятному разговору, Сен-Клер встал, положил газету и вышел на веранду. Он механически повторял слово«смерть»и, опершись на перила, смотрел на поднимавшуюся и падавшую воду фонтана; цветы и деревья во дворе представлялись ему точно сквозь колеблющуюся дымку тумана, а столь обычное на устах у всех, но всегда грозное слово «смерть» постоянно повторялось в его уме. «Странное дело! — говорил он себе. — Существует такое слово, и мы можем забывать об этом; сегодня мы полны жизни и красоты, волны надежд, желаний, потребностей, а завтра — можем исчезнуть вполне, исчезнуть навсегда!»

Был теплый золотистый вечер. Перейдя на другой конец веранды, Сен-Клер увидел Тома, поглощенного чтением Би­блии; водя пальцем от слова к слову, он читал шепотом с глубокой серьезностью.

— Хочешь, я почитаю тебе, Том? — спросил Сен-Клер, садясь возле него.

— Если угодно хозяину! — ответил Том с благодарным видом. — Когда хозяин читает, я понимаю гораздо лучше.

Сен-Клер взял книгу и, взглянув на открытую страницу, стал читать один из отрывков, отмеченных тяжелой рукой Тома.

«Когда же придет Сын Человеческий во славе своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов».

Сен-Клер читал оживленным тоном до тех пор, пока до­шел до следующих стихов:

«Тогда скажет Он тем, которые по левую сторону: “идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня”. Тогда и они скажут Ему в ответ: “Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?” Тогда скажет им в ответ: “истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из малых сих меньших, то не сделали Мне”»[34].

Последний стих, казалось, поразил Сен-Клера, он перечел его два раза; во второй раз он читал медленно, как бы взве­шивая каждое слово.

— Том, — сказал он, — эти люди, которых Христос осуждает так строго, кажется, совершенно такие же, как я. Они пользовались спокойной, легкой и почетной жизнью, не заботясь о том, страдали ли их братья от голода и жажды, были они больны или в темнице.

Том молчал. Сен-Клер встал и задумчиво ходил взад и вперед по веранде, поглощенный размышлением. Его сосре­доточенность была так велика, что Том два раза должен был ему напомнить, что колокол прозвонил к чаю.

Сен-Клер был рассеян и задумчив все время, пока сидели за столом. После чая он, Мари и мисс Офелия молча пере­шли в гостиную.

Мари прилегла на диване, окруженном от москитов шел­ковым пологом, и вскоре крепко уснула; мисс Офелия молча вязала, а Сен-Клер, сидя за фортепиано, импровизировал в нежном и грустном тоне. По-видимому, он был погружен в глубокую мечтательность, и музыка как будто передавала его внутренний монолог. Через минуту он открыл ящик, вынул старую, пожелтевшую от времени нотную тетрадь и стал ее перелистывать.

— Посмотрите, — сказал он мисс Офелии, — это одна из книг моей матери, и вот ее почерк; посмотрите, — она сама переписала и аранжировала это для фортепиано из «Ре­квиема» Моцарта.

Мисс Офелия подошла.

— Она часто пела эту вещь; мне кажется, что я и теперь еще слышу ее голос.

И, взяв несколько торжественных аккордов, он запелстаринный латинскийгимн «Dies irae»(День гнева).

Том, сидевший на веранде, подошел к двери, привлечен­ный этой величественной мелодией. Он весь превратился в слух, и, хотя слова были ему непонятны, музыка, которой Сен-Клер умел придать выражение, в особенности в трога­тельных местах, по-видимому, сильно действовала на него. Он был бы растроган еще более, если бы знал смысл пре­красных слов:

Recordare, fesu pie,

Quod sum causa tuae viae.

Ne me perdas, ilia die Querens me sedisti lassus,

Redemisti crucem passus.

Tantus labor non sit cassus[35]

Сен-Клер вкладывал в слова глубокое и трогательное выражение; тень, окутывавшая протекшие годы, как будто рассеялась, и ему казалось, что он вторит пению своей матери. Голос и инструмент были как бы живыми, изливая звучные мелодии, которые вдохновенная душа Моцарта создала впер­вые, как «Реквием» на своих собственных похоронах.

Кончив петь, Сен-Клер сидел несколько минут, склонив голову на руки; потом он быстро заходил по комнате.

— Какая это удивительная идея, Страшного суда! — воскликнул он. — Исправление несправедливости всех веков, решение всех нравственных задач высшей мудростью! Какая чудная и величественная картина!

— И страшная в то же время, — прибавила мисс Офелия.

— Для меня, по крайней мере, — проговорил Сен-Клер, останавливаясь в задумчивости. — Сегодня после обеда я читал Тому главу евангелиста Матфея, где говорится об этом, и был поражен. Обыкновенно думают, что люди будут ли­шены небес за совершение великих преступлений; нет, их осудят за то, что они не делают положительного добра, а в этом-то и заключается великое зло.

— Конечно, — сказала мисс Офелия, — не делать до­бра значит делать зло.

— О, — с глубоким чувством произнес Сен-Клер, как бы говоря сам с собой, — но что же скажут о тех, которых сердце, воспитание и общественные нужды тщетно призыва­ли к служению возвышенным целям и которые, в силу при­вычки, остались безучастными зрителями борьбы, страданий и несправедливостей, тогда как могли бы трудиться и облег­чать их.

— Я посоветовала бы им раскаяться и немедленно при­няться за дело, — ответила мисс Офелия.

Вы всегда идете прямо к цели! — воскликнул Сен-Клер, не скрывая улыбки. — Вы никогда не дадите мне минуты для общих соображений, кузина, постоянно останав­ливая меня перед настоящим моментом; у вас всегда наготове это вечное «теперь».

— «Теперь» — это единственный момент, с которым я имею дело.

— Милая маленькая Ева! Бедное дитя! Ее чистая детская душа мечтала, чтобы я взялся за доброе дело.

Со времени смерти Евы он первый раз заговорил о ней и про­изнес эти слова с заметным, хотя и сдержанным волнением.

— Мое понимание христианства таково, — продолжал он, — я не могу представить себе, как человек может после­довательно исповедовать его, не сопротивляясь всеми силами чудовищной системе несправедливостей, лежащей в основе нашего общества; если нужно, он должен жертвовать собою, погибнуть в борьбе. Я не мог бы поступить иначе, хотя знаю многих весьма просвещенных и искренних христиан, которые смотрят на вещи совершенно иначе. Признаюсь вам, что бе­зучастие религиозных людей, их равнодушное отношение к беззакониям, приводившим меня в ужас, всего более содей­ствовало моему неверию.

— Если вы все это знаете, почему же сами не исполня­ете? — сказала мисс Офелия.

— Потому что моя доброта не идет дальше того, чтобы, растянувшись на диване, проклинать всех за то, что они не праведники и не мученики. Вы знаете — очень легко обре­кать других на мученичество.

— Итак, теперь вы будете действовать иначе?

— Одному Богу известно будущее, — ответил Сен-Клер. — У меня больше мужества, чем прежде, потому что я все потерял, а когда нечего терять, то можно подвергаться всякому риску.

— Что же вы будете делать?

— Я хотел бы исполнить мой долг по отношению к бед­ным и униженным. Прежде всего я займусь своими собствен­ными слугами, которыми я пренебрегал до сих пор. А быть может, со временем мне удастся что-нибудь сделать для це­лого сословия рабов, чтобы вывести мою страну из позорного и ложного положения, в каком она находится перед лицом цивилизованных наций.

— Вы считаете возможным, чтобы нация когда-нибудь добровольно освободила рабов? — спросила мисс Офелия.

— Не знаю. В нашем веке происходят великие вещи. На свете встречаются иногда примеры героизма и бескорыстия. Венгерские дворяне освобождают миллионы рабов ценою ве­личайших жертв; быть может, и среди нас найдутся велико­душные умы, способные сделать то же самое?

— Трудно этому поверить, — сказала мисс Офелия.

— Но, если предположить, — продолжал Сен-Клер, — что их освободили бы завтра, кто будет воспитывать эти миллионы людей и учить их пользоваться своей свободой? У нас они немногого достигнут. Мы сами слишком ленивы и непрактичны, чтобы привить им трудолюбие и энергию, ко­торые одни только могут сделать из них настоящих людей. Им придется отправиться на Север, где труд в почете и со­ставляет общую для всех привычку. Но скажите мне — до­статочно ли в ваших северных штатах христианской филан­тропии, чтобы взять на себя все дело их воспитания? Вы отправляете тысячи долларов иностранным миссионерам, но захотите ли вы принять наших язычников, когда они явятся в ваши города и деревни? Захотите ли вы отдать свое время, мысли и деньги, чтобы поднять их до уровня христианской цивилизации? Вот что я желал бы знать. Согласитесь ли вы приспособить их к новой жизни, если мы дадим им свободу? Сколько семейств найдется в вашем городе, которые захотели бы принять к себе негра или негритянку, чтобы обучить и постараться сделать их христианами? Много ли найдется ком­мерсантов или промышленников, которые приняли бы к себе Адольфа в приказчики? Или, если бы я пожелал поместить Джейн и Розу в школу, много ли найдется таких школ в северных штатах, которые согласились бы взять их? Во мно­гих ли семьях дали бы им кров и стол? А между тем они так же белы, как и большинство американок. Видите ли, кузина, я желаю только справедливости; мы находимся в тя­желом положении: мы более наглядно притесняем негров, но антихристианские предрассудки северян гнетут их, пожалуй, не менее жестоко.

— Да, это верно, кузен. Признаюсь, я сама разделяла те же преступные предрассудки, пока не поняла, что мой долг — преодолеть их. Но, кажется, я этого достигла; и я знаю, что на Севере есть много прекрасных людей, которым стоит только указать, что это их долг, и они сделают то же самое. Несомненно, гораздо самоотверженнее принимать язычников к себе, чем отправлять к ним миссионеров, однако я думаю, что мы были бы способны на это.

— Вы, Офелия, вы это сделали бы, я знаю. Я хотел бы видеть — чего бы вы не сделали из любви к долгу?

— О, нет! Я вовсе не так добродетельна, — сказала мисс Офелия. — Другие поступили бы так же, если бы смо­трели на вещи, как я. Я намерена взять с собой Топси, когда поеду в Новую Англию. Сначала у нас очень удивятся этому, но затем согласятся со мною. Впрочем, на Севере немало людей поступают именно так, как вы говорите.

— Но это ничтожное меньшинство, и вы заговорите ина­че, когда мы начнем освобождать наших невольников.

Мисс Офелия ничего не ответила, и на минуту воцарилось молчание. Грустное и мечтательное выражение появилось на лице Сен-Клера.

— Не знаю, почему, сегодня вечером я все думаю о моей матери, — произнес он. — Я испытываю нечто странное: мне кажется, что я чувствую ее возле себя, я припоминаю все, что она обыкновенно говорила… Что заставляет нас ино­гда так живо переноситься в прошлое?

Пройдясь несколько раз по комнате, он прибавил:

— Выйду немного погулять, узнаю вечерние новости.

И, взяв шляпу, он вышел.

Том следовал за ним до ворот двора и спросил — не должен ли он проводить его?

— Нет, друг мой, — сказал Сен-Клер, — я вернусь че­рез час.

Том уселся на веранде. Был чудный лунный вечер. Он смотрел на вздымавшуюся струю фонтана и прислушивался к его журчанию. Том думал о своих домашних, о том, что он скоро будет свободным человеком и может вернуться к ним, когда захочет, о том, как он будет работать для выкупа своей жены и детей… Не без некоторого удовольствия ощупывал он свои сильные, мускулистые руки, говоря себе, что вскоре они будут принадлежать ему самому, рассчитывал, какие услуги они могут еще оказать ему для освобождения семьи. Затем он вспомнил своего благородного господина и, как всегда, помо­лился за него, затем — Еву, которую он представлял себе среди ангелов, и на минуту ему показалось, будто он видит ее светлое личико и золотистые волосы в струе фонтана. Неза­метно он задремал и видел во сне, что она пришла к нему, прыгая, по обыкновению, с венком из жасмина на голове и блестящими от удовольствия глазками, но вдруг она предста­вилась ему точно выходящей из земли, бледной, с глазами, сиявшими небесным блеском, и головкой, окруженной золотым ореолом. Внезапно видение исчезло, Том проснулся и вскочил от сильного стука и шума голосов у ворот.

Он побежал отворять их. Несколько человек, тяжело сту­пая, несли на носилках тело, завернутое в плащ. Свет от их фонаря падал прямо на лицо, и у Тома вырвался испуганный крик ужаса и отчаяния, разнесшийся по всем комнатам и долетевший до гостиной, где еще вязала мисс Офелия.

Сен-Клер зашел в кафе, чтобы прочесть вечерние газеты. Пока он читал, между двумя полупьяными посетителями за­вязалась драка. Сен-Клер с каким-то другим господином бросились их разнимать, и Огюстен получил смертельный удар в бок охотничьим ножом, который он пытался вырвать у одного из дравшихся.

Дом наполнился криками и стонами; невольники в отчая­нии рвали на себе волосы; одни катались по земле, другие бегали вне себя по всем направлениям и громко плакали. Том и мисс Офелия одни только, по-видимому, сохранили неко­торое присутствие духа, так как у Мари сделалась истерика. По указанию мисс Офелии, наскоро приготовили один из диванов в гостиной и положили туда тело Сен-Клера. От боли и потери крови он находился в глубоком обмороке. При­дя в себя, благодаря уходу кузины, он полуоткрыл глаза, обвел умирающим взглядом окружающих и под конец оста­новил глаза на портрете своей матери.

Прибывший врач исследовал рану, и по выражению его лица видно было, что надежды нет никакой. Тем не менее, с помощью мисс Офелии и Тома, он сделал перевязку, среди криков, рыданий и стонов невольников, толпившихся у дверей и окон веранды.

— Надо удалить всех этих людей, — сказал врач, — потому что всякое беспокойство смертельно для больного.

Сен-Клер открыл глаза и пристально смотрел на огорчен­ных людей, которых доктор и мисс Офелия старались удалить из комнаты.

— Бедные создания! — прошептал он, и выражение горького упрека себе промелькнуло на его лице.

Адольф отказался уйти. Ужас совершенно лишил его присутствия духа, он бросился на пол, и его нельзя было заста­вить подняться. Другие уступили настоятельным просьбам мисс Офелии, которая объяснила, что жизнь их господина зависит от их послушания и тишины.

Сен-Клер лишь с трудом мог говорить. Глаза его были закрыты, но по лицу видно было, что он очень страдает. Через несколько времени он положил руку на руку Тома, стоявшего на коленях возле него, и сказал:

— Том, бедный мой!..

— Что, хозяин? — серьезно спросил Том.

— Я умираю, — сказал Сен-Клер, пожимая ему ру­ку, — молись.

— Не желаете ли позвать священника? — спросил доктор. Сен-Клер быстро сделал отрицательный знак. Потом он еще настоятельнее повторил Тому:

— Молись!

Том молился. Он с жаром молился от всего сердца за эту душу, готовившуюся отлететь, за эту душу, которая как будто тоскливо смотрела на него большими голубыми задумчивыми глазами. Том не мог сдерживать рыданий.

Когда он кончил молиться, Сен-Клер взял его руку и глядел на него, не произнося ни слова. Затем он закрыл глаза, продолжая держать его руку в своей; таким образом, у порога вечности, белая и черная рука сжимали друг друга с одинаковой любовью. Время от времени он тихо шептал, как бы про себя, слова вчерашнего гимна:

Recordare, Jesu pie…

Ne me perdas… ilia die

Quaerens me… sedisti lassus…

Очевидно, слова эти повторялись у него в уме, как слова мольбы, обращенной к бесконечному милосердию. Губы его слабо шевелились, и слова отрывисто срывались с них.

— Он бредит, — сказал врач.

— Нет, он наконец возвращается к пристани, — с энер­гией сказал Сен-Клер. — Наконец! Наконец!

Это усилие истощило его. Мертвенная бледность покрыла его лицо, а вместе с нею появилось и прекрасное выражение спокойствия, точно у засыпающего усталого ребенка, как бы навеянное крылами ангела.

Так прошло несколько минут; видно было, что смерть уже прикасается к нему своей властной рукой. Но в тот момент, когда душа его готовилась отлететь, он открыл глаза, вдруг засиявшие радостным светом, и проговорил:

— Матушка!

И его не стало.